Писатель и ритуалы. Почему левая бровь так важна

Глава 2. Великие зануды: ритуалы классиков

Прежде чем мы начнём экскурсию по музею писательских странностей, давайте договоримся об одном правиле, которое спасёт вас от комплекса неполноценности и желания бросить всё и пойти работать в офис, где хотя бы зарплату платят регулярно и не требуют надевать тапки с оленями.

Правило звучит так: восхищайтесь, но не подражайте слепо.

Я понимаю, как это заманчиво – прочитать, что Марсель Пруст писал только лёжа в кровати, и тут же броситься перетаскивать рабочий стол в спальню, сметая по пути подушки и пугая кошку. Или узнать, что Хемингуэй писал стоя, и немедленно заказать в интернете высокую конторку, которая потом будет пылиться в углу, потому что стоя писать оказалось неудобно, а колени к вечеру напоминают о себе так, будто вы пробежали марафон в неудобной обуви. Или вдохновиться примером Бальзака и начать пить кофе литрами, чтобы потом в три часа ночи писать письма жене (которой у вас, скорее всего, нет, но это неважно) с объяснением, почему вы её любите, хотя на самом деле вы просто хотите спать и галлюцинируете.

Не надо так.

Ритуалы великих писателей – это не инструкция к применению. Это, скорее, коллекция этнографических диковинок, которые интересно разглядывать, но опасно повторять без адаптации. Это как смотреть передачу «Очумелые ручки» и после каждого выпуска пытаться собрать вечный двигатель из пластиковых бутылок и скрепок. Можно. Но зачем? У вас есть своя голова на плечах (надеюсь). У вас есть свои привычки (безусловно). У вас есть своя жизнь, которая отличается от жизни Пруста примерно так же, как ваш микроволновый ужин отличается от обеда в парижском ресторане начала XX века.

Поэтому давайте подойдём к делу с холодной головой, тёплым сердцем и горячим чаем (кофе – потом, кофе будет в главе про Бальзака, и мы тогда ещё поплачем над его печенью). Будем анализировать, смеяться, иногда поражаться, но всегда помнить: мы ищем свой путь, а не прокладываем чужой, протоптанный великими ногами, которые, между прочим, тоже иногда болели от стояния или лежания.

Марсель Пруст: кровать, пыльца и тишина, которой не существовало

Марсель Пруст – человек, который написал «В поисках утраченного времени». Семь томов. Около трёх тысяч страниц. Более двух тысяч персонажей. И всё это – лёжа в кровати. В кровати, обитой пробкой, чтобы не проникали внешние звуки. В комнате с задёрнутыми шторами, где царил вечный полумрак, потому что солнечный свет Пруст ненавидел так же сильно, как некоторые люди ненавидят утренние звонки от тещи.

Пруст был астматиком. Тяжёлым астматиком. Пыльца цветущих деревьев, тополиный пух, ароматы духов – всё это могло спровоцировать приступ. Поэтому он закупорился в своей пробковой комнате как сыр в восковой головке. Поэтому он писал ночью, когда мир затихал и меньше чихал. Поэтому он требовал абсолютной тишины – настолько абсолютной, что слуги должны были ходить в войлочных тапочках и разговаривать шёпотом, если разговор вообще был необходим.

Звучит как мечта интроверта, не так ли? Комната-крепость. Никто не трогает. Тишина. Темнота. Можно лежать и творить бессмертные романы, периодически макая печенье в чай и предаваясь воспоминаниям о детстве в Комбре.

Но давайте посмотрим правде в глаза, дорогой читатель. У вас нет такой комнаты. У вас есть комната, в которой, скорее всего, не хватает места для пробковой обшивки. У вас есть дети, которые не понимают слова «тишина» иначе как приглашение к игре «кто громче заорёт». У вас есть жена/муж/партнёр, которые хотят смотреть телевизор, общаться или просто дышать, но их дыхание почему-то всегда издаёт звуки. У вас есть соседи, которые сверлят, стучат, двигают мебель и, кажется, специально выбирают для ремонта именно то время, когда вы садитесь писать.

И даже если у вас нет ни детей, ни партнёра, ни соседей (что маловероятно, если вы не живёте в уединённом особняке в лесу, где единственные звуки – это уханье сов и шум ветра, который, кстати, тоже отвлекает, как я выяснил на собственном опыте, арендовав домик в Карелии), – даже в этом случае у вас есть вы сами. Ваши собственные мысли, которые не умолкают ни на секунду и которые гораздо громче любого внешнего шума.

Что же полезного мы можем извлечь из прустовского ритуала, не превращая свою спальню в бункер?

Первое: тишина бывает разной. Прусту нужна была абсолютная тишина. Может быть, вам нужна не тишина, а определённый звуковой фон. Белый шум. Звуки дождя. Кошачье мурлыканье (если у вас есть кошка, которая не орёт в три часа ночи, потому что ей скучно). Я, например, пишу под музыку группы «Sigur Rоs» – она на выдуманном языке, поэтому мозг не пытается разобрать слова, но при этом создаётся ощущение наполненности. Никто не требует от вас слушать Вагнера на полной громкости. Экспериментируйте с фоновыми звуками.

Второе: ограничьте сенсорный вход. Пруст закрыл глаза (буквально и фигурально) для внешнего мира, чтобы погрузиться в мир внутренний. Вы можете сделать то же самое в меньшем масштабе. Физически убрать с рабочего стола всё, что отвлекает. Отключить уведомления на телефоне – полностью, а не «только важные», потому что каждое «важное» уведомление оказывается рекламой доставки суши или сообщением от друга с мемом про кота. Закрыть вкладки в браузере, оставив только ту, которая нужна для работы (и то, если нужна). Надеть наушники с шумоподавлением (лучшая инвестиция в писательское спокойствие после хорошего стула, и я не шучу).

Третье: спите достаточно, но не становитесь заложником кровати. Пруст писал лёжа, потому что он был болен и слаб. Вы, надеюсь, здоровы. Кровать – это место для сна, секса и чтения (в порядке убывания важности, хотя порядок может меняться в зависимости от обстоятельств). Работа в кровати – это прямой путь к бессоннице и проблемам со спиной. Мозг перестанет ассоциировать кровать со сном, и вы обнаружите, что ворочаетесь до трёх ночей, прокручивая в голове диалоги персонажей, вместо того чтобы спать. Не надо так.

Но есть в прустовском ритуале одна деталь, которую я вам рекомендую перенять безоговорочно, даже если вы здоровы как бык и спите на досках. Эта деталь – изоляция от внешнего хаоса. Пруст не просто лежал в кровати. Он находился в безопасном пространстве, где ничто не напоминало ему о суете мира. Вы можете воссоздать это пространство не только физически, но и ментально. Например, с помощью ритуала «отключения внешнего»: закрыть шторы, выключить верхний свет, оставить только настольную лампу. Это сигнал мозгу: «мы вошли в пещеру, здесь темно и уютно, здесь можно творить».

И ещё одна деталь, о которой часто забывают. Пруст, при всей своей затворнической жизни, был невероятно чувствителен к деталям. Он замечал то, что другие пропускали мимо ушей. Его знаменитая «мадленка» (печенье, макнутое в чай) стала символом непроизвольной памяти именно потому, что он обратил внимание на это мимолётное ощущение. Ритуал Пруста – это ритуал обострения чувств. Он обострял их искусственно, отсекая лишние стимулы, чтобы оставшиеся работали на полную мощность.

Попробуйте эксперимент: закройте глаза на минуту. Прислушайтесь к звукам вокруг. Что вы слышите? Тиканье часов? Гул холодильника? Шум за окном? Собственное дыхание? Теперь откройте глаза и посмотрите вокруг. Что вы видите? Трещинку на стене? Пятно света от лампы? Пылинку, танцующую в воздухе? Это и есть прустовское внимание к деталям. Оно не требует пробковой комнаты. Оно требует только одного: остановиться на секунду и посмотреть. А потом – записать. Потому что детали – это то, что делает текст живым.

Я сам иногда практикую «прустовскую минуту» перед тем, как начать писать. Закрываю глаза, делаю три глубоких вдоха, потом открываю – и записываю одну деталь, которую заметил прямо сейчас. Например: «на клавиатуре между буквами G и H застряла крошка от печенья, напоминая о минуте слабости вчера вечером». Или: «солнце пробивается сквозь занавеску и рисует на стене узор, похожий на карту незнакомой страны». Это не входит в мой основной текст. Но это разогревает механизм внимания. И когда я потом перехожу к роману, я вижу его героев так же отчётливо, как эту трещинку на стене или эту крошку между клавишами.

Полезно? Полезно. Сложно? Нет. Копирует ли это Пруста? Отчасти. Но это мой Пруст, адаптированный под мои тапки и мою квартиру с соседями, которые уже вторую неделю сверлят что-то в стене и, кажется, собрались прорыть тоннель до Китая.

Эрнест Хемингуэй: стоя, карандаш, с утра и «хорошая фора»

Эрнест Хемингуэй – человек-легенда, человек-бренд, человек-борода, которая стала символом маскулинности XX века. Он пил, дрался, ловил рыбу, ходил на корриду, был на войне, имел четырёх жён, охотился на львов (это не метафора, он на самом деле охотился) и при этом умудрялся писать прозу, которую потом разбирали на цитаты студенты филфаков и мужчины среднего возраста, решившие, что они тоже могли бы написать роман, если бы не работа, семья и отсутствие лицензии на охоту.

Но мало кто знает, что за этим фасадом сурового мачо скрывался человек с дисциплиной, достойной монаха в ордене картезианцев. Хемингуэй вставал в шесть утра (иногда в пять, если ночь была особенно продуктивной или особенно бессонной). Он не пил алкоголь до вечера (это правда, как бы ни хотелось верить в образ вечно пьяного гения). Он писал стоя, используя высокую конторку, а иногда и просто стоя на ногах с блокнотом в руках, потому что, по его словам, «так проще писать энергично и не расслабляться».

Хемингуэй писал карандашом. Не ручкой, не печатной машинкой (хотя машинку использовал для перепечатки), а простым карандашом. Точнее, не совсем простым – он использовал карандаши марки «Blackwing 602», которые славились мягкостью грифеля и которые сейчас продаются на МП по цене, сопоставимой с билетом в театр. Он точил семь карандашей перед началом работы – ровно семь, потому что в это число входило и то, что нужно остановиться, когда предпоследний карандаш затупится. Это была его система.

Но самый гениальный элемент хемингуэевского ритуала – это «хорошая фора». Хемингуэй всегда останавливался в середине предложения. Да, вы не ослышались. Он намеренно не дописывал предложение до конца, а прекращал работу на полуслове, посередине мысли, оставляя незаконченную фразу. Почему? Потому что на следующее утро, вернувшись к работе, он видел эту незаконченную фразу и мог легко её закончить. А потом – продолжить дальше. Ему не нужно было мучительно придумывать, с чего начать. Начало уже было написано вчера. Оставалось только поставить точку или запятую и двинуться вперёд.

Это, друзья мои, гениально. Это настолько просто, что гениально. Это настолько очевидно, что большинство писателей (включая меня долгое время) этого не замечали. Мы привыкли, что нужно закончить главу, завершить мысль, поставить точку и только потом уходить. А Хемингуэй поступал наоборот. Он уходил в самый интересный момент, оставляя себя на крючке. Как в хорошем сериале, который заканчивает серию клиффхэнгером, чтобы вы обязательно вернулись завтра.

Я сам долгое время сопротивлялся этой технике. Мне казалось, что это проявление слабости. Что настоящий писатель должен уметь начинать с чистого листа каждый день, как герой-одиночка, который каждое утро выходит на бой с драконом, даже если доспехи уже проржавели. Но потом я попробовал. И это чертовски работает.

Теперь я всегда останавливаюсь в середине сцены, в середине диалога, иногда даже в середине слова (хотя это сложнее, потому что потом приходится вспоминать, какое слово я собирался написать, и иногда выходит чушь вроде «он подошёл к двери и... ние» – привет, корни «двер-» и «-ние» не сочетаются, но мозг достраивает). На следующее утро я вижу этот оборванный кусок, и моя перфекционистская натура, не выносящая незавершённости, буквально заставляет меня дописать его. А раз я уже написал одно слово – я могу написать и второе. И третье. И вот я уже в потоке, и утренняя инерция осталась где-то позади, вместе с невыпитой чашкой кофе и непрочитанными новостями.

Почему же эта техника не стала популярнее? Потому что она противоречит нашему воспитанию. Нас с детства учили доводить дело до конца. Не оставлять недоделок. Собрать портфель с вечера, но домашнее задание сделать до конца. До точки. До запятой. До последней страницы. Хемингуэй перевернул эту логику. Он сказал: «Оставьте немного на потом. Оставьте так, чтобы вам интересно было вернуться». И это работает, особенно для тех, кто страдает от синдрома чистого листа. Потому что чистый лист – это не незаконченное предложение. Это зияющая пустота, которая пугает. А незаконченное предложение – это приглашение к диалогу. Это открытая дверь, а не глухая стена.

Что ещё мы можем взять у Хемингуэя?

Первое: утро – лучшее время для письма (не для всех, но для многих). Исследования показывают, что префронтальная кора – та самая часть мозга, которая отвечает за самодисциплину и сложные когнитивные задачи – наиболее активна в первые часы после пробуждения. Потом она устаёт, отвлекается и требует вознаграждения в виде дофаминовых ловушек (соцсети, новости, видео с котами). Хемингуэй это чувствовал интуитивно. Он писал с шести до обеда, а после обеда отдыхал, читал, отвечал на письма, пил (да, пил, но только после работы, и не так много, как в легендах). Правда, его знаменитый «Мохито» был вечерним напитком, а не утренним допингом.

Но если вы сова, а не жаворонок – не страшно. Хемингуэй просто взял своё лучшее время. Ваше лучшее время может быть в десять вечера, когда дом затихает, а дети наконец-то уснули и не требуют показать фокус с монеткой. Главное – найти это время и защищать его от вторжений.

Второе: работа стоя. Это не для всех. Я пробовал. Мои колени сказали мне что-то непечатное на четвёртый день эксперимента. Но есть люди, которые успешно пишут стоя. Говорят, что это улучшает кровообращение, держит в тонусе и не даёт расслабиться настолько, чтобы начать проверять почту. Плюс стоя вы быстрее устаёте, но, в отличие от сидения, усталость стоя – это усталость ног, а не спины, и она проходит быстрее. Если вы решите попробовать – возьмите конторку регулируемой высоты. Не повторяйте мою ошибку: я сначала поставил коробку на стол, потом уронил ноутбук, потом полдня ловил данные с жесткого диска. Не надо так.