Последний в смене

Приказ

Борис стоит у распахнутых ворот, спиной к фонарю. Жёлтый круг ложится ему на плечи, лужа у ног отражает свет мутным глазом. Пахнет мазутом и прелой листвой.

— Седьмые, — говорит он, не оборачиваясь. — По расписанию в два ноль пять.

Дымов смотрит на часы. Два ноль три. Минута на то, чтобы решить.

— Борис, — Алёна делает шаг вперёд, красная куртка вспыхивает в свете фонаря. — Нам нужна машина. Прямо сейчас.

Борис медленно поворачивается. Лицо у него широкое, сонное, глаза почти закрыты, но Дымов знает — он не спит. Никогда не спит. Просто так выглядит. В руке у него ключи от «Газели», он перебирает их, и металл позвякивает — тихо, но в ночной тишине этот звук разносится далеко.

— Машина есть, — говорит Борис. — Вопрос, кто едет и куда.

Звонцов стоит у стены, чёрная папка прижата к груди. Он смотрит на Бориса, и Дымов узнаёт этот взгляд — так смотрят на человека, которого уже посчитали и вписали в графу расходов.

— Нам нужно вывезти его, — Дымов кивает на Егора. Тот стоит в тени, ссутулившись, серёжка в ухе ловит свет.

Борис скользит по Егору взглядом, коротко, без интереса. Потом переводит глаза на Алёну.

— Почтальон, — говорит он. — Ты же знаешь, чем это пахнет.

Алёна достаёт пачку сигарет, мятую, наполовину пустую. Щёлкает зажигалкой, прикуривает. Дым уходит в холодный воздух.

— Знаю, Боря. Знаю лучше, чем ты думаешь.

— А я думаю, что ты не знаешь. — Он делает шаг к ней, и ключи в его руке замирают. — Я думаю, что ты не знаешь, кто заказывает музыку в этом городе.

Дымов переводит взгляд с Бориса на Алёну. На её лице — ни одной складки. Только дым, только свет и тень, которая ложится от фонаря поперёк её лба.

— Мне плевать, кто заказывает, — говорит она. — Мне нужно, чтобы он уехал.

— Куда?

— Подальше.

Борис усмехается. Коротко, одними губами.

— Дальше — это туда, где его не найдут. А это, девочка, не туда, куда ездят на такси.

Где-то вдалеке — звук. Дымов напрягается, поворачивает голову. Сирена, далеко, на другом конце района. Но слышно. Ветер доносит её обрывками, и каждый обрывок ложится на плечи тяжелее предыдущего.

Звонцов тоже слышит. Он отлепляется от стены, делает шаг к Борису.

— У нас нет времени играть в твои игры, — голос у него официальный, как приказ. — Есть приказ о переводе, подписанный сегодня. Если мы не вывезем его до утра…

Борис поднимает руку, и Звонцов замолкает. Рука у Бориса широкая, с чёрными ногтями, с глубокими трещинами на ладонях. Он рассматривает её, будто видит впервые.

— Приказ, — говорит он. — Слышал я про твои приказы. Ты, Звонцов, в своём реестре людей считаешь. А я считаю живых. Так вот, живых, которых ты считаешь, — он делает паузу, и в этой паузе слышно, как ветер шевелит сухие листья под ногами, — не так много, как ты думаешь.

Сирена ближе. Дымов смотрит в сторону звука — там, за забором, движется свет. Патруль. Белый, резкий, он скользит по стене больницы, выхватывает из темноты трещины в штукатурке.

— Борис, — Дымов говорит тихо, так, чтобы слышал только охранник. — Сколько?

— В смысле?

— За выезд. Сколько?

Борис смотрит на него. Долго. Потом переводит взгляд на Алёну.

— Не с него спрос. С неё.

Алёна замирает. Сигарета догорает, пепел падает на асфальт, рассыпается серым пятном.

— С меня? — говорит она. — Боря, я тебе ещё с прошлого месяца не закрыла. Ты что, забыл?

— Я ничего не забываю. — Борис достаёт из кармана ключи, крутит их на пальце. — Я помню, как ты мне говорила: «Боря, потом, Боря, я привезу». А потом — тишина.

— Была работа, — она сбрасывает пепел. — Люди умирали, понимаешь?

— Все умирают. — Он прячет ключи. — Вопрос — кто платит за то, чтобы они умирали в правильном месте.

Сирена совсем близко. Дымов видит, как свет фар скользит по стене больницы, белый, резкий, как осколок стекла.

— Борис, — Алёна делает шаг к нему. — Скажи цену. Я заплачу.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Наличными?

Она молчит. Потом лезет в карман куртки, достаёт кошелёк. Чёрный, потёртый, с застёжкой, которая держится на честном слове.

— Сколько есть.

Борис смотрит на кошелёк. Потом на неё.

— Я же сказал, — говорит он. — Мне нужна не мелочь.

— А что тебе нужно?

Пауза. Длинная, тягучая, как остывший кисель. Дымов слышит, как Егор дышит за спиной — ровно, тяжело, как человек, который привык ждать.

— Мне нужно, — Борис наклоняется, и голос его становится низким, почти шёпотом, — чтобы ты отдала мне серёжку.

Алёна не двигается. Только пальцы на кошельке белеют.

— Какую серёжку?

— Ту самую, — он смотрит на неё в упор. — Золотую. С маленьким камнем.

Тишина. Только сирена, только ветер в проводах, только звук двигателя где-то за воротами.

Дымов переводит взгляд с Бориса на Алёну. Она стоит, не двигаясь. Он замечает, как она сглатывает.

— Откуда ты…

— Я всё знаю, — Борис разводит руками. — Я ночью стою, я вижу, кто приходит. Я вижу, кто уходит. Ты думала, что ты одна такая — с серёжкой.

Алёна молчит.

— И ещё, — Борис делает шаг ближе, — я знаю, где лежит бумага. Ну, та самая, с уликами против твоего Звонцова.

Звонцов дёргается. Папка в его руках оживает, шелестит страницами.

— Что ты сказал? — голос его срывается.

— А ты не знал? — Борис усмехается. — Твоя почтальонша, она же не просто так возит. Она собирает. Листочки, бумажечки, показания. Всё, что может тебя посадить.

Сирена затихает. Дымов слышит, как хлопает дверца патрульной машины. Голоса — низкие, деловые.

— Борис, — говорит он. — У нас нет времени. Патруль здесь.

— А у меня есть, — Борис пожимает плечами. — Я на посту всю ночь. А вот у вас, седьмые, время — оно, знаешь ли, тает. Как снег на асфальте.

Алёна стоит, не двигаясь. Потом медленно опускает руку в карман куртки. Дымов видит, как она что-то сжимает в кулаке.

— Серёжка, — говорит она. — Да. У меня.

— Отдай.

— Не отдам просто так.

— Я и не прошу просто так. — Борис смотрит на неё. — Я прошу тебя — отдать мне серёжку. И сказать, где прячешь бумаги против Звонцова.

Звонцов делает шаг вперёд, но Дымов ставит руку ему на грудь.

— Стоять.

— Ты слышал, что он говорит?

— Слышал.

— Это же… — Звонцов сглатывает. — Это же шантаж.

— Да, — говорит Борис. — Шантаж. А ты думал, я тебя по-другому спрошу?

Алёна сжимает кулак. Серёжка впивается в ладонь. Дымов видит, как по её лицу проходит короткая судорога — не боль, нет. Что-то другое.

— Боря, — говорит она. — Это не просто серёжка.

— Знаю.

— Это моя…

— Я знаю, чья это серёжка.

Тишина. Ветер шевелит её волосы. Дымов слышит, как где-то за воротами переговариваются патрульные — голоса низкие, деловые.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Алёна.

Борис молчит. Потом достаёт из кармана телефон — старый, с треснувшим экраном. Показывает ей.

На экране — фотография. Дымов видит только краем глаза: машина, тёмная, и человек рядом. Лицо расплывчатое, но серёжка в ухе — золотая, с маленьким камнем.

— Узнаёшь? — спрашивает Борис.

Алёна молчит.

— Это ты их снимала? — он говорит тихо. — Три года назад? На 32-м километре?

Дымов чувствует, как воздух густеет. Он переводит взгляд с Бориса на Алёну и видит, как её лицо меняется — не резко, не сразу. Словно маска сползает медленно, с усилием.

— Откуда у тебя это? — спрашивает она.

— У меня всё есть. — Борис прячет телефон. — Вопрос — что у тебя есть для меня.

Алёна смотрит на него. Долго. Потом говорит:

— Бумаги. Они в гараже. Второй бокс, за фанерой, в красной папке.

Борис кивает.

— И серёжку отдай.

Алёна не двигается. Пальцы Алёны разжимаются, серёжка перекатывается на ладонь. Она разглядывает пустые ладони — маленькую, золотую, с тусклым камнем.

— Ты понимаешь, — говорит она, — что это всё, что у меня есть.

— Понимаю.

— Понимаешь, что это всё, что я могу… — Она замолкает, не договаривает.

— Я всё понимаю, — Борис смотрит на неё. — Я ночью стою, я всё вижу.

Он протягивает руку. Алёна сжимает серёжку в кулаке, потом медленно открывает ладонь.

Борис берёт серёжку. Смотрит на неё. Потом прячет в карман — медленно, бережно, как прячут дорогое.

— Я не отдам её тебе, — говорит он. — Но я сделаю так, что она будет знать, где её носят.

Дымов не понимает, что он имеет в виду. Он только видит, как Алёна смотрит на свои руки, и как её пальцы медленно сжимаются снова. Пустота в ладони — она тяжелее камня.

Сирена снова завывает — коротко, один раз. Дымов оборачивается: патрульная машина трогается с места, фары скользят по асфальту.

— У нас три минуты, — говорит он. — Максимум.

Борис кивает. Потом смотрит на Егора, который стоит в тени, и говорит:

— Видел, кто сидел за рулём?

Егор молчит. Стоит, ссутулившись, руки в карманах куртки. Серёжка в ухе ловит свет фонаря.

— Я тебя спрашиваю, парень. Видел?

Егор поднимает голову. В свете фонаря его лицо белое, измученное. Но глаза — ясные.

— Я знаю, кто сидел за рулём, — говорит он.

— И?

— И что?

Борис усмехается.

— И ничего, — говорит он. — Просто хотел убедиться, что ты не слепой.

Он достаёт ключи, крутит их на пальце.

— Так, — говорит он. — Давай его в кузов. И без глупостей.

Дымов берёт Егора за плечо.

— Идём, — говорит он.

Егор не двигается. Смотрит на Бориса.

— А ты? — спрашивает он. — Ты тоже едешь?

— Я рулю, — Борис пожимает плечами. — Кто-то же должен рулить.

— И что ты получишь за то, что довезёшь меня?

— А вот это, парень, не твоя забота.

Егор смотрит на него. Долго. Потом говорит:

— Человек, который связывается с ними, — он кивает в сторону больницы, — обычно получает не то, что хотел.

Борис усмехается. Коротко, одними губами.

— Я привык получать то, что хочу, — говорит он. — А теперь — в кузов. У нас мало времени.

Егор не двигается.

— Я не поеду, пока не скажешь, куда меня везёшь.

— В безопасное место.

— Какое?

Борис смотрит на него. Впервые с интересом.

— Ты, парень, — говорит он, — или смелый, или глупый. Я ещё не решил, что хуже.

— Я не просил меня спасать, — говорит Егор. — Я просил, чтобы меня вывезли. Это разные вещи.

В голосе Егора — железо. Дымов слышит его и удивляется. Ещё час назад этот парень лежал в палате, белый, как простыня, и не мог поднять головы от подушки.

— Ты прав, — говорит Борис. — Разные. Но выбора у тебя нет.

Егор смотрит на него. Потом переводит взгляд на Дымова.

— А ты? — спрашивает он. — Ты тоже считаешь, что выбора нет?

Дымов молчит. Потом говорит:

— Я считаю, что лучше жить и ждать, чем умереть и ничего не ждать.

Егор смотрит на него. Долго. Потом кивает.

— Ладно, — говорит он. — Поехали.

Они усаживают Егора в кузов, укрывают брезентом. Пахнет пылью и бензином. Дымов забирается следом, садится рядом. Звонцов стоит у кабины, мнётся.

— Я в кабину, — говорит он. — С Борисом.

— Как хочешь, — Дымов пожимает плечами. — Только не мешай ему рулить.

Звонцов смотрит на него. Потом на Бориса.

— Ты же знаешь, — говорит он тихо, — что он нас сдаст. Если будет выгодно.

— Может быть, — говорит Дымов. — Но сейчас нам выгодно, чтобы он не сдал нас до утра.

Звонцов кивает и садится в кабину. Хлопает дверцей — громко, слишком громко.

Борис садится за руль. Заводит двигатель. «Газель» вздрагивает, рычит, и Дымов слышит, как Егор рядом с ним шепчет что-то — то ли молитву, то ли просто слова.

Машина трогается с места. Через щель в брезенте видно, как больница отдаляется — красная, как рана, как закат, который не может погаснуть.

Дымов смотрит на Егора. Тот сидит, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку.

— Долго ехать? — спрашивает Егор.

— Не знаю, — говорит Дымов. — Сколько Борис скажет.

— А ты ему веришь?

Дымов молчит. Потом говорит:

— Я верю в то, что у него есть план. А планы у таких людей всегда работают.

Егор смотрит на него. Потом отворачивается.

— Мой брат, — говорит он. — Он тоже верил в чужие планы. До того дня, когда его не стало.

Дымов молчит. Что он может сказать?

В кабине Борис смотрит в зеркало заднего вида. Потом достаёт из кармана серёжку. Смотрит на неё — коротко, как на чужую — и прячет обратно.

— Считай, что договорились, — говорит он Алёне. — Но если завтра Егора не переведут, я сам тебя сдам — и брата, и тебя.

Алёна сидит рядом с ним, смотрит в окно. На тёмную дорогу, на фонари, которые пробегают мимо.

— Слышала?

— Слышала.

— И что ты на это скажешь?

— Ничего, — говорит она. — Я уже всё сказала.

Борис усмехается. Жмёт на газ. Машина уходит в ночь, в темноту, туда, где не видно ни фонарей, ни больницы, ничего.

— А ты, — говорит он, не оборачиваясь. — Ты, часом, не думаешь, что я шучу?

Алёна молчит.

— Потому что я не шучу, — говорит он. — Я умею шутить, но это не тот случай.

Алёна смотрит в окно. За окном — чернота, только изредка проскакивают столбы, и фонари — оранжевые, тусклые, как больные зубы.

— Я знаю, — говорит она.

— Что ты знаешь?

— Что ты не шутишь. Ты никогда не шутишь, Боря. Ты просто говоришь правду, и она звучит как шутка.

Борис усмехается.

— А ты умная, — говорит он. — Жаль, что такая умная.

Алёна молчит. Потом достаёт из кармана пустую пачку сигарет, смотрит на неё, комкает и бросает на пол.

— Держи, — Борис протягивает ей полупустую пачку. — Кури. Только в форточку.

Алёна смотрит на пачку. Потом на него.

— Ты всегда такой добрый? — спрашивает она.

— Только когда я уже получил то, что хотел, — говорит он.

Она берёт пачку, достаёт сигарету, прикуривает. Дым уходит в форточку, как вода в сток.

В кузове Егор смотрит на Дымова.

— Он получил то, что хотел? — спрашивает он.

— Получил, — говорит Дымов. — Серёжку.

— Зачем ему серёжка?

Дымов молчит. Потом говорит:

— Не знаю. Может быть, коллекционирует. Может быть, для чего-то ещё.

— А ты не боишься, что он и тебя разменяет?

Вопрос висит в воздухе. Дымов смотрит на Егора, на его бледное лицо, на глаза, которые смотрят на него в упор.

— Я, — говорит Дымов, — уже разменян. Я уже давно в этом реестре. Так что мне нечего терять.

Егор смотрит на него. Потом отворачивается.

— У всех есть что терять, — говорит он. — Даже у тебя.

Дымов молчит. Он смотрит на свои руки — на них нет ничего. Ни татуировок, ни колец, ни отметин. Только кожа, которая помнит, как держала чужие вещи.

В кабине Борис смотрит в зеркало заднего вида. «Газель» идёт по трассе, ровно, спокойно. Спидометр показывает шестьдесят — не много, но и не мало.

— Зачем тебе серёжка? — спрашивает Алёна.

Борис молчит. Долго. Потом говорит:

— У неё был брат.

— У кого?

— У той, чья серёжка. У девушки с фотографии.

Алёна смотрит на него. В свете приборной панели его лицо — чужое, непроницаемое.

— Её брат, — говорит он, — лежал в больнице. В той самой, где ты работаешь. И ты его выписала. Через три дня его нашли в канаве.

Алёна молчит.

— Я не знал, что это ты, — говорит Борис. — Не знал, что это ты его выписала. Узнал только вчера, когда увидел твою серёжку. Смотрю — а она такая же, как на фотографии.

— Я помню его, — говорит Алёна. — Он был… тяжелый.

— Тяжёлый, — Борис усмехается. — Он был мой. Мой брат.

Машина идёт по трассе. В кузове Егор смотрит в темноту.

— Ты слышал? — спрашивает он.

— Слышал, — говорит Дымов.

В кабине Алёна смотрит на Бориса. Долго. Потом говорит:

— Я не знала, что он твой.

— Знала бы — что? — Борис смотрит на дорогу. — Выписала бы его раньше? Или позже?

Алёна молчит.

— Он не был тяжёлым, — говорит Борис. — Он был больным. А ты его выписала, потому что ему нужно было место в палате. Для кого?

Алёна молчит.

— Для того, кто заплатил больше, — Борис кивает. — Я знаю, как это работает. Я сам так живу.

Он жмёт на газ. Машина ускоряется, и Дымов слышит, как Егор рядом с ним шепчет:

— Он не остановится. Он довезёт нас туда, куда ему нужно, и потом сделает то, что должен.

— Может быть, — говорит Дымов. — Но зато мы доедем.

Егор смотрит на него.

— Ты правда так думаешь? — спрашивает он.

— Я думаю, — говорит Дымов, — что жить — это уже половина дела. А вторая половина — ждать.

Егор молчит. Потом говорит:

— А я не знаю, хочу ли я ждать.

Дымов смотрит на него. Потом отворачивается.

— А у тебя нет выбора, — говорит он. — Ты уже в кузове.

Машина идёт по трассе. За окном — ночь, темнота, и редкие огни — жёлтые, белые, красные. Они проскакивают мимо, как искры.

Борис смотрит в зеркало заднего вида. Потом говорит:

— Я отвезу вас в одно место. Там вас встретят. А потом — разойдёмся.

— Как ты узнал про бумаги? — спрашивает Алёна.

Борис усмехается.

— Я знаю много чего, — говорит он. — Я знаю, что Звонцов — не тот, за кого себя выдаёт. Я знаю, что ты собираешь на него досье. Я знаю, что Дымов — не его настоящая фамилия.

Алёна смотрит на него.

— Откуда ты…

— Я стоял на посту, — говорит он. — Я видел, как вы приходили. Как ты приносила бумаги. Как Дымов передавал тебе конверты. Я вижу всё, что происходит в этой больнице. И я делаю вид, что не вижу.

Он замолкает.

— А теперь я решил, что вижу. И хочу получить за это то, что мне положено.

— Что тебе положено? — спрашивает Алёна.

Борис достаёт серёжку из кармана. Смотрит на неё.

— Правда, — говорит он. — Я хочу знать правду о том, что случилось с моим братом. И я её узнаю. С твоей помощью.

Алёна смотрит на него. Потом отворачивается к окну.

— Ты получишь её, — говорит она. — Когда приедем.

— Я получу её, — говорит Борис. — Или ты не получишь ничего.

Он прячет серёжку в карман. Жмёт на газ. Машина уходит в ночь, в темноту, туда, где не видно ни фонарей, ни больницы, ничего. Дымов слышит, как Егор рядом с ним дышит — ровно, тяжело, как человек, который привык ждать.

Побег

Ира слышит его голос — низкий, с хрипотцой, словно прокуренный. Она трет пустое запястье, где когда-то были часы.

— Четвертый, принято, — говорит она и сама не замечает, как повторяет последние слова диспетчера.

На том конце тишина, только шум мотора. Костя молчит, но она знает: он слышит. Он всегда слышит, как его «Газель» вздрагивает на повороте, а потом щелчок зажигания — он глушит двигатель на полсекунды, просто так, для ритуала.

На столе остывает стакан кефира, привезенный им прошлой сменой. Она не пьет, но пальцы гладят картонный край, будто это его плечо.

В динамике шорох, потом его голос:

— Принято, диспетчер.

И короткий смешок, почти неслышный.

Она задерживает дыхание, но он уже отключился.

Кузов дергается. Дымов прижимает ладонь к металлической стенке, чувствует, как вибрация уходит в локоть. Егор сидит напротив, сжавшись, колени к подбородку. В темноте видно только блеск золотой серьги и белки глаз.

— Что дышим? — спрашивает Дымов.

Егор не отвечает. Слышно, как он дышит — часто, неглубоко. Дымов считает вдохи. Восемь. Девять. Десять.

— Разговор не про то, — говорит он. — Дыши. Ровно.

Егор кивает. Дымов слышит, как воздух входит и выходит, медленнее. Потом снова сбивается.

— Он сказал, что увезёт нас, — шепчет Егор. — Охранник. Куда?

— Сказал — в безопасное место.

— А такое бывает?

Дымов смотрит в темноту кузова. Пахнет брезентом, соляркой, чем-то старым и залежалым. В углу скребется что-то — может, мышь, может, провода.

— Бывает, — говорит он.

Егор молчит. Дымов слышит, как он скребёт пальцами по дну кузова — тихий, ровный звук, будто считает что-то.

— Он мой брат, — говорит Егор.

Дымов не отвечает.

— Звонцов. Он мой брат. Родной. Я не знал.

Дымов смотрит в темноту. Спину ломит, ноющая боль пульсирует в такт дыханию.

— Откуда знаешь, что он тебе не врёт?

— Я видел его лицо, когда он говорил. Он не врёт.

— Люди врут каждый день. Это не признак.

Егор замолкает. Пальцы перестают скрести.

— Я видел, кто был за рулём, — говорит он.

Дымов поворачивает голову. В темноте не видно, но он чувствует, куда смотреть. Туда, где Егор.

— Ты уже говорил.

— Я видел, как он выбросил серёжку. Маленькую такую. Блеснула. Улетела в грязь.

Дымов ждёт. Егор не продолжает.

— И?

— И я её нашёл.

Тишина. Двигатель гудит ровно, колесо где-то стучит, ритмично, как пульс.

— Она у тебя?

— Был у будки. Два дня ходил и смотрел. Не мог найти. А потом нашёл. В грязи. Чистая, будто её положили только что.

Дымов слышит, как Егор дышит — ровнее теперь. Рассказ успокоил его, и дыхание выровнялось.

— Я принёс её в отделение. Отдал доктору. Думал — правильное дело.

— Какому доктору?

— Не знаю. Он сказал, что он врач. На руке был браслет. Я не смотрел на лицо.

Дымов замирает. Пальцы сжимаются в кулак, потом разжимаются.

— Браслет какой? Синий?

— Жёлтый, — говорит Егор. — Жёлтый, с серой полосой.

Дымов молчит. Где-то в темноте он слышит, как Егор переводит дыхание.

— Вы его знаете?

— Принято, — говорит Дымов.

Егор ждёт. Потом говорит:

— Вы не знаете.

— Принято, — повторяет Дымов.

Он разглядывает свои пальцы — белые, с проступающей синевой под ногтями, костяшки выпирают, как сучки на доске. Он видит жёлтый браслет, серую полосу, лицо человека, который взял серёжку. Потом он видит приказ с датой. И подпись.

Звонцов.

— Вы знаете, — говорит Егор.

Дымов не отвечает.

Кузов дёргается. Скрип металла, потом щелчок — задняя дверь открывается. Свет фонаря бьёт в лицо, слепит. Дымов щурится.

— Выходите, — говорит Борис. — Оба. Живее.

Дымов выбирается из кузова. Ноги не держат — он хватается за край, ставит ногу на что-то твёрдое, потом на землю. Под ногами грязь, чавкает. Вокруг темнота — только фары машины освещают полосу асфальта и бетонные стены справа и слева.