Вкус вечности

Холод сохраняет. Горечь сохраняет. Соль сохраняет. Смола сохраняет. Вся история человечества — это история попыток сохранить: мясо в соли, рыбу в дыму, плоды в сахаре, фараонов в смоле, святых в раках, любовь в письмах, лица в зеркалах. И все эти попытки кончаются одинаково. Соль разъедает. Дым горчит. Сахар бродит. Смола трескается. Зеркало темнеет.

Есть только один способ сохранить жизнь, подумала Виолетта. Её нельзя запереть снаружи. Её можно только принять внутрь.

Солнце поднялось над Альпами целиком. Стало тепло. Где-то под скалой, в лесу, проснулись птицы.

Виолетта спустилась в долину.

Дорога в Ампюи вела вниз по восточному склону, петлями, мимо фруктовых садов, где уже собрали абрикосы и теперь снимали поздние груши. Сады пахли сладко и немного пьяно: падалицей, осами, забродившим соком. Потом сады кончились, и начались виноградники.

Кот-роти в переводе значит «жареный склон». Никакое другое название не подошло бы ему лучше. Виноградники поднимаются здесь от самой Роны почти отвесно, с уклоном до шестидесяти процентов, на узких террасах, выложенных вручную из сухого камня. Лозу здесь сажали ещё римляне. Местные называют эти стены «шейе». Земля на террасах — выветренный сланец, чешуйчатый, серебристо-серый, с блёстками слюды. Он раскаляется под летним солнцем так, что обжигает ладонь, и отдаёт жар лозам ночью, как печь отдаёт тепло хлебу. Потому и вино здесь такое: тёмное, пряное, с дымком и фиалкой, словно в нём растворили сам камень.

Сбор урожая в этом году начался неделю назад. Утром по террасам уже карабкались сборщики с плетёными коробами за спиной, и над склонами стоял запах, от которого у Виолетты зашлось сердце: раздавленные ягоды, липкий сок, пот, табачный дым, разогретый сланец, кожура сиры, пахнущая чёрным перцем и чернилами.

Она остановила машину у подножия одной из самых старых террас, где лозы давно не обрабатывали и сухая кладка поросла мхом. Сланцевый мох рос прямо на камне, тонким тёмно-зелёным ковром, в трещинах между плитами. Виолетта знала: мох не имеет корней. Он пьёт то, что приносит ему дождь, и то, что отдаёт камень. За десятилетия он вбирает в себя сланец, слюду, железо, дымку виноградного сока, пыль с римских дорог. Мох — это память стены.

Она срезала несколько пластов серебряным серпом, аккуратно, от края, чтобы стена не заметила утраты, и уложила их в корзину поверх корней горечавки.

Выезжая из Ампюи, она проехала по главной улице мимо дома из светлого камня с зелёными ставнями и деревянной вывеской над воротами. На вывеске было написано: «Шабрие и сыновья. Виноделы с 1887 года». Во дворе стоял грузовик с открытым кузовом, и двое рабочих грузили в него ящики. Чуть в стороне, у ворот, стоял мотороллер.

Виолетта не остановилась. Она лишь сбавила скорость, проезжая мимо ворот, и глубоко вдохнула через открытое окно.

Натана там не было. Слишком рано. Но мотороллер был его. Она узнала запах бензина, дешёвого лосьона с синтетическим кедром и светлого табака с ванилью, пропитавших кожаное сиденье.

Она прибавила газу и поехала обратно, в горы.

Поместье называлось «Ле Шарм».

Название было двусмысленным, как всё, что осталось Виолетте от предков. По-французски «шарм» — это очарование, но в здешних горах так называют граб, дерево с серой, гладкой, словно мускулистой корой. Грабовая аллея вела к дому от старых ворот, и её не подстригали уже лет сорок. Ветви сплелись над дорогой в сплошной свод, и летом под ним стояли зелёные сумерки даже в полдень. Сейчас, в сентябре, листва начинала желтеть по краям, и в аллее пахло сырой корой, прелью и первыми опавшими листьями.

Дом построил в 1784 году правнук Этьена Дюбуа, разбогатевший на поставках лекарств для армии. Он задумывал его как летнее убежище от лионской жары и чумных поветрий: невысокий особняк из местного гранита с двускатной крышей, крытой каменными плитами-лозами, шесть комнат, кухня с очагом, где можно зажарить целого кабана, конюшня, амбар. А рядом с домом, соединённая с ним крытой галереей, стояла башня.

Башня была старше дома. Её построили ещё в пятнадцатом веке как сторожевую, на границе земель двух сеньоров, давно враждовавших из-за пастбищ. Круглая, в четыре этажа, из тёмного гранита, с узкими окнами-бойницами. Правнук Этьена купил её вместе с землёй и превратил в то, что в семье называли «кабинетом», а в чёрной книге — лабораторией.

Виолетта отперла тяжёлую дубовую дверь, окованную железом, и вошла.

Внизу было темно и холодно. Здесь, на первом этаже, пахло тем же, что и в погребе ресторана: камнем, плесенью, вином, сидром, яблоками, разложенными на деревянных решётках. Но стоило подняться по лестнице, и запахи менялись.