Перестроечная кувыркайка

Входная дверь

Но вернемся к появлению Несиделова в квартире Пряхина. Недавний продавец фальшивых колец от неожиданности встречи с покупателем прислонился к стене. Несиделов ступил через порог.

– Тогда я пойду? – сказала Алина, стоявшая рядом.

– Да-да, – кивнул Андрей и по коридору прошел в гостиную. Он опустился в кресло и укоризненно покачал головой. Антон Пряхин застыл в позе виноватого школьника, изучающего половицу.

– Э-хе-хе! – Несиделов постучал пальцами по подлокотнику кресла. – Что творим, что творим… В ваши-то годы! Вы что, дорогой мой, до пенсии собираетесь промышлять подобным образом? Глупое, опасное и малоприбыльное занятие.

По лицу Пряхина пробежала тень справедливой обиды.

– Почему малоприбыльное? Хотя, конечно… может быть, вы знаете лучше…

– Знаю, – вздохнул Несиделов с видом педагога, уставшего вдалбливать прописные истины в головы неуков. – Поставьте чайник. Что-то я проголодался.

«У кольца нет конца», – гласит народная мудрость. Но, изучая незнакомца, жующего хлеб с маслом и запивая его чаем, Пряхин впервые усомнился в непогрешимости коллективного разума. Благодарности от гостя он не ожидал, но где-то внутри забрезжила надежда – а вдруг пронесет? Ведь малый нагрянул без милиции.

Как потом рассказывал Пряхин, в Несиделове его с первой же минуты впечатлила раскованность в движениях и свободный полет мысли. Антон Васильевич даже начал сомневаться, сам ли он на вокзале подошел к Несиделову, или угодил в заранее расставленную ловушку?

– Где ваша семья? – спросил Несиделов.

– У супруги неприятности на заводе… нервный срыв. Только что уехала с сыном к теще.

– Ограбление?

– А вы отку?..

Несиделов многозначительно промолчал. Пряхин разинул рот. Неожиданная догадка молнией пронзила его с макушки до пят. Как ужаленный, он забегал по кухне.

«Это надо же! – внутренне негодовал Антон Васильевич. – Тут мечешься по вокзалу, вздрагиваешь от каждого милицейского свистка. А этот босоногий хапнул месячную зарплату завода и спокойно попивает чаек!»

Пряхин откровенно зауважал гостя.

– Вот и хорошо, что супруга в отъезде, – сказал Несиделов, – я в вашем городке проездом, так сказать, небольшое турне… А в гостиницах требуют паспорт.

– О чем речь! Да сколько угодно! Тем более что мы, как я понимаю, в некотором роде, коллеги.

– Андрей Несиделов! – представился незнакомец, протягивая руку. – Специалист широко профиля. А вы тоже не лыком шиты – умеете расположить к себе. – Несиделов намекнул о вокзальной встрече. – И дверь у вас презабавная.

Пряхин повеселел, мрачные мысли растаяли, как слезы младенца при виде бутылочки с молоком. Приободренный, он вскоре рассказал историю появления входной двери в свою квартиру.

– Есть тысяча способов испортить человеку жизнь, – начал Антон Васильевич. – Моя жена придумала еще один. Она пилила меня целый год: «Когда утеплишь входную дверь?»

И я не устоял. Осенью купил дерматину и два метра утеплителя. Снял дверь с петель, расположил ее плашмя в прихожей и приступил к делу.

Соседи поднимаются к себе, заглядывают в проем, здороваются. А я киваю в ответ – изо рта гвозди торчат, словно тигровые зубья.

Пока работал, замерз, хуже собаки. Ведь в нашем подъезде кроме моей, еще двух дверей не хватает – входной и той, что ведет на чердак.

– Я заметил, – авторитетно подтвердил Несиделов.

– Так вот. Сквозняк в подъезде такой, что у женщин иной раз не то что юбки, драповые пальто кверху поднимает. Продрог я и только, значит, собрался дверь на место вернуть, как жена с новым капризом: требует дверной глазок врезать – чтобы все было как у людей.

– Зачем тебе глазок?! – возмутился я. – Что ты увидишь в нем? В подъезде темень египетская, соседи наощупь квартиры ищут, по стенкам руками шарят – этажи считают.

Но женщину не переспоришь. Настояла на своем.

Просверлил я отверстие, приспособил глазок и стал дверь на место прилаживать. Руки замерзли, не слушаются, на один завес петлей попал, на другой промахнулся. Дверь качнулась, что-то треснуло… Матерь божья!.. Выломал верхний завес из двери вместе с доской.

Дверь-то, оказывается, из опилок сделана! Только по сторонам для отвода глаз дощечки прибиты. Выходит, десять лет от грабителей опилками отгораживался!

Попытался я эту дощечку с завесом к двери обратно прибить. Не получается – опилки плохо гвозди держат. Что делать? Ночь приближается, квартира настежь. Заходи, кому не лень, уноси честным трудом нажитое. Хорошо, сынок подсказал: «Пап, а ты дверь кверху ногами переверни, с другой стороны дощечка-то целая».

Смышленый пацан, весь в меня! – лицо Пряхина просияло отцовской гордостью. – Перекрутил я, значит, завес, перевернул дверь и на место поставил. Идеально подошла. Одно неудобство – замок не с той стороны оказался. И глазок низковато – на уровне колен. Но это ерунда по сравнению с прежней бедой. Вместо замка временно наживил входную дверь гвоздем, чтобы от сквозняка не отворялась, и быстрее в ванную – восстанавливать кровообращение.

Только согрелся, стали соседи наведываться. Я то гвоздодер ищу – двери открывать, то опять их заколачиваю.

Сосед, пенсионер Митрич, заглянул.

– Это, говорит, ты здорово придумал, что глазок низехонько расположил. Придешь после получки, а жене сразу видно – свой там лежит, или пришлый какой. Только и звоночек надо бы того… пониже, на таком же уровне.

– Да ты что, Митрич! – оправдываюсь, – это мы для собаки сделали. Тобика на прогулку выпускаем, а когда возвращается – двери царапает. Так что теперь Витек, сынок мой, смотреть будет – своя ли собака? Сам посуди, зачем нам приблудная?

– И то верно, – согласился Митрич.

На следующий день возвращаюсь с работы, а жена в слезах. Сын тоже ревет:

– Тобик ушел на прогулку и не вернулся, наверное, дверь не признал.

– И соседи смеются, – подвывает супруга, – из других подъездов на наш глазок приходят смотреть. Закрой его чем-нибудь!

– Да чем же я его закрою?

– Хоть номером от квартиры!

– Ты хочешь, чтобы и с других микрорайонов прибегали?!

– Тогда обивку разверни наоборот. Глазок наверху окажется, – подсказал сынок.

– Повторенье – мать ученья. – Пряхин тяжело вздохнул. Грустные воспоминанья окунули его в прежнюю хлопотливую атмосферу. – Снимаю, значит, дверь, отрываю обивку, сверлю новое отверстие для глазка… Матерь божья!.. Отверстие в двери не совпадает с отверстием в дерматине. Внизу совпадало, а вверху не совпадает! И подвинуть нельзя, материала в обрез – еще вчера лишнее отхватил. Жена опять в слезы, а я в крик:

– Это все твои капризы! Чтоб все как у людей, как у людей!..

– Ой, что делать-то будем! Всю дверь исковеркал, дерматин перевел, на весь дом ославил!

– Не реви, – говорю, – беги лучше в хозяйственный магазин, что-нибудь придумаем.

На другой день явился сосед Митрич.

– Ну, ты, говорит, и клоун! Вчера внизу глазок для собаки пришпандорил, а сегодня вверху два поставил. Для себя и для жены, что ли? На пару разглядываете, кто к вам в гости пожаловал?

– Темный ты человек, Митрич, – говорю. – Ты когда-нибудь в Крыму бывал?

– В Крыму нет.

– То-то и оно! Значит, стереотрубы для обзора местности не видел. В нее, как в бинокль, двумя глазами смотреть полагается. И все – как на ладони! А почему у нас должно быть иначе? Зачем, спрашивается, мне перед единственным глазком рожу косоротить, словно на приеме у окулиста – глаза себя лишать?! Можно ведь и двумя глазами смотреть. И главное – все видно, как в той трубе. Настоящее стерео!

– И то верно, – согласился Митрич.

Несиделов от души посмеялся над рассказом Пряхина и словно между делом спросил:

– А что это за девушка – над вами живет?

– Ну, ты и ловкач! И туда глаз положил! – воскликнул Пряхин. – Алиной Юрьевной зовут, в газете работает. Кстати, незамужняя. Но обидчивая до ужаса. Я когда-то ей комплиментик сделал: «Вы, – говорю, – очень даже хорошо для своих лет смотритесь». Так она губки поджала, три дня не здоровалась.

А на прошлой неделе, вижу, сумку неподъемную тащит. Дай, думаю, помогу. Издалека вежливо свою услугу предлагаю: «Ну, вы, Алина Юрьевна, говорю, и молодчина! Агромадные тяжести таскаете. Не всякой бабище такое под силу».

И что же ты думаешь?! Вместо благодарности: «Да как вы смеете! Вы… вы… грубиян!» «Ради бога, – отвечаю, – Алина Юрьевна, какой же я грубиян? Сумочка-то, кхе… кхе… на тридцать кило тянет, а вы ее одной ручкой. Другая бы костьми легла. А вы жилистая, хотя и маленькая. Руки крепкие – не у всякого мужика такие. А ножки пусть и тонкие, зато устойчивые. Вам, наверное, и не такое под силу!»

А она, ни с того ни с сего, как влепит мне пощечину! Вот и делай женщинам после этого комплименты!

Последняя фраза адресовалась не только соседке, но и всему слабому полу, от которого Пряхину, как и Несиделову, досталось порядком.

Заговор

Садовые ножницы в руках посторомкинского градоначальника Романа Протогорова дробили живую изгородь с яростью электрической косилки. Сегодня была суббота, и Протогоров выплескивал энергию на территории собственного особняка. Следом за ним на почтительном расстоянии, а также из опасения угодить под сверкающие лезвия, двигался поверенный во все тайны Протогорова и давний его друг еще с армейской юности – капитан милиции Лапохват.

Капитан, – а это был милиционер, приезжавший на вызов в керамический завод, – по комплекции почти не уступал своему другу-начальнику. Дородный и широкоплечий, он славился пышными усами и зычным голосом. Голову милиционера покрывал ежик темных волос. Волосы были настолько жесткими, что когда сверху водружалась форменная фуражка, то она не впивалась в голову, как это водится, оставляя красный след, а покоилась на голове, словно на постаменте. Объемный глобус милицейского живота на манер экватора перехватывал армейский пояс. Ремень то и дело норовил опуститься вниз, так что Лапохвату постоянно приходилось восстанавливать географическую справедливость.

– Никодим, если не придумаем рекламного хода, следующей каденции мне не видать, – сказал Протогоров, не отвлекаясь от работы. – Пресса утратила ко мне интерес.

Друзья могли говорить смело, без свидетелей. Загородный дом посторомкинского градоначальника опоясывал высокий забор из темно-красного кирпича. По периметру забора размещались декоративные башенки с бойницами. Поблескивали камеры видеонаблюдения.

– Да ладно тебе, – неуверенно возразил Лапохват.

– А когда прокатят на выборах, обязательно затеют расследование.

– А вот это не исключено.

– Телевидение, черт его побери, не помогает. Три шоу за две недели, а рейтинг падает. За говорунами не угонишься. И понимаю, только телевидения может ориентировать всех этих бездельников, но все бесполезно.

– Давай устроим покушение?

Ножницы в руках Протогорова застопорились.

– На кого?..

– Да на тебя же! С перестрелкой, погоней… Но не волнуйся – ты не пострадаешь, разве что самую малость… для убедительности.

– Не поверят.

– Еще и как поверят. Особенно если кого-то заденет шальная пуля.

Протогоров бросил ножницы на траву.

– Никодимушка, одна моя голова хорошо, а наши с тобой полторы лучше! Пора тебя двигать по службе. И в самом деле – после этого у соперников никаких шансов. Но кого бы нам, так сказать… ненужного…

– Да таких, хоть отбавляй!

– Вот и определись.

Лапохват крякнул, подкрутил ус:

– Есть на примете два-три человечка. За этим не станется. Но лучше всего подходит грабитель, что кассу на керамическом почистил. Ох, Рома, сообщу тебе, безбашенная личность! Между нами, хотел бухгалтершу изнасиловать. Параллельно, так сказать, с основным занятием.

– Подозреваемые есть?

– Какие подозреваемые?! Полностью установлен. Скрывался под видом аудитора. Говорят, был на хорошем счету.

– Как вышли на него?

– Сам вывел. Портфель свой оставил с документами, взамен того, что с деньгами.

– Вот охламон.

– Залег где-то в городе. Но мы его вычислим, на вокзалах свои люди.

– А женщины опознают?

– Еще бы!

– Тогда постарайся. Деньги надо вернуть – на заводе бунтуют без получки. Как повяжем, так сразу отвезем на керамический – формовщицам на растерзание. И наведи в конце концов порядок в садовых товариществах – ко мне постоянно обращаются с жалобами.

Дачные страдания

Капитан Лапохват приободрился после обещания Протогорова продвинуть его по службе. Помощь друга всегда полезна, но и самому не мешает подсуетиться.

Никодим Иванович давно уже подумывал, как бы пришпорить застоявшуюся клячу судьбы? Лучше всего это сделать с помощью прессы. Областное руководство постоянно призывало и даже предписывало вести профилактическую работу с населением. Для тех, кто не чурался редакций, служебная лестница превращалась в подобие электрического эскалатора. «Почему бы не прокатиться на нем? – решил милиционер. – Да еще не одному, а, например, с корреспонденточкой Алиной Левинтаевой?»

Одним словом, капитан Лапохват зачастил в редакцию «Посторомкинского вестника», как муфлон на соляные копи. Поначалу приходил с краткой сводкой происшествий за неделю. Затем приволок подборку заметок. Спустя некоторое время отважился на репортаж о захвате преступника. При этом всякий раз считал своим долгом предварительно ознакомить с рукописью Алину Левинтаеву. Расчет был таков: получить не только профессиональный совет, но и сблизиться с девушкой.

И тут судьба поднесла ему настоящий подарок.

Алине Левинтаевой поручили подготовить материал о жизни дачников и поднять вопрос об участившихся случаях воровства в местном садово-огородном товариществе. А здесь консультации Лапохвата были незаменимы – капитан милиции владел не только статистикой правонарушений, но и четырьмя дачными сотками.

Свой участок в садовом кооперативе «Посторомкинский мичуринец» милиционер поначалу отметил скромными колышками в духе американских поселенцев. Затем установил металлическую будку, где хранил хозяйственный инвентарь. Никодим Иванович наивно полагал, что шестимиллиметровое железо будки в купе с его милицейским статусом уберегут имущество от воровских набегов. Но тут его логика споткнулась на обе передние ноги. Если прочие дачные домики подвергались разграблению в бессистемном порядке, то его будка – постоянно. Согласитесь, самый распоследний жулик не откажет себе в удовольствии ограбить милиционера.

Особую гордость Лапохвата составлял небольшой курятник, пристроенный к будке. Птица в нем содержалась по проверенной веками технологии – обходилась подножным кормом. Куры беспривязно гуляли по участку, к слову – не только своему. Если для плодоношения деревьев и кустарников требовалась поливка, прополка и прочие хлопотливые операции, то с курами они исключалось. Даже в неурожайный и засушливый год Никодим Иванович получал свежие экологически чистые яйца (если, конечно, заглядывал в курятник раньше соседей).

Лейтенант Фрункис доставил капитана и Алину Юрьевну к садовому товариществу на служебном УАЗике. Получил указание забрать их через пару часов.

Время близилось к полудню, солнышко припекало. Никодим Иванович снял фуражку и при ходьбе размахивал ею на манер дискобола. Алина Юрьевна в белой шляпке от солнца и туфельках едва поспевала за милиционером среди колючей малины и крыжовника. Наметки будущего материала, обычно вносимые в блокнот от руки, на этот раз появлялись царапинами на ее ножках.

На границе двух участков беседовали несколько дачников. Они устроили в трудах своих землеробных небольшой перекур. Разговаривали стоя.

Речь держал худой, прокаленный до африканской черноты пенсионер в спортивных штанах с пузырями на коленях. Это был сосед Антона Пряхина – Митрич. Опирался Митрич на тяпку. Без этого современного заступа его почти никто никогда не видел. Человеку с богатой фантазией, пожалуй, еще удалось бы представить пенсионера с лопатой, но не более того. Вне дачного участка Митрича частенько видели на велосипеде с привязанной к багажнику упомянутой тяпкой.

К слову, если попытаться нарисовать обобщенный портрет посторомкинских дачников, то картина получится следующей. Первое, о чем следует помнить, – все посторомкинцы на этот свет появлялись вовсе не в рубашках, а на велосипедах. Девочки – на скрипучих дамских веломашинах, с обязательной восьмеркой в ободе. Мальчики – на мужских, без щитков на колесах, и с мощными самодельными багажниками. Разумеется, каждый мальчик при рождении мог похвастаться шлангочкой для насоса.

Слушая Митрича, дачники то и дело поднимали головы к небу, где зарождалась долгожданная фиолетовая туча.

– Земные хищники, – объяснял Митрич, человек бывалый и повидавший на своем веку многое, – встречаются двух видов: пятнистые и полосатые. Самые известные из пятнистых – пантеры, леопарды, ягуары и гепарды. К полосатым относятся тигры, дикие кошки, рыси и… колорадский жук. Причем все хищники, невзирая на окраску, подразделяются еще на два подвида – на тех, кто сразу набрасывается на человека в джунглях, и тех, кто уничтожает людей косвенным путем. Колорадский жучок из этих – из последних.

– Ой, як их у нас рясно! – поддержала Митрича полная женщина, видимо, родом с Украины.

И действительно, картофельная ботва на ее участке, усеянном жуками, горела, как неопалимая купина. Страдалица с надеждой обратилась к соседу по даче:

– Митрич, а вы не пробувалы бороться с жуками при помощи гипсу? Кажуть, надо посыпать ботву гипсом, и после того, как воны его зъидять, гипс у них всередке твердеет, и жуки гибнуть от несварения желудка.

– В прошлом году практиковал, – авторитетно ответил Митрич. – От утренней росы гипс затвердел, и ботва превратилась в сталактиты. Пришлось брать кувалду и крушить каменные деревья. Переломал все к чертовой матери!

– А жуки?

– Ну и жукам, конечно, досталось. Сами понимаете – кувалда.

– А я, – вставил свое слово огородник в залатанной рубахе неопределенного цвета, – традиционно борюсь с ними при помощи химикатов.

– То-то над вашим участком птицы не летают, а сосед дачу продал.

В дискуссию вступил мужичок в желтой соломенной шляпе и рваных сандалиях:

– Вы, как хотите, а я придерживаюсь дедовского метода. Беру трехлитровую банку и собираю жуков. Две банки наполню – и урожай спасен. Правда, после этого голову поднимешь, а небо – в красную крапинку. – Словно демонстрируя упомянутое состояние, дачник посмотрел вверх. Однако на месте крапчатого небосвода увидел чернильную дождевую тучу.

– А я их стряхиваю. Хожу по огороду и трясу ботву. Пока они снова приползут к растению, я делаю следующий заход. Через неделю жуки теряют силы и гибнут от истощения.

– А вот наш главный инженер воевал с ними ультразвуком. Говорит, помогает. Но только самочувствие ухудшается, и садовый домик от вибрации трескается.

– Нет, с ними надо только народными средствами: дымком, чесночком, табачком, навозной жижицей…

– Ну, нельзя же совсем без науки! – возмутился дачник в соломенной шляпе.

– В Америке, небось, давно уже вывели эту нечисть.

– Почему только в Америке? – удивился Митрич. – И в Англии, и во Франции, и во всей Европе. Там напрочь избавились от колорадских хлопот.

– Это как же?

– Они картошку покупают в супермаркетах! При этом уже чищеную и фасованную!

Дальнейшему развитию этой вечной для дачников темы помешал дождь. Фиолетовая туча зашла на бреющем полете и открыла грузовые отсеки. Посыпались крупные капли.

Алина Юрьевна и Лапохват поспешили спрятаться в железной будочке.

Окраина города. А если учесть полумрак, только слегка разбавленный светом из решетчатого оконца будки, то легко вообразить и окраину вселенной. Мужчина и женщина вдвоем.

По нагретому железу гулко барабанят капли, но прохладней от этого не становится. Будка с утра накалилась и напоминает духовку.

Алина сняла совершенно лишнюю в полутьме шляпку от солнца. В изнеможении от жары она растянулась на одном из больших ларей, напоминающих нижнюю вагонную полку – там Лапохват хранит садовый инвентарь.

Милиционер расположился на таком же сооружении напротив Алины. В ограниченном пространстве взгляд его невольно упирается в загорелые ноги девушки. Капитан отводит глаза, но они наталкиваются на высоко вздымаемую грудь, обтянутую короткой блузкой. Блузка настолько коротка, что между ней и юбкой видна соблазнительная полоска тела.

Волосы девушки разметались. Закусив губку, девушка дует на челку, то ли пытаясь поправить ее, то ли остужая пылающее лицо.

– Как у вас жарко.

Девушка расстегивает верхнюю пуговицу блузки, и только теперь Никодим Иванович понимает, что под ней совершенно нет других одежд! Милиционер глотает слюну, пытаясь увлажнить пересохшее горло.

Алина меняет положение тела. Она поворачивается на бок и подпирает голову рукой. Блузка от этого становится еще короче. На талии получается такой изгиб, что Лапохват готов завыть от вожделения. Дышится все трудней, особенно когда взгляд застревает на ложбинке в районе груди.

– Пожалуй, я сниму юбку, иначе сварюсь.

– Да-да, конечно…

Алина садится и медленно через голову освобождается от ненавистной ткани. Юбка настолько узкая, что в самом широком месте – на груди – движение замедляется. Никодим Иванович видит, как нижний край блузки, словно желая последовать за юбкой, устремляется вверх…

Пальцы милиционера лихорадочно барабанят. Или дрожат? Странное дело – лоб покрылся испариной, а во рту африканская сухость.

На девушке, ниже блузки, игрушечные трусики от купальника. При их изготовлении явно подумывали об экономии материала.

Дождь стучит все настойчивей, удары капель все громче. Или это барабанит сердце в груди Лапохвата? Капитану все трудней совладать с собой. Это выше его сил. Его замутненный взор устремляется к Алине…

И тут, высоко в небе, в том самом месте, где обитают боги, и откуда видны все помыслы человечьи, полыхнула молния. Следом за ней над дачами прокатился ворчливый раскат грома. Лапохват готов был поклясться, что разобрал в нем хриплый укор: «Чертов писатель! Прекрати издеваться над читателем?! Зачем Камасутру понапрасну разводишь?! Не милицейское это дело – насиловать девушек!»

Резиновый доллар

Посторомкино встретило Андрея Несиделова психологическим ударом, а если припомнить дверцу сейфа, то и не только психологическим. В городе повсюду говорили об ограблении, и к своему ужасу Несиделов вскоре догадался, кто этот грабитель. Еще ужасней, что портфель с деньгами бесследно исчез. Вероятно, кто-то из посторомкинцев не поленился наклониться и поднять лежащий на земле миллион.

«Как мне оправдаться, не возвратив унесенное? – сокрушался Несиделов. – А как объяснить Алине, что я всего лишь обыкновенный бухгалтер? Вернее, лживый бухгалтер, выдающий себя за журналиста».