Ведомые светом

Это произведение создано как художественный текст. Все действующие лица, обстоятельства, организации и события существуют в пространстве авторского вымысла или даны в художественной интерпретации. Любое сходство с реальными людьми, независимо от того, живы они или умерли, а также с реальными организациями, компаниями и событиями следует считать случайным.

Существует достаточно света для тех, кто хочет видеть, и достаточно мрака для тех, кто не хочет.

Блез Паскаль

Пролог

Бетонные стены подвала содрогались каждые несколько минут. С потолка, прямо на некогда стерильные простыни, сыпалась мелкая серая крошка. Май 1992 года превратил Государственную больницу Сараева в катакомбы: воздух был тяжёлым от пыли, на простынях темнели бурые пятна, а в полумраке между койками то и дело вспыхивали огоньки сигарет.

Натан Кайон стоял над раковиной, подставив руки под тонкую, прерывистую струйку воды. Водопровод не работал уже вторую неделю. Эту воду — дождевую, собранную в пластиковые тазы на крыше под снайперским огнем — кипятили на примусе санитарки. Натан методично тер пальцы жесткой щеткой. Его спина, ссутуленная после четырнадцати часов непрерывных операций, ныла от влажного холода, тянущего из-под бетонного пола.

— Доктор Кайон, генератор снова глохнет, — медсестра Ясна остановилась в дверях, держа в руках стопку перевязочных материалов. Ее белый халат был перепачкан бурыми пятнами на уровне живота — там, куда она прижимала раненых при переноске.

— Переключите операционную на аккумуляторы, оставьте свет только над столом, — голос Натана звучал хрипло, но ровно. Паника в этом подвале была роскошью, которую никто не мог себе позволить.

В этот момент створки дверей приемного покоя, наспех сколоченные из фанеры, с треском распахнулись. Двое мужчин в гражданской одежде, тяжело дыша, втащили носилки. — Аллея снайперов! Минометный обстрел очереди за хлебом! — крикнул один из них, срывая с головы пыльную куртку. — Там еще пятеро раненых остались — машины не могут прорваться!

Натан шагнул к носилкам. На брезенте лежала молодая девушка, ее лицо было покрыто толстым слоем кирпичной пыли, волосы спутались, а на левом бедре и животе расплывалось темное, пульсирующее пятно. Джинсовая ткань превратилась в лохмотья, смешанные с плотью.

— Пульс нитевидный. Давление падает, — бросила Ясна, уже разрезая одежду ножницами. — Осколочное.

Натан склонился над лицом пациентки, чтобы проверить зрачки… и замер. Под слоем грязи и крови он узнал тонкие черты лица, знакомую родинку на щеке. Это была Амина, дочь Фатимы, — девочка, которая выросла на его глазах, лучшая подруга его дочери Эстер. Она из семьи Ходжичей, чьи предки когда-то спрятали его самого, семилетнего испуганного мальчишку, в шкафу от немецких патрулей.

На долю секунды подвал перестал существовать. Натан увидел перед собой не операционный стол, а залитый солнцем двор дома мусульманской семьи в сорок первом, услышал шелест плотной чадры, которой укрывали его мать... — Натан? — Ясна вопросительно посмотрела на хирурга, заметив его оцепенение.

— Готовьте операционную, — Натан Кайон моргнул, отгоняя призраков прошлого. Его голос обрел прежнюю твердость. — Зажимы, хирургическая нить, физраствор. Замените физраствор кипяченой водой с солью, если он закончился. Мы не потеряем ее.

Колесики носилок заскрипели по неровному бетону. Генератор в коридоре кашлянул и затих, погрузив подвал в полумрак. Натан включил налобный фонарик, питающийся от громоздкого автомобильного аккумулятора на поясе. Узкий луч света выхватил из темноты бледное лицо Амины.

Натан шагнул к раковине, чтобы снова ополоснуть руки — уже в спиртовом растворе. Запах спирта ударил в ноздри, перебивая вонь гари, тянущуюся с улицы через вентиляционные шахты.

— Доктор, у нас осталось всего две ампулы морфина, — Ясна говорила быстро, на ходу подготавливая инструменты. Звон стали о металлический лоток эхом разносился по тесному помещению.

— Введите половину дозы, остальное оставьте на случай, если привезут детей, — скомандовал Натан и подошел к столу.

Хирург взял в руки зажим, работа предстояла ювелирная. Осколок пробил мышечную ткань, чудом не задев крупную артерию, но кровотечение оставалось сильным. Каждый миллиметр движения требовал предельной концентрации.

Снаружи, за заложенными мешками с песком окнами, пылало Сараево. Город, который еще недавно жил единым дыханием, где в одном дворе, на одной улице мирно пили кофе католики, православные, иудеи и мусульмане, теперь был разорван на части искусственно созданной враждой. Натан слишком хорошо знал эту картину — дым над разрушенными кварталами, грохот взрывов и страх, который будто сжимал пространство вокруг. Он помнил всё это с сорок первого года, когда бомбы превратили предприятие его отца в груду дымящегося щебня.

Тогда им помогли: Амар Бегич, дед Амины, просто взял их за руки прямо на заваленной кирпичами улице и увел в свой дом — без лишних вопросов, без сомнений. Для него не существовало разницы между евреем и мусульманином, когда речь шла о человеческой жизни. «Яков — наш брат», — сказал тогда Амар, открывая двери женской половины дома.

Натан сделал первый надрез, аккуратно очищая края раны от обрывков джинсовой ткани и уличной грязи.

— Зажим, еще один, — коротко бросил он.

Ясна подавала инструменты с точностью отлаженного часового маятника. В полутьме ее лицо казалось высеченным из серого камня.

— Пульс выравнивается, — тихо произнесла она, приложив пальцы к шее девушки.

— Хорошо, теперь извлекаем осколок.

Инструмент плотно перехватил зазубренные края. Натан осторожно вытянул уродливый кусок стали, бросив его в эмалированный таз. Звук падения осколка прозвучал резко и звонко, словно вызов той слепой силе, что пыталась их уничтожить.

Они не имеют права сдаться — как тогда, в сороковых, когда ради спасения других рисковали собственной жизнью, так и сейчас, когда каждый день стал борьбой за выживание. Спасительная нить, связавшая их семьи десятилетия назад, не должна прерваться здесь, на этом холодном столе.

Натан вытер пот со лба тыльной стороной предплечья и принялся накладывать швы. Луч его фонаря ровно светил в темноте подвала, прорезая мрак так же, как упрямая надежда рассекала отчаяние осажденного города.

Глава 1

Руины и братство

Свинец плавился медленно, стекая густыми, блестящими каплями по искореженным остаткам заводского оборудования. Еще вчера здесь, на окраине делового квартала Сараева, ритмично гудели станки, а из соседней лавки доносился привычный звон чашек и негромкие голоса посетителей. Теперь в воздухе висела едкая кирпичная пыль, оседая на обломках стен, разбитой мебели и всем, что еще недавно составляло чью-то повседневную жизнь.

Апрельское небо над городом затянуло серой пеленой. Люфтваффе не оставило от улицы ничего, кроме зубчатых, почерневших остовов зданий.

Яков Кайон стоял на коленях в самом центре дымящейся воронки — там, где раньше находился его кабинет. Его некогда безупречный шерстяной костюм превратился в лохмотья, покрытые слоем пепла. Голыми руками он методично, с пугающим упорством отбрасывал в сторону раскаленные обломки кирпичей. Кожа на его ладонях уже покрылась страшными волдырями, ногти были сорваны, но мужчина, казалось, не чувствовал боли. Он искал сейф — железный ящик с документами, закладными, долговыми расписками и свидетельствами о праве собственности — всем тем бумажным фундаментом, на котором строилась респектабельная жизнь его семьи.

Очередной кусок оплавленной арматуры поддался с хрустом, обжигая пальцы сквозь слой сажи. Яков глухо застонал, но не от физической боли, а от дикого отчаяния, вырывавшегося из самой глубины горла.

Тонкие, испачканные в копоти женские руки решительно легли на его трясущиеся плечи.

— Оставь, умоляю тебя, — голос Луны дрожал, срываясь на хрип. Ее роскошные темные волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас спутались и посерели от пыли. Платье на левом плече было разорвано, обнажая кровоточащую царапину.

Она потянула мужа на себя, упираясь коленями в острые камни. Яков попытался вырваться, его глаза лихорадочно блестели на почерневшем лице.

— Там векселя, Луна! Там списки поставщиков! — выкрикнул он, снова бросаясь к завалу. — Если я не найду их, мы нищие! Понимаешь? У нас ничего нет!

Резкий рывок заставил его потерять равновесие. Луна буквально повисла на муже, обхватив его шею и прижимаясь мокрой от слез щекой к его груди.

— У нас есть мы, — прошептала она прямо ему в ухо, перекрывая отдаленный вой сирен. — Посмотри туда, посмотри на него, Яков.

Тяжело дыша, мужчина перевел расфокусированный взгляд в ту сторону, куда указывала жена.

На краю воронки, прямо на перевернутом, чудом уцелевшем деревянном ящике из-под инструментов, сидел их семилетний сын. Натан не плакал, его маленькое лицо превратилось в неподвижную маску, покрытую ровным слоем белой штукатурки, сквозь которую проложили дорожки две высохшие слезы. Обеими руками мальчик судорожно прижимал к груди тяжелый медный подсвечник — единственную вещь, которую ему удалось вытащить из-под обломков их квартиры на втором этаже, прежде чем рухнули перекрытия. Старинная вещь, принадлежавшая еще деду, казалась нелепой и огромной в детских руках, но Натан вцепился в нее так, будто этот кусок меди был единственным якорем, удерживающим его в рушащемся мире. Подсвечник все еще хранил слабое, едва уловимое тепло их уютной гостиной, и мальчику казалось: пока он держит его, их прошлая жизнь не исчезла окончательно.

Вид застывшего, онемевшего от ужаса сына подействовал на Якова сильнее, чем любые уговоры. Плечи фабриканта бессильно опустились. Он посмотрел на свои окровавленные, обожженные руки, словно видел их впервые, и медленно осел на горячие камни рядом с женой.

Город вокруг них продолжал умирать. Где-то вдалеке рухнула еще одна стена, подняв в небо новый столб густой пыли. Мимо воронки, спотыкаясь и придерживая окровавленные повязки, брели выжившие соседи. Скрип несмазанного деревянного колеса прорезал монотонный гул пожарищ. Звук был ритмичным, настойчивым и совершенно неуместным среди этого хаоса.

Из-за угла полуразрушенной пекарни показалась массивная фигура. Мужчина толкал перед собой тяжелую деревянную тележку, обычно используемую для перевозки мешков с мукой. Его широкие плечи были напряжены, а внимательный, цепкий взгляд сканировал руины по обе стороны улицы.

Амар Бегич остановил тележку ровно напротив того места, где раньше сверкала стеклянная витрина магазина сантехники семьи Кайон. На нем был добротный, хоть и припорошенный пеплом костюм, а на голове — традиционная феска, чудом удержавшаяся во время утренних налетов.

Увидев сидящих на камнях Якова и Луну, Амар бросил ручки тележки. Дерево с глухим стуком ударилось о брусчатку.

— Хвала Всевышнему, — выдохнул Бегич, быстро спускаясь по осыпающемуся склону воронки к друзьям.

Его крепкие руки мгновенно оказались на плечах Якова, заставляя того подняться. Амар оглядел раны на руках друга, затем перевел взгляд на Луну и застывшего на ящике Натана. В глазах мусульманина не было ни жалости, ни паники — только решимость человека, привыкшего брать ответственность на себя.

— Амар… — голос Якова надломился. Он попытался отстраниться, стыдясь своего вида, своей слабости, своего внезапного банкротства. — Мой дом… Моя фабрика… Все ушло в землю.

— Камни мертвы, Яков, а вы дышите, — жестко отрезал Амар, снимая со своей шеи чистый хлопковый платок. Он протянул его Луне, чтобы та вытерла лицо. — Я обошел половину квартала — семьи Ковачевичей больше нет, пекарь Илия под завалами. Вы живы, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Бегич повернулся к тележке и махнул рукой.

— Поднимайтесь, идем ко мне.

Гордость, уязвленная и кровоточащая, заставила Якова упрямо покачать головой.

— Нет, мы не можем. У меня даже нет целой рубашки, чтобы войти в твой дом, Амар. Мы грязные, мы… мы теперь никто. Я не стану обузой для твоей семьи — завтра найду какой-нибудь подвал, свяжусь с родственниками в Требине…

Тяжелая оплеуха, которой могла бы закончиться эта фраза, повисла в воздухе, но вместо удара Амар просто шагнул вплотную к другу. Его темные глаза сузились.

— Ты оскорбляешь меня в день, когда смерть прошла в дюйме от наших шей, — тихо, но так веско произнес Бегич, что Яков невольно отступил на шаг. — Ты думаешь, наша дружба измеряется свинцовыми трубами и чеками в банке? Ты — мой друг, твоя жена — подруга моей жены, твой сын играет с моей дочерью. Поднимай мальчика, Яков, или клянусь, я заброшу тебя в эту тележку силой.

Спор был окончен. В тоне Амара звучала непререкаемая сила человека, который в момент всеобщей катастрофы стал единственным островком спокойствия и порядка.

Луна первой подошла к сыну, она мягко коснулась его плеча, помогая спуститься с ящика. Натан так и не выпустил подсвечник, его пальцы намертво прикипели к потемневшей меди.

Путь до центральных улиц занял почти час. Деревянные колеса тележки, в которую Амар усадил Натана, с трудом перекатывались через обломки трамвайных путей, куски лепнины и разорванные провода. Город был неузнаваем: Сараево, веками славившееся своим умением сплетать культуры, религии и судьбы в один пестрый восточно-европейский ковер, сейчас лежал в руинах.

По мере приближения к району, где жили Бегичи, разрушений становилось меньше. Здесь бомбы легли реже, оставив нетронутыми целые кварталы.

Дом Амара представлял собой традиционную боснийскую постройку, окруженную высоким, совершенно глухим каменным забором. Этот забор веками служил одной цели: защищать внутренний мир семьи от посторонних глаз, свято храня законы шариата и неприкосновенность домашнего очага. Деревянные ворота, украшенные тяжелыми коваными петлями, выглядели как вход в крепость.

Амар толкнул калитку, пропуская гостей вперед.

Внутренний двор встретил их прохладой и непривычной тишиной, которая после воя сирен казалась почти физически ощутимой. Посередине вымощенного белым камнем двора тихо журчал шадрван — небольшой фонтан, вокруг которого в кадках цвели ранние розы. Запах пыли здесь отступал перед тонким ароматом влажной земли и хвои.

Луна инстинктивно одернула остатки своего платья, пытаясь прикрыть обнаженное плечо — она прекрасно знала строгие правила этого дома. Мусульманское жилище было четко разделено на селамлук — мужскую половину, где принимали гостей, и харемлук — женскую половину, куда не имел права ступать ни один посторонний мужчина. За годы их дружбы Яков никогда не переступал порога внутренних комнат, общаясь с Амаром во дворе или в гостевой комнате. Луна же часто бывала на женской половине, наслаждаясь кофе и сладостями в компании Хадиджи и Бахрии.

Она приготовилась забрать Натана и пойти налево, к неприметной двери, ведущей во внутренние покои, оставив мужчин на веранде селамлука. Но Амар не остановился, он уверенно взялся за ручку тяжелой дубовой двери, ведущей прямо в сердце харемлука.

— Амар, постой, — Луна испуганно замерла на месте, схватив мужа за рукав. — Яков не может туда войти. Женщины… они не готовы.

Бегич обернулся, его лицо было спокойным, но в глазах читалась уверенность.

— Заходите, — коротко бросил он, распахивая дверь и пропуская их в просторную, устланную персидскими коврами прихожую. В дальнем конце длинной гостиной, у невысокого столика, заставленного медной посудой, замерли две женские фигуры.

Хадиджа, жена Амара, и Бахрия, жена его брата Мустафы, находились в комнате. Обе женщины были одеты в строгие домашние платья, а при звуке открывающейся двери и тяжелых мужских шагов они мгновенно накинули на головы плотные черные чадры, скрывшие их лица и плечи. По законам их веры, появление чужого мужчины требовало немедленного сокрытия лица. Ткань лежала тяжело и неподвижно.

Яков неловко переступил с ноги на ногу, оставляя на идеальном ковре серые следы пыли. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, сбежать обратно на улицу. Вторжение в святая святых чужого дома казалось ему большим преступлением, чем потеря собственной фабрики.

— Амар, ради Бога, отведи меня в гостевую, — прошептал Кайон, опуская глаза в пол. — Я не должен здесь находиться. Бегич закрыл входную дверь, отсекая звуки внешнего мира. Тяжёлый щелчок замка отрезал последний путь к отступлению. Хозяин дома прошел в центр комнаты, встав между сжимающимся от неловкости Яковым и двумя застывшими в черных одеяниях женщинами.

Амар посмотрел на жену.

— Хадиджа, Бахрия, — его голос звучал глубоко и торжественно, словно он читал молитву. — Сегодня мир за нашими стенами сошел с ума: люди убивают друг друга, разрушают дома, забывают о том, что значит быть человеком.

Он положил широкую ладонь на испачканное пеплом плечо Якова.

— Этот человек потерял сегодня все, что имел. Но он не потерял семью, потому что его семья теперь — это мы.

Женщины в черном не шевелились. Луна прижала руки к груди, чувствуя, как колотится ее сердце, и понимая цену того, что сейчас происходит. Для ортодоксальной мусульманской общины Сараева, где каждое слово соседей имело вес, а традиции передавались из поколения в поколение без изменений, слова Амара были не просто нарушением правил — это был переворот.

— Яков — наш брат, — чеканя каждое слово, произнес Амар в абсолютной тишине комнаты. — Отныне вы можете ходить перед ним с открытыми лицами. Он член нашей семьи, никаких преград больше нет.

Секунды, последовавшие за этими словами, растянулись в вечность. Яков не смел поднять глаз, он смотрел на сложный геометрический узор ковра, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком.

Шуршание плотной ткани нарушило тишину.

Медленным, изящным движением Хадиджа подняла обе руки к голове. Ее тонкие пальцы, украшенные серебряными кольцами, взялись за края черной чадры. Без единого слова, без малейшего колебания она откинула плотную ткань назад, позволяя ей тяжелыми складками упасть на плечи.

Следом за ней то же самое движение повторила Бахрия.

Лица женщин открылись. В их чертах не было ни страха, ни смущения, только спокойное достоинство и бесконечное сострадание. Хадиджа, женщина с теплыми карими глазами и мягкой линией губ, смотрела прямо на измученного, покрытого грязью еврея, стоящего посреди ее гостиной.

Она сделала шаг вперед, бесшумно ступая босыми ногами по шерстяному ворсу.

— Яков, — голос Хадиджи был мягким, как вода в шадрване, но в нем звучала та же непреклонная сила, что и у ее мужа. — Ты наш брат.

Она перевела взгляд на Луну, по щекам которой снова покатились слезы, и на испуганного мальчика.

— Наши дети тоже похожи. Фатима сейчас спит наверху, но она будет рада, когда проснется и увидит Натана. Чувствуйте себя как дома. Все, что у нас есть, с этого дня также является вашим.

Только после этих слов напряжение, сковывавшее тело фабриканта с самого утра, когда первая бомба разорвала небо над городом, наконец отпустило. Колени Якова подогнулись, и лишь крепкая хватка Амара за локоть не дала ему упасть.

Бахрия бесшумно скользнула в соседнюю комнату и через минуту вернулась, неся в руках стопку чистой мужской одежды — рубашку из плотного хлопка и широкие брюки.— Вода нагрета, — тихо сказала она. — Ванная комната в конце коридора. Оставьте свою старую одежду там — мы ее сожжем. Хадиджа тем временем подошла к небольшому медному подносу. Звон фарфоровых чашек наполнил гостиную успокаивающим, домашним звуком. Из высокого медного кувшина она налила крепкий, обжигающе горячий чай, пар от которого медленно поднялся к резному деревянному потолку.

Луна, больше не в силах сдерживать эмоции, шагнула к Хадидже и крепко обняла ее. Мусульманка ответила на объятие, гладя плачущую женщину по спутанным волосам и не обращая внимания на то, что сажа пачкает ее чистое домашнее платье.

Натан сидел на ковре, переводя взгляд с отца, который впервые за день перестал дрожать, на этих странных, но добрых людей. Медный подсвечник лежал рядом с ним, отражая тусклый свет, пробивавшийся сквозь витражные окна. Из глубокой тени в углу гостиной бесшумно выскользнула маленькая девочка в ярких шароварах. Это была Фатима, дочь Амара и Хадиджи. Словно не замечая царившей вокруг взрослой торжественности, девочка подбежала к Натану и ловко примостилась рядом на ковер. Её глаза радостно блеснули. Не говоря ни слова, она крепко обняла мальчика, а затем нетерпеливо потянула за руку, увлекая за собой подальше от тяжёлых разговоров — туда, где на большом сундуке ждали тряпичные куклы и деревянные кубики. Мальчик бросил быстрый взгляд на отца, и Яков, едва заметно улыбнувшись одними глазами, кивнул, позволяя сыну побыть просто ребенком.

Чай обжигал губы, но этот жар возвращал к жизни. Яков держал чашку обеими руками, чувствуя, как тепло проникает под кожу и вытесняет холодный ужас разрушенной улицы.

Стены дома Бегичей были толстыми и надежно глушили звуки внешнего мира. Никто из сидящих в этой уютной, пахнущей розовым маслом гостиной пока не знал, что прямо в эти минуты, всего в нескольких десятках метров от их убежища, на противоположной стороне улицы кованые сапоги немецких офицеров уже выбивали пыль из ковров оккупированного здания. Но внутри харемлука, где рухнули вековые правила ради спасения человеческой жизни, в это мгновение существовали только горячий чай, чистая одежда и абсолютная, безусловная защита. Защита, которая началась с шага через порог и откинутой черной ткани.

Глава 2

Окна напротив

Узкая щель между деревянными жалюзи делила мир на тонкие полосы. В одной из таких полос, прямо на уровне глаз Якова, чернели свежие типографские буквы. Влажный клейстер еще блестел в лучах утреннего солнца, стекая по серой штукатурке здания на противоположной стороне улицы. Двое солдат в мышиного цвета форме только что закончили разглаживать бумагу широкими кистями и теперь закуривали, лениво переговариваясь.

Текст на плакате читался безукоризненно ясно, несмотря на расстояние в пару десятков метров. Крупный готический шрифт не оставлял пространства для двойных толкований: смертная казнь на месте за укрытие евреев.

Яков отступил от окна, почувствовав, как по спине поползла холодная испарина. Спальня на втором этаже дома Бегичей, отведенная им Амаром, казалась безопасной крепостью, но эта безопасность была иллюзорной. Прямо через дорогу, в бывшем административном здании с массивными колоннами, нацисты организовали региональный штаб. Над парадным входом теперь тяжело обвисало красное полотнище с черной свастикой в белом круге. Из окон, где раньше сидели городские клерки, теперь доносился отрывистый лай команд на немецком языке.

Взгляд бывшего фабриканта упал на собственные руки. Ожоги и содранная кожа на ладонях начали подживать, покрывшись жесткими корками, но внутренние раны кровоточили непрерывно. Чувство потери своего места в привычном мире оказалось ошеломляющим, сбивающим с ног. Еще несколько недель назад он, Яков Кайон, был уважаемым коммерсантом — с ним здоровались на улицах, его мнение имело вес в деловых кругах Сараева, а двери банков всегда были открыты. Теперь же его семью просто вычеркнули из списка людей. Невидимая рука навесила на них клеймо изгоев, лишив права на существование.

Самым невыносимым было осознание того, какой опасности он подвергает Амара и его близких. Каждый кусок хлеба, съеденный в этом доме, каждая ночь, проведенная под этой крышей, могли стоить жизни тем, кто проявил к ним абсолютное милосердие.

Скрип половицы заставил его обернуться. Луна бесшумно подошла сзади и положила руку ему на плечо. Ее лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Женщина проследила за взглядом мужа, устремленным на щель в ставнях, и судорожно вздохнула.

Для них, взрослых, статус бесправных беглецов был тяжелым испытанием, но настоящей пыткой стал страх за сына. Опыт других семей, слухи о которых уже расползались по оккупированному городу, доказывал: в любой момент патруль или служба опеки нового режима могли выломать дверь и забрать детей. Эта пугающая неизвестность ломала волю сильнее голода или бомбежек. Натан, всегда активный и смеющийся мальчик, теперь часами сидел в углу комнаты и вздрагивал от каждого громкого звука на улице, несмотря на все попытки Фатимы расшевелить его.

Ночь приносила не облегчение, а новый виток леденящего ужаса. Когда город погружался во тьму и смолкал гул военных грузовиков, из здания напротив начинали доноситься звуки, от которых стыла кровь. Сначала это были глухие удары, затем — монотонные вопросы на немецком, а потом тишину разрывали истошные вопли. Допрашиваемые кричали страшно, срывая голоса, умоляя о пощаде или просто воя от невыносимой боли.