Штурм Бахмута. Позывной «Констебль»

Клиновое

Пока добирались до Клинового мы проехали несколько полуразрушенных сел со следами недавних боев. Стандартные украинские села, состоящее из частных хозяйств. Дома, чаще, одноэтажной застройки с шиферной крышей с гаражом и подвалом. В подвал вела крутая лестница, спустившись по которой ты попадаешь в хорошо защищенное помещение, которое можно считать естественным бомбоубежищем. Дома, в большинстве своем были полностью разрушены. За домами располагался большой огород, на котором высаживались плодовые деревья и сезонные культуры.

В центре села располагался «Сельсовет», в котором заседало правление и «Голова». В каждом селе присутствовали обязательные: школа с футбольным полем, магазин и почта. На окраинах находились промышленные и сельскохозяйственные предприятия: коровники, ремонтно-технические базы для сельхозмашин, склады, элеватор и мелкие вспомогательные организации. За все время пути, мы не встретили ни одной целого поселения: все было разрушено, перепахано воронками от взрывов и частично сровнено с землей.

Вся Украина – величайшая аграрная Республика времен СССР со второй по мощности экономикой – была покрыта сетью таких сел. Система полей и разделявших их посадок складывалась веками, а при Советском Союзе, с его пятилетками и плановым хозяйством, была системно использована и работала, как единый организм.

Пока мы ехали, я нашел себе новое развлечение – считал разбитые машины, которые стояли на обочинах и валялись в кюветах. Четыре внедорожника, из тех машин что я разглядел, были с польскими номерами. На перекрестках были оборудованы блиндажи, вокруг которых валялось множество гильз и мусора. Все говорило о масштабных боях за каждый метр луганской земли. Именно в этом ландшафте нам и придется воевать в ближайшее время. Бегать по таким же домикам и рыть землю в этих полях. Мозг, перегруженный адреналином, сделал мыслительный процесс кристально прозрачным и ясным. Внутренние ресурсы выживания в стрессовой ситуации включились и запустили процесс ускоренного обучения и адаптации. Выключить поток сознания было невозможно. Внимание выхватывало отдельные куски пейзажа и тут же прикидывало, как можно устроить засаду или выгодно занять оборону.

В Клиновое мы приехали поздно вечером и еле успели выгрузиться до темноты. Нас встретил местный «РВшник» из разведвзвода и отвел к помещению, где мы должны были ночевать.

– Короче, – показывал он рукой на здание, – вот, что есть. Тут ночь перекантуетесь. А утром двинем вас дальше.

– А вы где, если что?

– У нас в подвале оттяжка и перевалочный пункт.

Я оглядел здание с огромными проемами от выбитых окон.

Пока мы ехали, небо затянуло тучами и пошел снег: сверху падали большие комья мокрых снежинок, прилипая к одежде, которая впитывала в себя холодную воду и тяжелела.

Мы зашли в помещение и стали устраиваться среди мусора из кирпичей и переломанной мебели. Огонь разводить было опасно, но в пайках имелось сухое горючее, на котором можно было вскипятить воду чтобы попить горячего. В помещении было холодно, как на улице, потому что заделать проемы в окнах не было возможности, и из них сильно задувало. Мы оттянулись в глубь помещения, но ветер продувал его насквозь, не давая расслабиться и заснуть ни на минуту. От холода не спасали даже спальники. Бойцы, как немцы во время битвы под Москвой, натянули на себя все, что было с собой, но это не помогало. Помаявшись час, я нашел дом, где базировались «РВ», спустился в подвал и нашел старшину их взвода. «РВшники» были здесь давно. Они взяли завод «Рехау» и закрепились на окраинах Опытного, который прилегал к Бахмуту. Этот поселок вытянулся прямоугольником между Артемовским шоссе и рекой Бахмуткой. Сразу за рекой находился еще один поселок – с названием Иванград.

– Друг, мои бойцы при таком раскладе не доживут до передовой. Может мы к вам?

Я оглядел их помещение и прикинул, что если здесь разместиться жопа к жопе, то мы поместимся.

– Может пустите? Как разведчик разведчика прошу. Я тоже служил в ГРУ, – достал я «джокера» из рукава.

– У меня тут раненные, – начал было старшина, но я посмотрел на него глазами кота из мультфильма «Шрек», протянул ему открытую пачку блатных сигарет, которые остались в запасе, и он, скромно взяв две сигареты, ответил: – Давай попробуем.

– Мы с вами теперь соседи! Выручи по-братски. А я, жив буду, в долгу не останусь, – стал развивать я захваченную инициативу. – Мои тут уместятся! Я уже визуально прикинул.

– Быстрый ты. Давай, веди своих бойцов.

Разместив сильно обрадованных солдат вповалку на полу, я наконец-то смог расслабиться, но уснуть так и не смог.

Меня пустили, как комода, в узел связи разведчиков, и я слышал все переговоры с группой, которая вела бой в Опытном. Впервые я услышал настоящую войну – по рации. Командир взвода разведчиков взаимодействовал с группой так же, как мы учились на полигоне. Только тут были реальные «двухсотые» и «трехсотые». Слушая переговоры, я чувствовал себя желторотым юнцом по сравнению с крутыми ребятами, которые уже побывали в переделках. В тот момент началась перестройка восприятия: с мирной жизни на близость смерти и необходимость предельной концентрации всех сил организма.

– «Конг» – «Цимле».

– На приеме!

– Командир, не можем пробиться к пятиэтажке. Там три пулеметных расчета! Не пробраться.

– Ладно. Пока закрепитесь, пацаны! Вы герои! Я вами и так горжусь, – сказал командир «РВэшников».

Я вспомнил это теплое чувство боевого братства: когда кругом опасность и надежда есть только на тех, кто прикрывает тебя в бою. Я стал схватывать манеру и особенности переговоров. Слушал, смотрел и запоминал, как докладывать и зажимать «танкетку» – клавишу на рации. Как выдерживать паузы и сообщать о происходящем вышестоящему начальству. Рация, в условиях современного боя и передающий сведения, – это глаза и руки командира. Старший штурмовой группы по рации докладывает свои действия комоду. Комод при помощи БПЛА, корректирует действия группы и подсказывает, где сидит враг, что он делает и куда нужно выдвигаться. Параллельно по второй рации он должен поддерживать связь с артиллерией и корректировать ее. А также докладывать о происходящем командиру взвода и принимать от него указания и передавать их по цепочке дальше.

Комод – это основная боевая единица в «Вагнере». Именно вменяемость и адекватность среднего руководящего состава решает исход войны на передке. Как сказал нам «Хозяин» – командир нашего отряда – цитируя слова величайшего полководца Георгия Жукова: «Войну выиграл я и сержанты!». Жуков и сам был простым солдатом в Первую Мировую войну. Он не понаслышке знал, что происходит в окопах. Командир, который никогда не был на передке и не имеющий реального боевого опыта не может эффективно руководить процессом боя. Да и не имеет права требовать от бойцов делать то, что не готов сделать сам. В «Оркестре», ты не мог стать командиром, если сам не ходил в штурм и не был под пулями. Все командиры нашего отряда периодически выезжали на передок, чтобы тряхнуть стариной. Помимо этого, каждый из них имел боевые награды. И, порой, не две и не три.

В ту ночь разведчики штурмовали торговый центр в поселке Опытное. Я слушал и пытался представить, каково им там. Одно из наших отделений, приехавшее первым, было передано разведчикам для поддержки, и я слышал о первых потерях. «Антиген» засел в подвал на заводе «Рехау» и оттуда координировал движение своей штурмовой группы, которой руководил «Трофим». Я вслушивался в доносившиеся из рации слова и смотрел на ребят – разведчиков, которые были одеты в трофейную пиксельную натовскую форму и иностранные бронежилеты – и думал: «Вот они профессионалы! Не то что мои гопники».

– Ого! Не наша, – удивился я, увидев штурмовую винтовку М-4 рядом с одним из связистов. Но попросить разрешения посмотреть ее не решился.

Если бы там было зеркало, я бы увидел очень серьезного командира отделения «Констебля» с плотно сжатыми губами и сдвинутыми бровями, отрешенно смотрящего перед собой.

И только расширенные зрачки говорили бы о том, что я чрезвычайно перевозбужден и взвинчен. Мочилово, которое я слышал по рации, было настоящим. Оно было близко. И те, с кем я был в Молькино, на полигоне и в Попасной, уже стреляли во врагов и получали достойную ответку от оборонявшихся в торговом центре украинских десантников, которые не собирались отступать и сдаваться. «Все-таки отголоски и нрав десантных войск, сформированных в СССР, не совсем выветрилась из украинских бойцов». – думал я и внезапно вспомнил, как читал про их возмущение, когда в украинской армии убрали голубые береты и тельняшки и заменили их на форму западного образца.

Периодически я выходил в большую комнату, в которой спали бойцы моего отделения. От мысли, что я, как командир, смог позаботиться о них, становилось теплее. Я всматривался в их лица и пытался представить будущее. Вот в позе эмбриона, зажав руки между коленок, лежит «Моряк». А вот приоткрыв рот, спокойный, как удав, похрапывает командир штурмовой группы Женя «Айболит». В углу свернулся калачиком «Лайкмут».

А за ним спали вповалку: «Сабля», «Ворд» и «Пискун». Остальных разглядеть я не мог: они сливались в темно-зеленое поле, из которого торчали руки и ноги.

Сон на войне – это как отпуск, или маленькая передышка.

Во сне военный человек может отдохнуть и улететь из реальности. Я смотрел на них и думал:

«Вы тут как в типичном российском СИЗО – в понятной и привычной атмосфере. Отдыхайте братва».

Я вернулся в радиорубку и вырубился от усталости.

Через полтора часа я проснулся от суеты вокруг: пришел наш главный оружейник «Люгер» и притащил две красивые коробки. Он больше был похож на молодого семинариста, чем на оружейника. Я знал, что на гражданке он работал с оружием и поэтому хорошо в нем разбирался. Именно над ним в Молькино посмеивались инструкторы и обещали ему, что его убьют свои, чтобы завладеть его красивой модной экипировкой.

– Что это? – поинтересовался я, любуясь коробками.

– Натовские патроны для пулемета бельгийского производства, – он вскрыл короб и достал оттуда изящную одноразовую ленту. – Все как в универсаме. Наши ленты приходиться самому набивать патронами, а эти как елочные гирлянды – вставил и работай. В ленте двести патронов.

– Красиво…

Я залюбовался военным произведением искусства.

– Вот так. Чи-и-ик!

Он вскрыл следующий короб и достал ленту.

– Я, когда жил в Японии, тоже удивлялся функциональности их вещей. Все для людей. Все продумано до мелочей. Как у автомата Калашникова.

– Калаш – штука прекрасная, – сказал он и погладил свой АКСУ.

В этот момент я понял, что мне нужен именно такой же автомат – «складной, укороченный». С таким было бы удобно работать в условиях городских боев: «Обязательно добуду себе такой!».

У нас был целый день, чтобы приготовиться к выдвижению на передок. Забота о бойцах позволяла переключаться со своей личности на нужды отделения – это помогало справляться с тревогой. Ответственность за бойцов становилась сверхценной идеей, которой подчинялась вся остальная жизнь.

Моя голова стала напоминать узловую станцию на железной дороге с огромным количеством путей, которые переплетались и переходили один в другой. Где-то сидел сумасшедший стрелочник и хаотично переключал движение составов. В одну сторону шли товарняки, груженные тяжелыми мыслями о будущем, в другую – летели электрички, полные воспоминаниями о прошлом. Военные эшелоны, набитые бравыми солдатами мыслей о войне, пропускали мирные поезда с гражданскими воспоминаниями. Этот китайский базар в моей голове можно было остановить, лишь переключившись на заботы о снаряжении и амуниции бойцов.

Эту ночь перед выходом я практически не спал. Находясь в полудреме, которая возникает от сильной усталости и большого стресса, я погрузился в состояние гипноза. Это было забытье, в котором рождались, всплывая из глубин бессознательного, воспоминания и образы – и так же благополучно исчезали в его туманной глубине. Из этого марева на свет вышел один из инструкторов который с нами общался в Молькино и сказал: «На командирах большая ответственность. Им нужно посылать солдат на смерть». Он был с Донбасса и говорил с местным акцентом, немного в нос. Воевал он с четырнадцатого года и, видимо, много чего прошел. Таких как он я называл про себя «вояка» – человек, который из-за длительного пребывания в зоне боевых действий вряд ли уже сможет вернуться к мирной жизни; его точка невозврата давно была пройдена. «Вагнер» состоял именно из таких людей. Именно они прилетели из Африки и стали наступать на Донбассе.

На «передок»

Для передвижения разведчики использовали легкий тягач без оружия – МТЛБ, в простонародье называемый «моталыга». Он, как и многие простые и хорошо работающие устройства, достался Российской Федерации от СССР. Вместительный тягач был на гусеничном ходу и мог возить различные грузы и личный состав: живых, раненых и мертвых. Мы загрузили все свои пожитки внутрь, расселись, кто где смог, и выдвинулись к Зайцево.

Я по своей привычке сел на броню спереди. На ней сидеть было безопаснее, чем внутри: если в моталыгу прилетит ракета или снаряд, можно легко сгореть заживо, или получить серьезные осколочные ранения. А с брони тебя просто стряхнет взрывом и есть вероятность, что ты выживешь. На мне были модные тактические очки, каку горнолыжников, которые я купил в Москве.

Дорога становилась все грязнее и хуже. Механик-водитель проявлял чудеса маневрирования, и я понимал, что он знает эту дорогу и ведет вездеход наощупь. До Зайцево было всего двенадцать километров. За два часа мы преодолели их, форсируя колдобины, наезженные техникой колеи и другие препятствия. По мере приближения к Зайцево я покрывался слоем грязи и коркой льда.

«Ничего, – думал я. – Дед и не такое на войне терпел! Правда, дед?» – задавал я вопрос и инстинктивно поднимал голову к небу. Дед молчал. Его война давно закончилась.

Мы приехали в Зайцево, которое находилось в пяти километрах от переднего края. Там был оборудован штаб нашего взвода и временные расположения для прибывающих подразделений. Я расселил ребят в подвалах полуразрушенных домов и пошел туда.

– Значит так… – было начал говорить командир, но внимательно посмотрев на меня своими колючими глазами и спросил: – Как вообще настроение?

– Пойдет.

– Значит, задача такая, – он показал мне карту в планшете. – На рассвете выдвигаетесь сюда и занимаете вот эти позиции. Смените группу разведчиков «Серебрухи». Понял?

– Да.

– Как там твои бойцы?

Командиру, как и мне было понятно, что у нас молодое, необстрелянное подразделение, у которого пока нет ни опыта, ни побед.

– Не жалуются. Тупят иногда, но в целом норм.

Командир молча кивнул мне и стал заниматься своими делами. Я повернулся и вернулся к своим бойцам. Собрав их вместе, я стал давать им последние указания перед выходом.

– Каждому из вас выдали рейдовые рюкзаки. Огромные, неподъемные баулы, набитые ватниками, фуфайками и прочим барахлом, которое вам прямо сейчас не пригодиться. Лучше их оставить здесь.

Я увидел, как недоверчиво скорчили рожи «пересидки».

Я прямо представил, как они сейчас думают: «Чтобы я оставил свой законный ватник и фуфайку и голым пошел на войну? Чего захотел!».

– Если вы сейчас натянете это на себя, а сверху нахлобучите бронежилет и разгрузку с боекомплектом, вы мигом вспотеете и устанете. Иногда от усталости приходит такое состояние, что хочется, чтобы прилетела мина, и все это быстро закончилось. Вы можете меня послушать и сделать, как я говорю, а можете затупить и сделать по-своему. Но лучше меня послушать! Вам нужно взять с собой минимальное количество вещей и продуктов. Нам нужно передвигаться налегке, – я внимательно вглядывался в лица каждого. – Важно прийти на позиции, закрепиться там и уже после этого думать обо все остальном. Мертвым еда не нужна! Лучше избавиться от лишнего в пользу боекомплекта. Вам понятно?

Я видел, что половина из них, потянет свое барахло на передок, и решил, что им нужно получить свой уникальный опыт.

– Понятно, понятно… – нестройно ответили мне бойцы.

Я с удовольствием отметил, что некоторые из них имели маленькие рюкзаки, в которых носили все необходимое. Интеллект стал делить их на живых и мертвых. У более сообразительных бойцов шансы выжить в этой ситуации были выше.

Мы вышли на рассвете, в пять часов утра. Я выстроил группу в боевой порядок. Первой шла группа Жени «Айболита», второй – группа Сани «Банура», а третьей – группа Ромы «Абакана». Треть подразделения несла с собой свои несоразмерно огромные баулы.

«Дебилы», – коротко, как Лавров, охарактеризовал я этих людей.

По пути я перемещался от начала до хвоста колонны, чтобы контролировать дистанцию между бойцами. Страх стал уходить. По мере приближения к передку он превратился в азарт и злость. Я понимал, что Бахмут – это политическая операция. Там будет мясорубка, потому что стратегически этот небольшой город размером с район Москвы ничего из себя не представлял.

– Враг рядом, и мы идем на врага! Скоро мы встретимся с этими крутыми ребятами из «Тик-Тока», одетыми в четкую экипировку. Возможно, с наемниками из Польши, или даже из США!

Зайцево и передок

Нам дали двух проводников из разведки, и мы выдвинулись на точку встречи с группой «Протопа». По экипировке было видно, что проводники воюют давно: они были полностью в трофейной форме, разгрузки и броники пообтерлись и сидели на них естественно и удобно – видно было, что они не стесняют их движение, и им в них комфортно. Это были те самые «профи» из моих фантазий. Когда я воевал в Чечне, у нас не было такого обмундирования. В ГРУ приоритет отдавался маневренности, автономности и способности взять с собой как можно больше БК. Все остальное отваливалось за ненадобностью. Там мы двигались налегке, без бронежилетов и касок. Мы построились и стали внимательно слушать инструктаж проводников.

– Слушаем внимательно и не говорим, что не слышали, – пошутил один из них. – Вам необходимо идти цепочкой с интервалом пять-семь метров. Не кучкуемся! Идем молча! Время игрушек прошло. Тут прилетают «птицы» и срут вам на головы ВОГами.

– Не разговариваем. Общаемся только жестами.

Он стал демонстрировать основные команды: «Остановились», «Присели», «Продолжаем движение».

– Если кто-то из вас заметил, что-то подозрительное, тут же передаете это командиру. Лучше перебздеть, чем уехать домой в пакете.

Я вместе с ними стал выпускать бойцов по одному, с положенным интервалом. Путь лежал через огороды и выходил на центральную дорогу, которая шла вдоль лесополосы. Мы старались максимально прижиматься к деревьям, чтобы враг нас не срисовал с коптера.

Мы должны были дойти до реки, пересечь ее и выйти к Артемовскому шоссе. Повернув ровно на девяносто градусов направо, нам нужно было двигаться по шоссе до завода пластиковых изделий «Рехау», который располагался правее. Пройти его и занять захваченные соседним подразделением укреп на ближайшем перекрестке. От этого перекрестка справа, через дорогу, была окраина поселка Опытное, в котором работали РВшники, зашедшие в него с восточного фланга.

Слева от нас, строго на запад, в полях работал пятый штурмовой отряд – «Пятерка». Наш штурмовой отряд вклинивался между ними, чтобы дать им возможность не растягивать свою линию фронта и продолжать концентрированное наступление по своим направлениям. Справа в Опытном фронт уже продвинулся чуть дальше этой позиции, и нашей тактической задачей стало выравнивание его с соседями. Впереди были стела, стоявшая на въезде в Бахмут, и автозаправка «Параллель». Справа было Опытное, а слева – поля и посадки с разветвленной системой обороны, созданной ВСУ в ожидании штурма. Впереди, в двух километрах по прямой, находилась «фортеция Бахмут», как ее называли пропагандисты украинских СМИ.

До этого момента я всегда был в чьем-то подчинении.

В Чечне я был заместителем командира диверсионной группы численностью в пятнадцать человек. Рядом всегда находился тот, на ком лежал основной груз ответственности. Тут мне не на кого было перевести стрелки. Это был мой дебют в качестве командира группы в сорок бойцов. Никакие психологические навыки, которые я пытался применять чтобы успокоиться, не работали. Кровь бурлила и посылала миллионы ватт энергии в каждый уголок моего тела. Я старался концентрироваться на «здесь и сейчас» и сохранял, насколько это было возможно, внешнее спокойствие.

Эти двадцать лет между войной в Чечне и СВО я занимался психотерапией. У меня очень хорошо были прокачаны интуиция, рефлексия и эмпатия. Я годами оттачивал контакт с собой и своими переживаниями. Я не умел не чувствовать и не понимать, что со мной происходит в данный момент. Это давало определенные преимущества, но в то же время делало меня психологически уязвимее. Если бы я был менее осознан и более примитивен, было бы намного легче. Чувства еще не успели притупиться, как у «вояк», которые давно похоронили их под курганами травм и потерь.