Три огурца на красном заднике

- А-а, ну, раз не хочешь говорить, шуруй тогда прямо, дом у них двухцветный, не спутаешь, коричнево – розовый.

- Надо же, и вокзал тоже.

- Чего?

- Тоже говорю двухцветный.

- А-а! так весь Торжок разноцветный, что ты! Не город, а картинка!

Дед хихикнул и вдруг, сказав мою фамилию, - Адье! - скрылся в подворотне. Мне сделалось страшно. Вытянув шею, я начал вглядываться под арку, где старик исчез. Там, где заканчивал серебриться рассвет, начинался колодец двора, дном которого был чердак в виде мезонина.

Улица снова оказалась пустынна. Старик как видно исчез навсегда, думал я. Поэтому я очень испугался, увидев, как из –за угла очень медленно снова выползла острая стариковской бородка, а затем серый треух и любопытный глаз моего нового знакомого. Это было так неожиданно, что я замер, парализованный ужасом. «Она - вампир!», вспомнились мне слова Зои. Может, они все тут вампиры? Я начал озираться, бормоча:

- Чёрт же меня дёрнул сюда поехать. Не хватало ещё, чтобы из меня тут всю кровь высосали!

Слава богу, старик выглянул лишь на мгновение, а затем исчез и больше уже не появлялся.

Прижав к ушам воротник, я пошагал в серую мглу, туда, куда показал дед. Город спал, окутанный морозным инеем. В редких окнах горели огни, напоминая об уюте и тепле. Двери подъездов были настежь открыты, словно приглашая любого войти внутрь, но темнота в глубине них отталкивала.

Во дворах глаз порой выхватывал криво изогнутые качели, ржавую жесть грибков или песочницу с оторванным бортиком. Подгоняемые ветром катились по земле бумажные стаканчики. Раздавленные словно богатырской поступью шевелились пластиковые бутылки. Казалось, всю ночь тут был праздник, и лишь под утро люди разошлись, чтобы отдохнуть, набраться сил, а затем встать по сигналу будильников и выйти на улицу, чтобы снова захлебнуться весельем.

Я вдруг поймал себя на мысли, что иду, будто зная дорогу. Автопилот вёл меня сквозь космогонию улиц, эзотерику тёмных стёкол, философии цветочных горшков прямо к цели божественного Творения – любви. На фоне одних зданий чернели автомобильные номера, под другими не горел свет… Так я и шёл, изучая лексику незнакомого города почти что методом Брайля - наощупь.

Наконец, я пришёл к дому, напоминавшему по своей форме круглый торт, на который сверху упал радиоприёмник. На втором этаже этого дома тускло горел свет. Из открытой форточки на первом этаже тихо лилась музыка, жёлтая штукатурка внизу промокла, как от сиропа. Складывалось впечатление, что при ударе торт и радио будто бы обменялись свойствами. Снизу дома у самого основания зияла рваная выбоина, а наверху горел упрямый огарок. Воображение тут же дорисовало мертвеца в гробу и хищные руки, что его держали. Музыка вдруг обовалась и стало непривычно тихо. Эту тишину хотелось нарушить громким свистом и я уже сложил губы, чтобы сделать это, однако вспомнив, что моя роялистка бабушка непременно назвала бы это хулиганством, сдержался. Вместо этого, вздохнув, я пошёл дальше.

Ещё минут пятнадцать прошли в безуспешных поисках верной дороги. Теперь я уже знал, что совершил ошибку, отправившись в это путешествие. На что я рассчитывал? Чего ждал от этого?

Ещё минут через десять я почувствовал, что ноги промокли. Идти становилось всё труднее. Надо было остановить попутку, любую, там, у вокзала, а здесь - ни одной машины, как ни странно, не было! Люди иногда ходили, да. Но они пробегали вдалеке, выглядя маленькими нарисованными фигурками, так что не было никакой возможности их догнать и спросить. Даже если бы я пустился вслед за ними со всех ног, то заблудился бы наверно ещё больше.

Время от времени, забравшись на какую –нибудь кочку, я, поднявшись на мыски, смотрел, что там впереди. Но везде было одно и то же! Слева за домами чувствовалась вода, справа теснились тоже домики. Впереди, насколько хватала глаз, бугрилась ухабами дорога, обширные лужи которой подёрнулись за ночь хрупким льдом.

Снова и снова пускаясь в дорогу, я обязательно проваливался в одну из луж, и уже теперь громко и совсем не таясь, ругался при этом. Слева и справа дома по-прежнему шли двухцветные дома. «Что они этим хотели сказать?», ворчал я про себя. Ужасно глупо! Каждый цвет в спектре радуги что –то обозначает. Жёлтый –цвет золота. Красный – счастья. Голубой –сил неба. Розовый надежды. Синий –хладнокровия. И вот я стоял перед домом, покрашенным шампанью и тёмно – бордовым. «Напиться и упасть без чувств что -ли?», невесело подумал я. Отдохнув немного перед очередным домом, я шёл дальше.

На каком -то взгорке, наконец, вдалеке однообразно засеребрился купол церкви или монастыря, о котором видимо и говорила Зоя. Теперь, когда у меня появился чёткий ориентир я, собравшись с силами, пустился в путь с удвоенной силой.

Дойдя часа через два до церкви, я увидел, наконец, первого человека. Это была женщина. Она шла мимо храма торопливым шагом, слегка опустив голову.

- Извините…- сказал я охрипшим от длительного молчания, голосом.

Всё то время, что я прокашливался, женщина, одетая, как монахиня в чёрный платок, без конца осеняла себя крестным знамением. Судя по её кроткому выражению, она готовилась умереть от руки незнакомца.

- Мне бы узнать…- сделал я к ней шаг.

- В Имя Отца, и Сына и Святага Духа, - забормотала монахиня, отходя от меня и крестясь, - Пресвятая Дева, помилуй мя…

- Вы меня не правильно поняли, - начал оправдываться, - я тут немного заплутал, не можете подсказать дорогу?

- Раз плутаешь, сын мой, значит, не к Богу идёшь, - мелодичным голосом произнесла монахиня.

- Точнее заблудился, - усмехнулся я, - будто кто меня водит...

- Он и водит, сын мой, - подтвердила монахиня, выкинув неожиданно перед собой руку с торчащим указательным пальцем, - вон и дьявол позади тебя.

Я обернулся, замерев от ужаса. Ко мне, семеня ногами, быстро приближался тот самый старик, которого я встретил на дороге у вокзала. Резко повернувшись, я уставился на монахиню. Уголки её губ начали подниматься, обнажая жёлтые клыки. Ещё немного и я бы, закричав «на помощь!», рухнул посреди улицы на ватных ногах.

- Чего несёшь, убогая? Человека пугаешь!– Услышал я вместо этого его высокий, резковатый голос старика. – Какой я тебе дьявол?

Монахиня снова начала истово креститься.

- Говорил тебе, не ходи сюда больше! Говорил? - Задребезжал старик.

- А это тебя не касаемо, Фёдор. Не спросясь, люди ходют молиться!

- Ох, что ты за баба! Сколько раз говорил, тут музей исторический, а не богадельня! Вот отдадут монастырь церкви, тогда и молись.

- Кто отдаст? Сама отмолю быстрее у Бога, чем вы, нехристи, отдадите божьим людям!

- Чего мелешь? Нету его! Хочешь брошюру дам прочитать? Чёрным по белому писано – бога нету!

- Свят, свят, свят, - закрестилась монахиня.

- Вот и давай…- прикрикнул старик. - шуруй по своим делам. Свят у неё!

- Ох ты, бес окаянный! Каким ты был, таким остался!

Заворчала монахиня и, выразив досаду кивком головы, торопливым шагом отправилась дальше. Но, остановившись, вдруг повернулась и сказала:

- Не командуй, ирод, ушло твоё время!

Проводив её взглядом, я повернулся к старику и сказал:

- Зачем вы так с ней? Она же божий человек!

- Кто? Она? – Старик ткнул пальцем в удаляющуюся фигуру монахини и закатился вдруг беззвучным смехом. - Да какой там! Это жена моя бывшая - Наташка! Решила свихнуться на старости, монахиню из себя изображает. А ты сам для чего здесь? Я ж сказал, тебе на Ивановскую, а это Воскресенская…

Дед махнул рукой в противоположную сторону.

- Туда?! Подождите, а разве не сюда?

- Нет. Тебе ж Борьку Картова, душегуба?

- Сашку.

- А, Сашку? Погодь. Этого не знаю…Хотя….

- Знаете, я наверно передумал. Лучше скажите, вокзал где? Обратно поеду.

- Вокзал?

Старик начал качать головой, будто поражаясь тому, с каким неразумным человеком он имел дело.

- Вокзал вон оно, куда идти надо, - поднял он мне настроение, махнув рукой в сторону клетчатой вышки, видневшейся неподалёку. Оказалось, я сделал приличный круг. Если б я пошёл прямо, а не по совету старика, то пришёл бы сюда минут за пятнадцать.

- Чуть наискосок, а потом уж не сворачивай и до самой железки. – Продолжал старик.

- Ну, спасибо.

- Ага, давай, заходи, если чего, спрашивай…

И он быстро засеменил ногами, скрывшись за дверями музея.

Я не спеша снова побрёл, затылком чувствуя, что дед продолжает следить за мной в щелку двери. Однако обернувшись, я увидел лишь белые стены музея, розовую полосу восхода и чёрный силуэт удаляющейся монахини. « Боже, спаси и сохрани меня», попросил я тихо. Не знаю, показалось мне или нет, но после моих слов, где –то далеко, за рекой и лесом бахнул тихонько колокол, откликнувшись в душе тоскливым долгим эхом. Застегнув молнию куртки до самого горла, я пошёл наискосок к вокзалу, как учил безбожный дед.

Видимо существует наивысшая справедливость, думал я, продложая разглядывать двухцветные, обитые штакетником домики. Была как -то в моей жизни девочка по имени Тоня. Нам обоим исполнилось тогда лет по 14- ть. Мы познакомились с ней в пионерском лагере. Тоня умело целовалась в губы и давала трогать мне большую не по годам грудь. Этот аномальный четвёртый размер лично меня очень волновал. Тоня же, напротив, считала свою грудь уродством. Дело в том, что когда она нагибалась, чтобы вымыть пол или собрать помидоры, ребята из отряда начинали гоготать. А я не смеялся, поскольку считал, что хохотать над красотой это низко. Тоня это оценила. И из всех ребят выбрала меня. А остальных близко к себе не подпускала.

Закончилась смена, мы разъехались по домам. Однажды Тоня мне позвонила, а затем приехала ко мне в гости. Это было так неожиданно, что я поначалу не знал, как себя вести. Тоня всё поняла и попросила чаю. Попив чаю, мы сели на диван и начали целоваться. В какой -то момент мне захотелось снять тонин джемпер, и она позволила это сделать. С замиранием сердца рассматривал я её аномально большую грудь с сосками цвета ирисок. Мы целовались и ласкали друг друга.

Постепенно дошла очередь до крепдешиновых брюк, которые Тоня наотрез отказалась снять. Помню, мы боролись. Тоня сначала крепко держала руками брюки и смеялась, а потом стала делать вид, что вот-вот заплачет. Разозлённый, я в какой –то момент крикнул: ну и катись отсюда, раз ты такая! На самом деле ещё мои родители должны были скоро прийти с работы, и мне не хотелось объяснять, откуда тут взялась маленькая девочка с большой грудью.

Тоня, поняв, что её прогоняют, вдруг заплакала и стала умолять объяснить ей, что она сделала не так. Это меня почему –то решительно вывело из себя. Я так разозлился, что уже серьёзно приказал ей быстро одеться и уматывать. В молодости даже сам не понимаешь, насколько ты иногда жесток по отношению к другим.

Рыдая, Тоня стала надевать джемпер, а потом туфли. Затем она попросилась высморкаться в ванной и продолжила плакать там. Со слезами она вышла в прихожую. И пока мы ехали в лифте, она тоже плакала. Даже на улице она не могла успокоиться. Так мы и пришли к остановке. Я хмурый, а она в слезах. «Объясни», просила она, забираясь в автобус и без конца оглядываясь, «умоляю, объясни мне, что я сделала не так?». А что я мог ей объяснить? Просто мне ужасно хотелось её рассмотреть всю, как следует, а, может, даже сделать ещё что -нибудь! А Тоня не позволила. Когда автобус с Тоней, наконец, уехал, я подумал: «а ведь она мне всё интересное показала, а я ей нет». Вот и наказание. Прости, Тоня!

Теперь и я оказался в неизвестном для себя месте с единственным желанием получить от Цили всего лишь объяснение –почему она не захотела со мной быть. Но видимо как раз этого слепому провидению и не было угодно сделать. Уставший и голодный я брёл к станции, в надежде добраться поскорей до вокзала и, дождавшись поезда, упасть на полку, чтобы, спрятав глаза в разрезе куртки, выслушать от колёс суровый приговор. Как раз в этот момент сзади меня окликнул знакомый голос, прошептав удивлённым до дрожи тихим голосом:

- Лео, это ты?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЕСТЬ ТОЛЬКО МИГ

Бывают моменты, про которые говорят: «шокирующие». Этот был именно такой момент. Услышав Цилю, я обернулся и замер. Она стояла передо мной в спортивном костюме «Адидас», резиновых ботиках на шерстяной носок и вязаной красной шапочке, такая же родная и любимая, как раньше, но при всём этом абсолютно незнакомая и чужая.

- Это ты или мне кажется? – Повторила она вопрос, сделав шаг ко мне. – Думала, с ума я что ли схожу? Представляешь, я тебя уже два раза окликнула, а ты всё идёшь, идёшь и не оглядываешься.

- Задумался, извини, - пробормотал я.

- А я, главное, утром сплю и вижу сон: будто идёшь по нашей улице. Проснулась, выхожу на колонку, чтобы воды принести, смотрю, правда - ты идёшь. Ну, всё, решила, точно, сбрендила баба!

- Нет, это я, точно.

- Теперь вижу. Господи, как же я рада, что ты приехал!

С этими словами она подошла ко мне, чтобы обнять, а затем, резко отстранившись, вдруг заглянула в глаза, будто хотела увидеть себя там прежнюю и спросила:

- А почему ты здесь?

- Что значит, почему?.. – Спросил я. – Я приехал спросить, почему ты уехала, вот и всё.

- Извини, так надо было, - потупила она взор.

- Кому… надо было?

- Только не начинай, Лео, прошу тебя, - замотала она головой, - всё и так очень сложно…

Она уткнулась лбом в мою грудь, как скорбящая дева в военный памятник и потом, когда отняла лицо со светящимися отсчастья глазами, уже улыбалась, будто от этого касания ей стало легче.

- Может, хочешь, чтобы я уехал? –Спросил я.

- Нет наверно...- прошепатала она.

- Как «наверно»? – Решил я её помучить.

- Нет, не хочу, - сказала она.

- То –то, - поцеловал я её в лоб.

Мы стояли на улице, в окружении разноцветных домов, где на подоконниках зеленели цветы, а к заборам были прибиты почтовые ящики. Звенели сторожевые цепи и по очереди хрипло тявкали прикованные к будкам собаки. Покрытые рыжим суриком крыши упирались в небо, откуда сыпался то дождь, то снег. Летал туда –сюда ветерок, холодя щёки и забираясь за шиворот. И на фоне этой неуютной погоды её «наверно» для меня прозвучало примерно, как команда «всем под воду!» переходящей зимнюю реку пехоте.

- А ты получила мою телеграмму? – Спросил я.

- Да, вернее, нет…То есть, это надо рассказывать. Знаешь, я уехала, чтобы поменять вещи, а потом...

- Что потом?

- Так…ничего.

- Как это?

- А вот так, Лео!

Она посмотрела на меня почти сердито:

- Не могу же я ходить в одном и том же! Что -то надо было постирать… Там даже машинки стиральной нет, приходилось занимать ванну. – Она вдруг закрыла ладонью рот, сделав испуганные глаза. - Ой, блин, я же там в тазу вещи замоченные оставила, ты их постирал?

- Зоя постирала...ой…

Ляпнув на автомате, я прикусил губу, понимая, что сказал недозволенное.

- Кто?!

Цилю так испугало это известие, что она, впившись в меня глазами, стал сверлить меня взглядом:

- Зачем она приходила?

- Ты не волнуйся. Она зашла просто тебя навестить. Тебя не было. Ну, она и спросила, куда ты делась, ей надо было с тобой о чём -то поговорить. Когда всё узнала от меня, дала мне твой адрес, ну, в смысле, приметы адреса.

Циля внимательно посмотрела на меня, затем сказала уныло:

- Всё ясно…

- Что, что тебе ясно? – Стал наседать я, поняв, что сказал лишнее. – Она пришла, чтобы узнать, как наши дела, только и всего! Приготовила яичницу…

- Яичницу? – Голос Цили вдруг упал окончательно. – Ну, да, конечно, всё понятно...

- Что тебе понятно?

- То и понятно, что если хочешь расположить к себе холостяка, надо ему что –нибудь приготовить и он твой!

- Ерунда! Она к тебе, к тебе приходила, а не ко мне. Просто тебя не оказалось дома! Ты уехала, ничего не сказав. Почему ты уехала, Циля? Даже не попрощавшись!

- И долго она была у тебя? – Не слушая меня, спросила Циля.

- Она?..Ну, пару минут. Приготовила яичницу, спросила, как дела, я сразу поехал к тебе, а она осталась постирать бельё.

- Чьё бельё?...

- Твоё, твоё бельё, Циля! Про которое ты забыла, сбежав от меня!

- И о чём вы разговаривали? – Спросила она, как во сне.

- Боже мой, да ни о чём! Я не хотел быть с ней там. Я хотел быть с тобой! Спросил, как тебя найти в Торжке и уехал! Всё.

- А как же квартира? Осталась открытой?

- Почему? Мы договорились, что она оставит ключи под ковриком! Циля, я понимаю, о чём ты думаешь, но пойми, она пришла внезапно, не мог же я её выставить! Пришла и стала готовить яичницу, как я у себя дома. Я поначалу даже не встал. Подумал, наверно это ты вернулась. Лежу и выдумываю, как нужно тебя встретить обрадоваться или сделать вид, что обижен. Ну, вот, лежу и понимаю, что ничего придумать не получается. Дай, думаю, всё же встану. Прихожу на кухню, а там Зоя. Привет –привет. Как дела. Вот и поговорили. А потом она спросила, что я собираюсь делать и...

- И?…- Усмехнулась она, глядя куда –то мимо меня.

- Что «и»? Никакого «и»! Я ей говорю – мне так плохо, что прямо ложись и помирай! Понимаешь, говорю ей, что мне плохо без тебя –очень! Отчаянно, несказанно плохо!

- И тогда она... – С грустной ухмылкой стала качать головой Циля,

- Ничего, представь! Сказала, чем умирать, лучше возьми и съезди к ней! Узнаешь, любит она тебя или нет.

- Так и сказала? – Не поверила Циля, посмотрев на меня в упор.

- Да, так и сказала! И вот я здесь. Теперь ты мне скажи, что случилось?

Циля посмотрела куда -то опять мимо долгим взглядом, потом ответила:

- Ладно, пойдём, раз приехал.

Она взяла меня за руку и повела за собой.

- Куда мы сейчас?

- Идём, сам увидишь.

В другой ситуации я бы, может, не дал бы увести себя, как бычка на бойню. Но сейчас, после многих часов ходьбы, голодный, уставший и с мокрыми ногами, упираться не было сил.

Дом, в котором жила Циля тоже оказался двухцветным, жёлто -зелёным. Едва мы появились у калитки, из будки выбежал свирепый пёс и начал хрипло лаять. «На место, Алтай!», приказала Циля, но собака не обратила на её команду никакого внимания. Она хрипела и огрызалась, гремя и лязгая цепью, пока мы не зашли. И лишь, когда дверь закрылась, барбос, жалобно заскулив, упал возле будки, перестав на время хрипеть.

В сенях Циля разулась и, бросив мне: «куртку повесь на вешалку», исчезла за дверью. Я огляделся. Белые рамы, тёмно -коричневый пол, зелёная дверь. Обычный придел сеней. Вдоль стены выстроилась разномастная уличная обувь от кроссовок до сапог. За дверью матрёнились эмалированные баки, в каких обычно варят холодец на праздники.

- Заходи, давай, чего стоишь? - Выглянув неожиданно из-за двери и заставив меня вздрогнуть от её голоса, позвала Циля.

Я зашёл. В доме было тихо и сумеречно. Из узкого просвета соседней двери мохнатым ручейком вылился кот и, задрав хвост, потёрся о мои ноги.

- Сюда проходи, - услышал я её снова из дальней комнаты.

Разувшись, я осторожно двинулся на голос. Это был коридор, который, хотя и был освещён ближе к сеням лампочкой, но, как оказалось, такой слабой, что оставался тёмным почти на протяжении всего пути. Справа в проходе открылась кухня, вполне обычная, по-настоящему деревенская, в которой до потолка была выложена деревенскую печь, выложенная голубыми изразцами снизу и белая сверху.

Дальше я вошёл в комнату, слабо освещённую и поэтому довольно серую в этот утренний час. У дальней стены в комнате темнел гарнитур, рядом с одним окном стоял комод, а со вторым большое трюмо, у которого замерла сейчас с ватным диском Циля, решившая привести лицо в порядок. На потолке горела люстра под абажуром с единственной жёлтой лампочкой, из-за которого свет падал только на коврик под ней и частично ещё на покрытый ажурной, цвета шампани, скатертью стол. Как видно, освещать дом такими вот лампочками, в которых свет едва теплился, здесь было традицией.

Углы комнаты при таком освещении оставались абсолютно тёмными. Возможно, поэтому я вначале не заметил сидящего за столом на стуле человека, который спал, положив голову на обе руки. Это неожиданное открытие заставило меня, остолбенев, уставиться на него.

- А-а…- показал я на спящего. Циля посмотрела через отражение в зеркало туда, куда я показываю, и ничего не ответила.

- Это мой муж, Каретов. Познакомьтесь. Гриша, вставай, за мной приехали.

Выдержав паузу, сказала она. После её слов, мужчина внезапно пошевелился за столом: