Дом по улице Горького

Дом по улице ГорькогоПролог

Папа говорил, что я стану писательницей. И обязательно напишу о его родном селе «Пологом Займище”, что по сей день находится «на севере»Астраханской области. Про его залихватское детство, сотканное из приключений соседской детворы, опишу природу, всех родных и незыблемые традиции того времени.

Я стеснительно отнекивалась. Ещё не чувствовала себя писательницей. Да и какой я была писательницей на втором курсе университета? Кидала ему в ответ: «Сам бы взял и написал”. На что папа долго думал, потирал пальцем подбородок и отвечал, разводя руками: «Хотел бы написать, много размышлял. Только как? Не знаю. Да и не получится у меня”. На этом разговор заканчивался.

Честно признаюсь, папа грешил душой. Он был хорошим рассказчиком, вспоминал такие детали, которые память прячет от нас в самые потаенные уголки мозга. Но его память всё помнила.

Папу можно было слушать часами. Он сидел на любимом кресле в углу зала. А иногда и за столом, когда заканчивалась вечерняя трапеза. Мог долго невидящим взглядом прорезать пустоту и будто погружать в то время, когда сам был молодым. Он говорил: «А рассказать вам про…”. И сразу глаза его загорались, а движение рук предвосхищали события. И тогда мы узнавали про большущую рыбу, сомов-гигантов, ерики залитые весенним половодьем, сенокос, бабушкины пироги с рыбой, его любимицу корову Марусю… Мы словно видели наяву всё то, о чем говорил папа.

Папа был хорошим рассказчиком. Только, как записать — не знал. Я тоже не знала. А когда осознание пришло — стало слишком поздно. Я опоздала всего на несколько дней, не успела приехать в родной город. Папа не смог меня дождаться.

Так случается, жизнь не спрашивает у людей, когда заканчиваться. Она сама всему хозяйка. Отсчитывает каждому из нас свое время.

Поэтому.

Папа.

Прости.

Но про село не в этой книге. Я знаю, ты бы меня простил. Провел бы по моей маленькой ручке своими большими крепкими пальцами, посмотрел уставшими голубо-серыми глазами и кивком головы улыбнулся.

Папа дал мне самое главное в жизни — любовь родителя. И свою удивительную функцию — помнить всё, до каждой детали. Погружаться глубоко в прошлое и доставать по фрагменту то, что другие так хорошо не вспомнят. Спасибо, папа!

Я покручу калейдоскоп памяти и сложу из ярких пятен замечательные картинки моего детства. Оно у меня было самое лучшее. Где-то смешное и веселое, где-то со слезами и обидами. Год от года мне исполнялось семь, восемь, а потом и одиннадцать лет стукнуло. Но для меня это детство. И связано детство с летом, бабушкой Клавой и дедушкой Лешей, моими тремя сестрами, дворовыми собаками, раскидистой яблоней, запахом старых книг и бабушкиной вкусной поджаркой к рыбе, загадочным чуланом с его скромными пожитками, прогоркшим табаком деда и песнями с виниловых пластинок. Детство, которое не забыть никогда. Детство… в доме по улице Горького.

Посвящается папе, маме и моим родным.

Я знаю, что заставлю вас вспомнить

слишком многое,

расплакаться и от души улыбнуться.

Глава 1. Остановка «Спутник”

Бабушка Клава жила по детским меркам далеко. Нужно выйти с мамой из дома, тащиться минут десять до остановки, ждать автобус, проехать одну остановку и выйти.

Иногда, когда автобус задерживался или мама просто предлагала прогуляться — мы шли пешком. Мы шагали по тротуару вдоль главной улицы Волгоградской маленького военного городка под названием Ахтубинск, что находится на севере Астраханской области. По бокам от дороги стояли дома, обычные дома, в основном деревянные, с маленькими окошками и крышей из шифера. Чтобы как-то скоротать время я тыкала пальцами в таблички на домах и просила назвать номер. Для меня это была игра, а вот для мамы мучение. Ее дочь Лена отказывалась запоминать цифры. Моей детской памяти поддавались только легкие цифры — пять, двадцать два или семьдесят семь. Но мама не сдавалась: «А это какое число?”. Лена округляла глаза, рылась в кладовой памяти и понимала, что там пусто. Тогда мама со вздохом выдавала ответ.

Серединой нашего пути считалась аптека. Там работала моя мама Наташа. Она у меня фармацевт. Умела делать лекарства, смешивать, завешивать. Я часто приходила к ней на работу, когда училась в музыкальной школе. Музыкальная стоит здесь же на Волгоградской, рядом с бабушкиной остановкой. На маминой работе мне поручали ответственное задание — проставлять на этикетках штемпель и вырисовывать букву К, что значит сделала «Кукочкина”. Я гордилась такой работой. Она мне нравилась, с ней время пролетало незаметно, пока я ждала маму. Меня в аптеке знали все женщины. Я была этаким вечным маминым хвостиком. Тоже знала маминых коллег, но не всех. Слишком много имен и лиц, особенно для той, которая номера домов запомнить не может. Но здоровалась я, обязательно, со всеми.

Когда мы проходили мамину аптеку, оставалось совсем немного. Но мне этот путь нравился гораздо меньше — приходилось идти мимо заброшенного старого детского сада, откуда веяло унылостью и разбитыми детскими мечтами. Мимо длинного дома, отштукатуренного и выкрашенной потускневшей коричневой краской. Там жили то ли цыгане, то ли беженцы. Потом проулок, вечно мокнущий в грязи в слякотную погоду — обходишь его по проезжей дороге, музыкальная школа и остановка «Спутник”.

От остановки по улице Горького, практически до самого ее конца. Здесь ты чувствуешь предвкушение встречи, разглядываешь дома, утыкаешься глазами в бетонированную дорожку, протертую до галечного камня. Знаешь все выбоины, перепрыгиваешь через трещины — игра такая у детей, ставить ногу так, чтобы не попасть в трещину, а еще успевать идти за мамой и не забыть, что здесь на домах тоже есть цифры. А вот последний пролет до бабушкиного дома — не просто перечислялись цифры, а назывались имена людей. Там живет бабушка Лида, там семья Ткачевых — у них дочка Люда, подружка моей сестры Марины. А вот в этом доме — старуха Шапокляк. Ничего ехидного от мультяшного образа старая женщина не имела. Наоборот, она была доброй бабулей с рыжей копной волос, острым носом и в шляпке. Жаль, что имени никто не помнит, да и называли женщину старухой Шапокляк только мы.

И, наконец, бабушкин дом. Белый, кирпичный с деревянными высокими воротами. Дом смотрел на улицу тремя окнами в белых рамах, строгими зелеными ставнями. Соседом напротив была Сельхозтехника — там находилось все оборудование сельхоза. С приходом 90-х сие предприятие медленно приходило в упадок. Но именно там работал дед Лешка начальником ремонтной мастерской.

К белокаменному дому присоединялся палисадник. Он был обнесен сеткой-рабицей, приваренной к металлическому каркасу. На этом каркасе можно было сидеть. Залезешь и попой ерзаешь до угла, балансируешь руками, ногами цепляешься за железную сетку. Кто дальше по забору сможет продвинуться и не спрыгнуть — тот и победил. Мы так всегда с сестрой Оксаной делали, пока бабушка разговаривала с какой-нибудь соседкой. Стоять и просто слушать — невыносимое занятие для детей.

Когда возвращались домой от бабушки, не всегда шли на остановку. Часто сворачивали с Горького на улицу Баумана. Широкая проселочная дорога, пустая от людей и машин, позволяла бегать туда-сюда — раздолье. Да с тому же дорога выводила прямо в город на центральный рынок. А если рынок — значит, можно у мамы выпросить чего-то вкусненького. Чего-то такого, что кажется особенно вкусным только в детстве.

Глава 2. Цветущий двор

В бабушкином палисаднике ничего не приживалось. Ирисы росли тоненькими, бархатцы — чахлыми. Одна надежда на березу, которая притаилась в уголке. Но и та словно старушка опиралась на забор из сетки-рабицы, как на клюку, тянулась ветками к прохожим, что норовили оборвать ее сережки и ветки. Не береза, а плакучая ива.

Но несмотря на неприглядность палисадника, во дворе у бабушки стояло буйство красок. Самой буйной слыла петуния обыкновенная. Ею были увенчаны дорожка от ворот до дома, и от дома и до летней кухни. Петунья росла как сорняк, сама вылезала по весне, все лето сменялась фиолетовый на белый цвет, а осенью увядала, чтобы возродиться после зимы.

С весной приходили в себя тюльпаны. Они вылезали раньше королевы-петуньи. Желтые и красные, от забора и к дому. Там же теснились и бархатцы, сами размножались и вели вечную борьбу с королевской знатью, то бишь петуньей. Как петунья терпела бархатцы — неизвестно. Ведь бархатцы — не только красивые цветы, их еще называют имеретинский шафран и добавляют на Кавказе в соус сациви.

В маленькой клумбе, украшение двора, также росли тюльпаны, за ними расцветали тонкие розовые пионы, оранжевые ноготки, ромашки, в сентябре — астры. Коньком клумбы считались высокие подсолнечники. Подсолнечники были большими, тяжелыми, с вечно сухими листьями. Семечки подсолнечника никогда не доживали до полного созревания. Все склевывали ненасытные воробьи.

Никаких изящных кустов роз, разноцветных флоксов или гербер у бабушки не имелось. Все, чему нужен особый уход, не выживало. Правда, были гладиолусы, их приходилось высаживать каждую весну. Они дюже нравились старшей дочери бабушки — Ирине, наверное, от того, что расцветали на ее день рождения в конце июля.

Однажды Ирина топнула ногой и сказала: «Хочу цветы, море цветов на день рождения”. Все посмотрели на нее с некоторой опаской. А не помешалась ли? Средняя сестра Наташа высказала общее мнение: «Ирка, сумасшедшая!”. Но Ирка не сдавала позиций. Если уж день рождения наступает, то нужно праздновать, как того душа просит — с размахом.

Размах должен быть чрезмерным, если цветы — так во все вазы. Если стол накрывать — так, чтобы ломился. Правда, гармонь не рвали, драк не устраивали. Как объясняла свои замашки Ира — именно цветами заваливали ее коллеги-мужчины на праздники. Но, откуда взяться такому количеству мужчин, чтобы подарить желаемое количество букетов? Дело в том, что тетя Ира работала на Севере в нефтяной компании, и предоставить ей коллег прямо здесь и сейчас не имело возможности.

«Я куплю себе цветы сама!”, — заявила будущая именинница, оттопырила задумчиво губу и насупила брови. Все негласно поняли, что вход на торжество будет только по заранее купленным букетам.

Наступил долгожданный день рождения.

— Иринка, зачем тебе столько цветов? — спрашивала ее мать.

— Затем, — отвечала Ирина, любуясь первым букетом, за которым сама же и сбегала с утра пораньше на рынок. Ира боялась, что родственники забудут просьбу и цветов не принесут.

Но Ирина ошиблась. Букетов приносили сразу по две штуки. И все гладиолусы. Какая разница, что те же цветы росли у бабушки в клумбе. Суть — купить, принести, подарить. Красные, белые, оранжевые — калейдоскоп из гладиолусов и жиденькой травки. Высокие гладиолусы на рынке помещали в упаковочный конвертик — с одной стороны блестящая основа по типу фольги, а с другой — прозрачная упаковка с белой окантовкой-рисунком для красоты. Никаких тебе слоев разноцветной бумаги, как делают сейчас. Стандартные упаковочные конвертики, которые снизу подвязывали цветной лентой.

У бабушки была всего одна ваза, подаренная на первое мая предприятием. В ней отказывались стоять длинные гладиолусы, поэтому вход шли банки и бидоны. Так как летом в основном праздновали день рождения на улице под навесом летней кухни, букеты выставлялись на входе в доме. Чтобы каждый, кто сунул бы в дом нос — сразу смог восхититься тем, сколько букетов Иринке подарили.

С каждым своим днем рождения тетя Ира привозила еще особый рецепт блюда, который мы отродясь не пробовали. Так на наших столах появилось «Мясо по-французски”. Это сейчас блюдо кажется избитым и тривиальным, а тогда, в 90-е, — настоящая заморская вкуснятина, еще и французская, как мы считали. В следующий год Ирина привезла закуску — кружки помидоров, сверху начиненные смесью из майонеза, чеснока и сыра. Я такие до сих пор ставлю друзьям на стол, все восхищаются и просят рецепт. Ведь простота часто становится залогом успеха, если не бояться ее применять.

Обязательным сценарием всех дней рождений тети Иры была фотосессия. С невероятными усилиями у каких-то друзей брался ценнейший пленочный фотоаппарат.

Фотографии начинались и заканчивались цветами. Сначала Ирина, держащая на руках, словно любимого младенца — красный букет гладиолусов, за ней сестры и дети. Затем общее фото, которое делалось где-нибудь в огороде, под яблоней, на фоне буйства зелени ботвы картошки или винограда. Обязательное фото с сестрами, фото за столом, фото детей, фото с бабушкой и дедом.

Посмотреть фотографии на пленочном фотоаппарате было невозможно. Часто фотографии засвечивались, забраковывались и, вообще, никто не задумался о балансе белого, контрасте, яркости. Главное, вспышку отключить, чтобы не было у всех красных глаз, как у вампиров.

В конце семейной фотосессии вспоминали про цветы. Столько букетов! Их, конечно, нужно запечатлеть еще раз.

Букеты в бидонах и банках вынесли за дом. Никто не посмотрел, что стена за домом хоть и кирпичная, но промазана бетоном как кляксами, что рядом лежит лестница и вход в подвал чернеет пятном. Но все согласились, что смотрится хорошо. Ведь, главное — цветы.

В итоге фон на фотографиях выдался не очень. Но это неважно, потому что фотографии до сих пор хранятся у каждой сестры в семейном фотоальбоме. Неважно, что фотографии не такие хорошие, как бы сделали их сейчас. Но они хранят воспоминания о том времени, в котором мы все были вместе. Том времени, которое нам не вернуть назад.

И пока не забыла…. Не важно, что гладиолусы росли бесплатно прямо в клумбе на бабушкином дворе. Если вам хочется особенного праздника, делайте этот праздник для себя.

Глава 3. Утро, труд, вечер

Каждый год с нетерпением я ждала наступления лета. Ходить в детский сад, есть по режиму, спать по приказу, а еще надевать на голову панаму в цветочек — было мукой. Даже переход в школу, в начальные классы, где можно летом уехать в лагерь и веселиться с ребятами — не вдохновлял. Другое дело — бабушка, ее дом, огород, сад и старшие сестры, что приезжали на все лето из другого города. И даже мошка, появляющаяся в июне, после половодья, не портила настроения.

Тогда мне казалось, что бабушка и лето — невозможны друг без друга, что это главные составляющие слова «счастье». Что чувствовать себя живой, наполненной до краев энергией можно только, когда мама и папа рядом, приводят и забирают меня в дом по улице Горького. А там стрекот кузнечиков, бабочки-капустницы кружат над цветами с белыми крыльями, запах яблок, прохлада утренней росы, легкий ветерок и яркое голубое небо. Простые вещи казались нашим собственным островком безмятежности, о котором никто не знал.

Но, если смотреть трезво, все было как у всех. Конец девяностых. Родители работали — одно предприятие развалилось, папа ушел на другое, коммерческое; мама тоже сменила работу; бабушка с дедушкой жили на мизерную пенсию. Но мы, дети, ощущали радость в шелесте листвы, в кустах фиолетовой петуньи, что срывали и пытались играть в «салон красоты», вплетая цветы в косы. Радость была и в початках кукурузы, которую так любила тетя Алла: сначала очистить, затем подождать, пока вода закипит, когда закипела — варить двадцать минут, а затем посыпать солью и обжигать пальцы и губы. Радость была и в первом разрезанном на всех сладком арбузе, и в дыне, которая пахла так, что с улицы слышно. И в игре с дворовыми собаками, чириканье воробьев, круглом подсолнухе, в обжигающей ледяной воде из колодца....

Хотя… если задуматься. Возможно, счастье заключалось в самой бабушке Клаве, которая не умела опускать рук и никогда не показывала нам, детям, что жизнь намного трудней, чем кажется. Что праздность знаем только мы — поколение детей, которым позволили жить в беззаботности будней.

Бабушка Клава лечила себя трудом. Всегда вставала утром рано, когда солнце еще спит, а за окном уже по-летнему светло. Надевала рабочее платье, мыла лицо и руки в кадушке с дождевой водой и уходила в огород. Нужно все дела переделать, пока солнце не поднялось высоко и не раскалило землю до трещин. Где траву прополоть, где взрыхлить почву, после полива. А еще накормить собак, кур, собрать яйца, приготовить завтрак или обед.

Мама Наташа успевала привести меня до работы, что начиналась в половину восьмого утра. Распрощавшись с мамой, я забегала по ступенькам в дом. Там стояла сонная тишина.

Дед Лёшка кряхтел, улегшись на жесткую софу, иногда он открывал широко рот, запрокидывал голову с растрепанной шевелюрой седых волос и храпел. Спал он всегда одетым, потому что вечно мерз. Только летняя жара могла раздеть его до майки и переселить на самый вход в дом, где он устраивал лежак — там тонкая струя прохлады проходила через сетчатую дверь, попадала на его сухую старческую кожу. При этом дед мог укрываться тонкой простыней, а еще носил летом носки и страдал насморком.

На цыпочках я прокрадывалась мимо деда. Дверей между комнатами не было, только плотные занавески песочного цвета висели по обе стороны от дверного косяка. Я раздвинула занавески, прошла через зал и оказалась в спальной. В спальной, уткнувшись каждая в свою подушку на двух разных кроватях, спали сестры. Марина — самая старшая — каждый раз, как говорится, сдавала на пожарника. Она любила погулять вечером с подружками и ложилась поздно. Сестра Оля — на три года младше Марины — вставала рано, выгуливала собаку Джину, а потом ложилась досыпать.

В то утро в спальной стоял полумрак. Под потолок поднималась сладкая дрема предутренних грез. Джина замотала головой, обнюхала мою ногу, и, определив, что хозяйке ничего не угрожает — улеглась спать.

Я поняла, что ловить в доме нечего, и тихонько вышла. Оставалось дождаться, когда тетя Алла приведет еще одну мою сестру Оксану, что старше меня на год, и вот тогда начнется шум, игра и веселье.

На крыльце дома, не боясь никого разбудить, но все же тише обычного, прокричала: «Бабушка!».

— А-ки! — ответила бабушка из огорода. И я помчалась.

Бабушкин огород представлялся этаким микромиром. Целая вселенная, которую ограждали могучие деревья: огромная раскидистая яблоня, груша, что по весне каждый раз превращалась в невесту, абрикос со сладкими желтыми с розовым бочком плодами. Черешня маленькая, не желающая расти. Вишня мелкая, кислей лимона, а когда повисит и дойдет до коричневой корочки — сладкая. Вдоль длинного забора малинник. А рядом с домом раскидистый виноград, создающий тень, с черными увесистыми гроздями. В таком огороде можно было заблудиться, заплутать, потеряться в игре и мыслях.

Для удобства прополки травы в огороде мастерили низенькие табуреточки, которые больше походили на подставку для ног. Такими табуреточками пользовались пожилые люди, чтобы сидеть над грядкой и дергать траву. Но бабушка табуреток не признавала. Она наклонялась к земле всем торсом, широко расставив ноги. Считала, что так быстрей, да и ноги затекут сидеть на табуреточке, что потом не встанешь. После прополки, поливала грядки. Бабушка стояла, подперев одной рукой бок, и задумчиво слушала, как земля жадно впитывает влагу. Утреннюю тишину только и нарушали чириканье воробьев, дуновение свежего ветерка, да отдаленный крик петуха, который опоздал на утреннюю зорьку. Вот она — целебная сила только тебе принадлежащего мира. Кузнечики стрекочут в унисон неспешным мыслям, соседский петух разгоняет тоску, а яблонька убаюкивает боль шелестом листьев. И все плохое уходит, не оставляя следов. Тишина. На сердце и на душе.

Труд и утреннее спокойствие лечили бабушку, исцеляли. Да и как можно болеть, а главное — когда? Ведь дел непочатый край: огород, закрутки, домашняя живность, готовка, уборка, в магазин или на рынок сходить, а еще внучек целый дом. Как можно лежать и думать о себе, когда в голове список дел? Выйдешь в огород, увидишь, что огурцы сохнут, а помидора повяла ботвой, сразу и колоть, и болеть перестанет во всех местах. Не было такого дня, чтобы бабушка сказала: «Девочки, вы тут сами как-нибудь, а я пошла с соседкой лясы точить». Если к соседям и ходили, то всегда по делу, а не чай пить.

Бабушка позволяла себе и отдых. Обеденный перерыв — самая жара. Столбик термометра летом поднимается выше сорока градусов в тени. На то он и юг, на то она и степь. В обеденное время закрывали ставни в доме и ложились прикорнуть. Но если на грядках поспевали овощи, то какой спать? Закрутки надобно крутить. А если стирка, то в обед на солнце высохнет моментально. А еще нужно яблоки собрать и после обеда, когда все побегут с работы, оказаться на рынке за прилавком и продать пару ведерок. Дел выше крыши.

Самый большой перерыв бабушка делала, когда садилась смотреть сериалы, в основном в вечернее время. Тогда, в 90-е годы, как раз хлынули потоком мыльные оперы. Смотреть их было дюже интересно. За судьбами героев «Санта-Барбара» или «Воздушных замков» следила вся страна. Но не всегда бабушка сидела и смотрела от начала до конца серию, в перерывах на рекламу она бегала перекладывать шланг из грядки в грядку, помешивала варенье на плите. Могла и совсем увязнуть в работе, и тогда приходилось звать бабушку к телевизору, ведь с ней интересно смотреть, она искренне сопереживала героям, восклицала, комментировала их несуразные поступки. Заканчивалась серия на самом интересном. После чего бабушка опять принималась за работу.

Бабушка отлично знала, что такое усталость. Но никогда не жаловалась ни на усталость, ни на боль. Она, как пчелка, не останавливалась ни на минуту. Все крутилась и крутилась. Это сейчас нас учат рефлексировать, делегировать и любить одних себя. Мы слушаем психологов, говорим о чувствах и вздыхаем насчет ментального здоровья. Раньше главной позицией было «выжить». А чувства и эмоции, красивые слова о любви и мечтах — оставляли поэтам или тем, кто не от мира сего. В настоящей жизни, что течет здесь и сейчас, главное к зиме подготовиться — закруток накрутить, картошки накопать, рыбы насушить, яблоки, морковь, лук, свеклу, чеснок, капусту на зиму уложить в погребе так, чтобы до весны хватило. И пока бегаешь, стираешь, готовишь, убираешь — значит, живешь. А еще про детей не забыть. Детей раньше не воспитывали, умных книг не читали. Детей раньше поднимали. Первое — это одеть, обуть, дать образование и женить. Остальное не так важно.

А картошку как сажали? Один посев в мошку чего стоял. Картошку сажали так много, что одной семье в наше время столько не пригодится — съесть не успеют, испортится. Когда я была маленькой, картошку сажали в степи в специальных чеках — бывших колхозных угодьях. За выделенные чеки платили, за ними следили — поливали специальной поливальной машиной и вроде как обрабатывали. Делянки картошки шли по фамилиям — семья к семье. После полива и первых всходов, приезжали рыхлить землю и под каждый кустик делали насыпь. По осени картошку выкапывали ведрами. Ведра картошки пересыпали в мешки, а мешки в «Маз» с голубой кабиной, что был у папы от предприятия. Упахивались на картошке так, что спина, ноги и руки потом болели, будто тебя самого лопатой перепахали. Но выкопать картошку — это одно дело, другое — ее надо еще разложить в гараже, просушить, перебрать, какая на еду в первую очередь, какая сохранится, а какая пойдет на посев на следующий год, и все уложить в погреб на зиму. Это еще сутки или двое полноценной работы. Но ведь не только в степи сажали картошку, обязательно нужно ее посадить и в собственном огороде, а если есть земля нетронутая перед домом или за домом — тоже использовать под картошку. И все лето окучивать, окручивать, поливать, заливать, бороться с колорадским жуком. Зачем столько картошки? Сейчас пойди на рынок, да купи сколько угодно, да в любое время. Но тогда картошка считалась вторым продуктом после хлеба. Картошка — тоже всему голова, на ней можно продержаться зиму. И если наступит голод, война или обвал рубля, картошка спасет семью. А если год урожайный выдался и картошки собрали много, так и продать можно — лишняя копеечка никому не помешает.

Вода в грядках журчала, солнце выглядывало из-за крыши дома и цепляло жаркими лучами растительность, а бабушка не переставала ковыряться в земле. Земля забирала все переживания, тревоги и заботы, недоступные детскому взору. Я перепрыгивала с грядки на грядку, спрашивала бабушку о всякой ерунде, она выбирала огурцы, терпеливо отвечала, не пропускала ни одного вопроса.