Перестроечная кувыркайка
- -
- 100%
- +
Воротиться домой Несиделов тоже не мог – там его наверняка дожидалась милиция.
Оставалось единственный, в течение многих веков проверенный способ – скрываться от правосудия. Пряхин в этом деле с удовольствием пришел ему на помощь. Он приютил Несиделова в надежде позаимствовать у гастролера парочку продуктивных, а главное, безопасных методов обогащения.
Обучению Антона Пряхина ничто не мешало. Его жена вместе с сыном уехала в деревню к матери. Половину бухгалтерии керамзавода, где она вела учет поступающих материалов, после ограбления кассы отправили в безоплатный отпуск.
Пряхин откровенно восторгался своим новым знакомым. С таким обожанием, наверное, начинающий пианист смотрит на звезду мировой величины. Несиделову ничего не оставалось, как выступить в роли учителя. Во-первых, он уговорил Антона Васильевича оставить опасную торговлю фальшивыми кольцами и придумал для него прибыльное занятие – уличную фотографию. Для этих целей Пряхину был вручен временно незадействованный фотоаппарат Canon.
Новоявленный фотограф облюбовал себе местечко на центральной городской площади. Не прошло и две недели, как он потеснил конкурентов не только с помощью современной камеры, но и необычным методом съемки, о котором будет сказано ниже.
Андрей же в целях конспирации отпустил усики, чтобы без опаски появляться в городе. Он решил не только словами, но и делами утвердиться в глазах Алины в роли столичного журналиста. Но для этого требовалось погрузиться в местные события и обзавестись новыми знакомствами. В этом деле Антон Пряхин оказался незаменимым помощником.
В тот вечер обеденный стол на кухне Антона Васильевича не блистал изысками. Селедочка скромно соседствовала с жареной картошечкой. Огурчики, разрезанные вдоль, поблескивали рядами семян, будто круизный лайнер иллюминаторами. Алые помидоры живописно распались на несколько частей от произвола ножа. Аппетитный хруст редиски перемежался журчанием «Кориандровой», наполняемой в прозрачную полость стакана. Несиделов курил «Мальборо». Пряхин – тоже «Мальборо», но предварительно ампутировав фильтр, считая его ненужным препятствием на пути к наслаждению.
Пряхин разливал изящным движением кисти – так автоинспектор на глазах публики артистично жестикулирует полосатым жезлом. После нескольких рюмок лицо Пряхина сияло от удовольствия, а шевелюра окончательно приобрела гармонию хаоса.
– Ты думаешь, я сразу пришел к золотой торговле? – Пряхин метко вонзил вилку в полумесяц помидора и переправил его по назначению. – Как бы не так! Ведь сначала надо познать себя – к чему ты предрасположен? Вот взять, например, пенсионера Митрича, живущего в нашем подъезде. Казалось бы, золотой человек, мирно проводит время у себя на даче. Ан, нет! Митрич яростно ненавидит политиков и все, что с ними связано. А год назад окончательно ошалел – начал охаивать самое святое. Деньги, говорит, делятся на четыре категории: на те, которые хрустят, которые шелестят, которые шуршат, и те, которые вызывают отвращение – то есть наши. И стал доказывать, что американский доллар ни то что понизить в курсе, даже разорвать невозможно. Будто бы доллар удлиняется, как резиновый.
Решили мы провести эксперимент, – продолжил Пряхин, – Митрич сбегал домой, принес однодолларовую бумажку и говорит: «Ты сначала потрогай у него воротник, – и любовно так гладит купюру, – каждый рубчик прощупывается».
Потрогал я американского президента за шею. Действительно – шероховатость наблюдается. «Ничего, – говорю, – удивительного! Костюмчик-то у него добротный, из хорошего шевиота. Вот рубчики и прощупывается. А ты мою спецовку потрогай – гладкая и замасленная! А если ее еще и нарисовать? Откуда же рубчикам появиться?»
Стали мы однодолларовую бумажку испытывать на растяжение. И действительно, смотрим – видоизменяется американец. Повело его физию в сторону, как от зубной боли. Кособочит ихнего президента, будто перед зеркалом в комнате смеха. Костюмчик хваленый скукожился, искривился и весь свой прежний фасон потерял.
Но Митрич не позволил эксперимент до конца довести, – Пряхин с сожалением вспомнил упущенную возможность нанести ущерб американской валюте. – Пожалели мы Вашингтона. Он в наших руках за пять минут обрюзг и на двадцать лет состарился. Но рубчики на костюме сохранились! Намочили мы бумажку, пригладили утюжком, и она опять засияла, как новенькая.
Оскорбила меня американская живучесть, – продолжил Пряхин после того, как опрокинул очередную рюмку. – Достал я сто рублей, намочил их, пригладил и… не узнаю своих денег! В руках – какая-то бумажка, страшная, как моя жизнь. Митрич торжествует. «Давай, – говорит, – попробуем на растяжение!» Попробовали – разорвали! «Ну что, убедился в моей правоте?», – ликует Митрич. А мне еще обидней. Сторублевка-то последняя была!
Склеил я купюру силикатным клеем и понес в магазин, – вздохнул Пряхин. – А Катька – продавщица – уперлась, не принимает ее. «Это, – говорит, – не деньги, а какая-то справка из больницы, грязная и рваная!» Я возражаю: «По размерам, Кать, – говорю, – деньгам точно соответствует». А она свое талдычит: «А вот по изображению – нет! Совершенно неясно, что это такое. Я любую бумажку беру, но эту… При всем уважении к вам, Антон Васильевич, нет полной уверенности, что это раньше деньгами было».
– И как же ты вышел из положения? Неужто пропала сотенная? – спросил Несиделов.
– Э-э-э, нет! Вернулся я домой, взял фломастеры у сына и принялся бумагу в первоначальное состояние приводить. Утерянная красота на глазах возродилась. В магазин отнес – у Катьки никаких претензий!
Начал я после этого случая к живописи приобщаться, – уже веселей заговорил Пряхин. – Времени свободного вдоволь, сижу – священнодействую. У жены сапоги прохудились – часик работы – есть на что отремонтировать! Сын на жвачку просит – пожалуйста! Жуй на здоровье. Так он, стервец, пока из магазина шел, всю ее слопал. Я дольше рисовал, чем он жевал. Супруга на проездной билет денег требует. Э-э-э, думаю, так не пойдет! Что мне теперь, как передвижнику, у мольберта с подрамниками сутками пропадать?! Нарисовал ей проездной билет – пусть ездит безбоязненно, от контролеров не бегает.
Практика, я тебе скажу, – великая вещь! – продолжил Пряхин. – Научился я деньги воспроизводить даже по памяти. Ленина мог левой ногой нарисовать. Терпенье и труд – все перетрут!
– Это в любом деле так, – поддержал Несиделов. – Хватит-хватит! Мне половинку.
Приходилось останавливать Пряхина, начавшего терять филигранность разлива.
– Стали мои скромные способности, – продолжил Антон Васильевич, – приобретать некоторую известность. Появились заказы. Кому больничный лист в натуральную величину, кому печать законопослушную в нужном месте расположить. Так что со временем стал я масло на хлеб в палец толщиной намазывать.
Сосед Митрич, с которым мы американскую валюту с нашей сравнивали, с выгодным предложением обратился. Он от безденежья самогонкой приторговывал, а тут решил опробовать новую технологию – освоить выпуск водочной марки «Распутин». Ты ведь знаешь такую – у нее с этикетки мужик одним глазом подмигивает.
Оплата меня устроила, одна этикетка – сто грамм.
После первых моих рисунков стали мы у Митрича опытный образец его продукции испытывать. Авторитетно заявляю, его напиток от заводского не отличишь! Но и я лицом в грязь не ударил. Потому что после четвертой рюмки стал Митрич возмущаться, будто бы мой Распутин с этикетки прямо при нем его жене Катерине подмигивает. А что будет, если он, Митрич, уедет на дачу?!
Одним словом, нахулиганил в тот день Митрич и попал в милицию. А там, будучи в нетрезвом рассудке, заявил, будто бы мне деньги играючи в руки текут. Будто бы я их рисую, в то время как он сутками вынужден гнуть спину у самогонного аппарата!
После этого случая, – вздохнул Пряхин, – долго меня по милицейским кабинетам таскали. Хотели дело пришить. Да не тут-то было! Во-первых, с завода хорошую характеристику дали. Во-вторых, оказывается, нет состава преступления – корыстные побуждения отсутствуют. Посчитали, и вышло, что я на краску да на бумагу больше потратился, чем денег нарисовал. А у Митрича самогонный аппарат забрали и доллары, что наторговал, в туалетном бачке нашли. Слава богу – ими и откупился.
Несиделову пригодились способности Пряхина к рисованию. Антон Васильевич порылся в своих архивах, нашел старый паспорт, когда-то принесенный ему, как специалисту, одним махинатором. Паспорт заказчик не забрал – вероятно, милиция забрала заказчика раньше.
Без дела валяющийся документ Пряхин переделал на Андрея. Фамилию вывел каллиграфически – «Разумейкин». Это была фамилия дедушки Несиделова по материнской линии. Приклеили фотографию нового владельца паспорта – благо, Canon под рукой. Теперь Андрей, внешне видоизменный благодаря усикам и снабженный фальшивым паспортом, мог безбоязненно разгуливать по городу. Появление усиков Несиделов объяснил Алине конспирацией при выполнении тайного редакционного задания.
И хотя отныне по подложному документу Андрей значился Разумейкиным, во избежание путаницы я чаще всего буду называть его, как и прежде, Несиделовым. И это очень правильное решение, поскольку многие мистики, – а тем более прокуроры – считают, что прошлое никуда не исчезает.
Пряхин боготворил своего квартиранта, слушал его советы, но и сам иногда позволял себе поучения:
– Андрюха, тебе с твоей головой негоже подламывать сейфы. Рано или поздно поймают. Хочешь за решетку?
– Не хочу.
– А если не хочешь, то надобно пробиваться в депутатский корпус – поближе к их неприкосновенности.
– Легко сказать.
– Непросто, согласен. Но с помощью газеты это всегда возможно. У меня в «Посторомкинском вестнике» закадычный дружок – редактор Сергей Крутов. Мы с ним когда-то вместе работали на керамзаводе, вместе получили квартиры. Он живет в нашем подъезде. Опять же, ты назвался Алине журналистом. А какой, спрашивается, ты журналист, если ничего не пишешь? Что она подумает о тебе? Давай не сиди без дела, а с помощью газеты поднимайся на другой уровень.
Под другим уровнем Антон Васильевич подразумевал не только депутатство в городском совете, но и увеличение доходов и укрупнение махинаций. Одним словом, он постоянно норовил подсунуть топор под нравственный компас Несиделова. И, надо сказать, отчасти это ему удавалось.
У человека в безвыходной ситуации голова начинает работать со скоростью компьютера. Несиделов написал несколько заметок, которые охотно и даже без протекции Пряхина принял редактор местной газеты.
В тот день Андрей вышел из редакции, куда занес очередной материал, и направился к Пряхину. Антон Васильевич как обычно нес вахту в центре города на фотографическом посту. Подходило время обеда, и Пряхин попросил Несиделова подменить его на полчасика, чтобы навестить ближайшую столовку. Андрей охотно согласился.
Вскоре к Несиделову, стоящему с расчехленным фотоаппаратом на груди, подошел усатый капитан милиции. Андрей сразу признал в нем своего недавнего преследователя. В сердце что-то кольнуло, а руки заныли от предчувствия кандального железа.
– Хочешь за свою работу получать по заслугам? – спросил милиционер.
– По заслугам?
– Вот именно! Горисполкому нужен фотограф, а в штате такой единицы не предусмотрено. Обещают платить наличными.
Несиделов малодушно закивал. Отказаться не посмел – сразу бы возник вопрос о нелицензионном фотографическом промысле Пряхина. Подкупала и неофициальность предложения. С некоторых пор Андрей невзлюбил всю эту бюрократию с предъявлением документов.
Увы, к своему несчастью, Несиделов не знал, кого Пряхин снимал накануне.
Птичка из фотоаппарата
Створки ворот особняка Протогорова, приводимые электромотором, плавно раздвинулись. По гравию подкатил черный «Лексус». Из машины выпорхнула супруга Романа Наумовича – Лариса и ее школьная подруга Фелиста. Фелиста была замужем за Сплетняковским – репортером «Посторомкинского вестника» и режиссером народного театра, который он возглавлял на общественных началах.
Дамы вернулись из похода по магазинам и теперь радостно предвкушали более тесное знакомство с обновками.
– Что-то слишком веселые, – хмуро заметил Протогоров Лапохвату, сидевшему рядом в плетеном кресле. Роман Наумович давно вывел закономерность, что восторги его супруги прямо пропорциональны расходам. Но когда женщины приблизились, Протогоров скроил приветливую улыбку.
Лариса протянула фотографии мужчинам.
– Как мы вышли на снимках?
Протогоров и Лапохват рассматривали снимки. Фотографировались женщины в центре города на площади, где вот уже два века без устали в своих стременах стоит бронзовый всадник.
Роман Наумович удивился.
– Странно. Перед объективом ты всегда выглядела каменной, словно этот памятник. А тут прямо хохочешь.
Лариса Николаевна за сравнение не обиделась.
– Фотограф обещал, что вылетит птичка.
– Оригинально, – съязвил Протогоров.
– Да нет. Представляешь, у фотографа была расстегнута ширинка, а он снимает и командует нам: «Внимание, сейчас вылетит птичка». А Фелиста возьми и спроси: «А какой величины ваша птичка?». С этого все и началось.
Перебивая друг друга, женщины весело рассказали о недавней своей фотосессии.
Вот как она происходила.
После упоминания фотографа о птичке Лариса шутливо предположила вслух, что птичка его, скорее всего, похожа на летучую мышь, и висит вниз головой.
– Но размером с колибри. Хотя и летучая, но все-таки мышь, – добавила Фелиста.
– Ничего подобного! У меня намного больше чем у всех! – заверил Пряхин и пятерней поправил рыжую шевелюру. Он не подозревал, о какой птичке говорят женщины.
– Да ваша птичка никогда не выскочит! И, тем более, не вскочит, – заявила Фелиста.
Пряхина удивили неясные речи. Это еще более раззадорило женщин. Их, что называется, понесло.
– А ваша птичка не хищница? Ведь это может быть опасно. А вдруг она и в самом деле выскочит и заклюет нас до смерти? Или она у вас из породы дятлов?
– Почему дятлов? Берите выше – орел, – хвастливо заверил Антон Пряхин, щелкая затвором.
– В таком случае вам нужен чехольчик. Как бы ваш орел не задолбал клиенток.
– Да какой там орел, – усомнилась Лариса. – Обыкновенная кукушка. Скажет «ку», а на второй раз энергии не хватит. Сколько раз она кукует?
– Камера цифровая – шесть раз в секунду.
– Он меня доконает! – Фелиста едва сдерживалась от смеха.
– А ваша птичка не боится сквозняков? – Лариса намекнула фотографу о небрежности в его одежде.
– Ну, вы и даете! – фотограф недоумевал, глядя на женщин. – Вы съели что-то смешное?
– А ваша птичка в объективе сидит за шторкой или за молнией?
– За какой молнией? Молния – это вспышка. Моя птичка за шторкой?
– А ваша птичка мужеского пола? Говорят, один петух может десяток куриц заклевать?
– А почему бы и нет.
Фотограф по-дурацки улыбался, а дамы продолжили издеваться над ним.
– И давно она у вас… начала выскакивать?
– С пятнадцати лет – сразу, как только купил фотоаппарат.
– А без фотоаппарата… не выскакивает? – Фелиста задыхалась от смеха и не могла произносить длинные фразы. – Лариса, держи меня, я сейчас упаду. А ваша… ваша птичка несет яйца, или сидит на них?.. И часто выскакивает?
– Всякий раз, во время вспышки.
– А вспышка в нужный момент, или преждевременно?
– А если на вашу птичку налетят кошки вроде нас?
Пряхин окончательно ошалел от странных вопросов. Дамы от смеха уже не держались на ногах. Их подмывало сообщить уличному мастеру, о какой именно птичке они говорили все это время, но не хотели ставить его в неловкое положение? Лариса придумала, как выйти из затруднения.
– Давайте мы сфотографируем вас.
Фотограф удивился, но возражать не стал. Вместе с тем он предупредил, что придется заплатить и за его снимки. Ведь у всякого аппарата свой ресурс – птичка изнашивается от каждого цикла.
Дамы хохотали от очередной двусмысленности.
– Вы нас без ножа зарежете своей птичкой, – в нервном истощении выдохнула Фелиста. От смеха фотокамера в ее руках ходила ходуном. – Где у вас тут увеличение? Хочу снять ваше гнездышко крупным планом.
Женщины представляли, как смутится фотограф, обнаружив на снимке расстегнутый гульфик. Вот тогда он догадается, над чем потешались клиентки.
– И чем все закончилось? – Протогоров недовольно оборвал супругу.
– Мы расплатились с ним, в том числе и за кадры с «гнездышком птички».
– А ему хоть сказали? – спросил Лапохват.
– Нет. Попросили просветить коллегу другого фотографа – там на площади их несколько.
– У того хоть все было застегнуто? – недовольно проворчал Протогоров.
– У второго все в порядке. Но когда он услышал нашу просьбу, только криво усмехнулся: «И вы попались на его удочку?! Да он специально снимает с расстегнутой ширинкой!»
– Нас как громом сразило! – сказала Лариса – Этот прохвост вынудил нас заплатить даже за фото его дурацкого гульфика! Мы вернулись к фотографу?
– Вернулись?
– Да, вернулись!
– И что сказали?
– Что он прохвост и мошенник. Но он попросил уточнить, что в его действиях было обманом?
– А то, что ваша птичка орел! И может заклевать нескольких куриц!
– Я и сейчас это утверждаю, – наглец зачехлил фотоаппарат. – Готов доказать хоть сейчас.
Протогоров уставился на супругу.
Лариса покраснела.
– Не смотри так. Ты оскорбляешь нас глупым предположением.
Веселое настроение женщин улетучилось. Забрав снимки, они пошли в дом.
Протогоров посмотрел им вослед:
– Никодим, вот мы и нашли жертву при постановочном покушении на меня. Лучше и не придумать. Этот прохвост на площади всем намозолил глаза. Предложи ему поработать в горисполкоме фотографом. Пусть пощелкает месяц-другой, примелькается на сессиях.
Увы, вместо Пряхина, ушедшего на обед, Лапохват случайно привлек на опасную должность Андрея Несиделова, в тот момент подменявшего друга.
Редакционные будни
У редактора «Посторомкинского вестника» Сергея Анатольевича Крутова – товарища и соседа Пряхина – настроение было пасмурное. На столе скопилась груда бумаг, требующих ознакомления.
Зазвонил телефон.
– Слушаю вас. Не может быть! Наконец-то!
Крутов положил трубку и малость повеселел.
– Хорошая новость! Звонил капитан Лапохват. Подтвердил, что задержка с зарплатой на керамзаводе связана с ограблением. Все-таки почистили кассу, месячной зарплаты – как языком слизало! В интересах следствия случай до этого момента не афишировали. Нам первым сообщил.
– Вот так повезло! – обрадовался ответственный секретарь Полунников.
Если раньше издание развлекало читателей преимущественно опечатками, то теперь вперемежку с ними могла появиться и горячая новость.
– Еще и как повезло, – согласился редактор. – Преступник, правда, улизнул. Но это и к лучшему – будет о чем порассуждать. Вся область поставлена на ноги! Пожалуй, этот случай не уступит трамвайному.
Крутов подразумевал новость в «Ежедневных фактах», где говорилось о крушении трамвая. Столичная газета лежала на столе, и редактор на ближайшей планерке собирался в назидание сотрудникам зачитать выдержки из нее. Пусть учатся, как надо работать!
Редактор требовал от подчиненных, чтобы газета была достоверным отпечатком дня нынешнего и в то же время – указкой в будущее. Он частенько укорял сотрудников за медлительность, надо сказать – не всегда справедливо. Оперативности посторомкинским журналистам не занимать. Иной раз соболезнование об умершем в газете появлялось раньше, чем больной отходил в мир иной.
Также на планерке редактор намеревался обсудить с коллегами еще один вопрос. Он хотел в конце последней страницы – в самом низу – сделать постоянную приписочку: «Мнение редакции не обязательно совпадет с мнением авторов об их гонорарах».
Хлопотна, ох как хлопотна редакторская жизнь! Непросто заполнять пустоты в человеческих головах!
Тут надо бы рассказать, из чего состоит рабочий день первого лица газеты. Не следует упускать такую возможность, ибо сами редакторы о себе никогда не напишут. Глупо надеяться, что кому-то из них – из этих добровольных цензоров и красночернильных деспотов – придет в голову быть откровенным до конца. Невозможно поверить, что этому ушлому и непотопляемому народцу, танцующему на раскаленной сковородке событии, где новости выстреливают зернами попкорна, захочется упасть на колени и покаянно воскликнуть: «Грешен я! Грешен! Есть и у меня сокровенная тайна».
И речь тут идет вовсе не о так называемом редакционном портфеле, куда отправляются никчемные материалы. Исповедаться надобно о другом – о наличии особенного ящика письменного стола – потаенной редакторской страсти.
Когда хлопоты окончательно перехватывают горло, а мысли отказываются повиноваться и устраивают в голове коллапс, редактор выдвигает заветный ящик. Затем он откидывается в кресле в предвкушении удовольствия. Словно морфинист, вынимает из ящика заранее припасенную для такого случая рукопись и, закрыв глаза, начинает медленно и с наслаждением рвать ее на мелкие полоски.
Через минуту авария в голове устраняется. Мысли на перекрестке между мозжечком и правым полушарием приходят в движение. На лице появляется улыбка, во взгляде исчезает недавняя затравленность.
Если бы дизайнеры на мебельных фабриках хоть что-то понимали в своем ремесле, то этот ящик они бы с самого начала проектировали в виде гробика. Угодить рукописи туда, все равно, что привязать к ней камень и темной ночью забросить в глубокий пруд. Да-а-а! Незавиден писательский жребий! Но и редакторский не лучше. Хотя, казалось бы, перед редактором стоят всего две задачи – где отыскать талантливых авторов и как избавиться от графоманов?
Дверь редакторского кабинета стремительно распахивается. В ее проеме появляется обладатель фигуры, похожей на мешок с картошкой – самодовольный и неистребимый местный графоман Степан Сидорович Кутейкин. Красный и потный, в одной руке он мнет шапку, в другой – держит портфель неимоверных размеров. Под мышкой – растрепанная рукопись. Непогода и многолетние странствия по редакциям напрочь слизали краску с его битых судьбою ботинок.
– Нехорошо, Сергей Анатольевич! – вместо приветствия говорит Кутейкин.
Вся живописная фигура местного автора – от блестящей лысины до ветхозаветной обуви – не предвещает ничего хорошего. Она говорит, что явился он вовсе не в редакцию, а, как минимум – в столицу поверженного государства для подписания акта о безоговорочной капитуляции. Но редакция – не Фили, а Сергей Анатольевич – не Кутузов, имеющий возможность пожертвовать Москвой. За редактором только стена в обойных разводах да книжная полка. Припертый к ним, Сергей Анатольевич осторожно интересуется:
– Степан Сидорович, что случилось?
Кутейкин бросает рукопись на стол и без приглашения рушится на стул:
– Вот! Полюбуйтесь! Обнаружил в мусорном контейнере на вашем дворе!
Только теперь редактор понимает непоправимость содеянного. В измятой бумаге он признает недавний «шедевр» Кутейкина, вопреки заведенному правилу, выброшенный в мусор в неизмельченном виде.
– Как она там оказалась?! Вот чудеса! – говорит редактор. Он так естественно изображает удивление, что ему могли бы позавидовать Качалов со Щепкиным.
Еще минуту назад в кабинете звучал непринужденный смех. Ответственный секретарь и безответственный хохмач Полунников, желая устроить внеочередной перекур и позабавить коллег, зачитывал избранные места из работ Кутейкина. Но теперь и Полунников приуныл.
Вместе с обнаруженной в мусорнике рукописью Кутейкин кладет на стол свою новую поэму.
Степан Сидорович работает в сапожной мастерской неподалеку от редакции и каждую свободную минутку отдается поэзии.
Портфель Кутейкина в настоящее время расстегнут, и редактор к своему ужасу замечает его стопроцентную укомплектованность. Нет, автор скорее глуп, чем ленив.
– Степан Сидорович, видите ли, у нас сегодня очень напряженный день… – говорит редактор.
– Вот и хорошо! Отдохните немного.
Проявив непростительную слабость, редактор склоняется над стихами Кутейкина. Читая, он поначалу пытается подавить зевоту. Но затем, махнув рукой – чего уж там церемониться – не сдерживает себя. Таким образом он недвусмысленно рецензирует поэму.
Но Кутейкина не проведешь наивными уловками. Он развалился на стуле, словно в окружении телекамер, и ожидает эффекта, который произведет поэма на бездарного редакторишку.
Сергей Анатольевич тоскливо изучает рукопись. На бумаге почему-то помимо его воли возникает круглое лицо Кутейкина. Неожиданно это лицо, ни с того ни с сего, обзаводится усами. Затем на ненавистной лысине вырастает мерлушковая папаха, наискось перечеркнутая красной лентой. Вот те на! Так это ведь Чапаев! Легендарный комбриг бросается с кручи в кипящий бурунами Урал… Несколько метких белогвардейских очередей и… на успокоенной водной глади одиноко колышется непотопляемая папаха. Да нет же! Это шапка треклятого Кутейкина!