- -
- 100%
- +
Я села на пятки и стала читать.
Верхняя строка — там, где положено имени, — не читалась. Не стёрлась: стёртое время оставляет раны, царапины, оспины. Здесь камень был гладкий. Отполированный до тусклого блеска, ровный, чистый — единственное чистое место на всей плите, среди лишайника и трещин, как свежий шрам среди морщин. Имя не разрушили. Имя вынули. Аккуратно, под корень, одним движением.
Я знала эту аккуратность. Я носила такую же в собственной глотке.
Ниже, поперёк трещины, крупно: Н•КРОМ•НТ. Две буквы съел раскол — раскол, честный вандал, портит как попало. Слово я собрала за секунду.
Ещё ниже — эпитафия: УМЕР, НО НЕ ЗАБЫТ.
Не забыт. У камня без имени. Кто-то высек это либо до того, как имя вынули, либо с очень холодной иронией, и я бы поставила на первое, потому что второе — мой жанр, а мой жанр здесь пока не издавали.
А в самом низу плита уходила в землю, и из земли выглядывал край последней строки. Я разгребла дёрн пальцами — ногти сразу забились чёрным, тело возмутилось, было велено молчать:
…И БОГАТЫМ МЫ ОДИНАКОВО НУ…
Я замерла.
— …жны, — закончила я вслух. — И бедным, и богатым мы одинаково нужны.
В девять лет я прочла эту фразу в затрёпанной книжке из районной библиотеки. «И бедным, и богатым мы одинаково нужны, — сказал патологоанатом и вытер скальпель об штаны». Я тогда решила стать врачом — из-за одной фразы, вот такая я была дешёвая покупательница смыслов. Потом жизнь предложила условия получше, и я их приняла: я всегда принимаю условия получше. Но фразу запомнила дословно. Фразы — единственное, что я в жизни не теряла ни разу.
И вот она. Высечена на камне без имени, за оградой, в другом мире.
Совпадение. Разумеется, совпадение. Я не верю в знаки — знаки придумали продавцы для нерешительных.
Я перечитала строку четыре раза.
На пятом камень отозвался. Воздух над плитой сгустился в окно — не казённое, как утренние, а темнее, глуше, будто писали тем же шрифтом, но при плохом свете:
Обнаружена скрытая профессия: НЕКРОМАНТ Наставник: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Чтобы принять профессию, оставьте плату для души: 2 медяка. Принять?
Два медяка. Я разжала кулак и посмотрела на две последние монеты — тёплые, кладбищенские, вложенные мне в ладонь человеком, который спит наяву. Утром у меня было три. Похлёбка забрала ровно одну. Судьба оставила ровно две — тютелька в тютельку на взятку душе. Ненавижу, когда сходится баланс, который я не сводила.
Итак. Совещание. Повестка из одного пункта.
Против. Первое: вонь. Единственный знакомый мне некромант — гильдейский остряк, создавший персонажа на спор после третьего коньяка, — продержался восемь дней и ныл все восемь. Вонь не отмывается. Могилы копать самому. Реагенты гниют в инвентаре. В города не пускают, в группы не берут. «Это класс для тех, кто себя ненавидит», — сказал он, удаляя. Я запомнила, потому что смеялась. Второе: статус. Ниже прокажённого — прокажённому хоть подают. Третье: я паладин. Была. Триста уровней света, орден, белый плащ. Где-то во мне до сих пор стоят навытяжку эти триста уровней и смотрят на слово «НЕКРОМАНТ» как на аудиторское заключение с пометкой «мошенничество».
За. Первое: альтернативы. Требуха с перспективой роста через четырнадцать лет, репа в качестве оклада и пятеро детей мельника, пожирающих нянь. Второе: скрытая профессия. Скрытая — значит, не типовая. Не типовая — значит, вне рынка. Актив, которого нет в каталоге, либо мусор, либо золото, а мусор мне сегодня уже показали — весь, с расценками. Третье: умения. У паладина умения были козырем против любых обстоятельств; профессия с магией бьёт профессию с требухой при любом раскладе. Четвёртое — и я записала его мелко, в самый низ, туда, куда не заглядывают аудиторы: фраза. Моя фраза. На его камне.
«Кто в здравом уме возьмёт некроманта», — сказал бы любой в «Пантеоне».
В здравом уме я умерла бы в капсуле за четыре миллиона… то есть — стоп. В здравом уме я лежала бы сейчас дома, в капсуле за четыре миллиона, а не сидела на пятках в кустах за кладбищенской оградой, торгуясь с камнем. Планка здравого ума за последние сутки просела так, что под ней можно было проползти не нагибаясь.
— Эх, — сказала я. — Была не была. Хуже уже не будет.
Для протокола: этой фразой начинались три худшие сделки моего портфеля.
И одна лучшая.
Я положила два медяка на гладкое место — туда, где было имя.
Монеты ушли в камень. Не провалились, не звякнули — ушли, как в тёмную воду, кругами.
Земля под плитой вздохнула.
Я приготовилась к худшему. Худшее в моём представлении на тот момент выглядело как мертвец в саване, костяная длань, замогильный глас — весь ассортимент, которым «Пантеон» пугал новичков в подземельях.
Из земли, кряхтя, выкопался череп размером с крупное яблоко.
Он был жёлтый, старый, без двух зубов, в трещине через темя и в комьях глины. Он вылез, как крот, отряхнулся, чихнул пылью — черепа, оказывается, чихают, — взлетел на уровень моих глаз, покачиваясь, как лодка, и заскрипел голосом несмазанной двери, абсолютно уверенной, что она — орга́н:
— Трепещи, смертная! Ибо пред тобою — …
Пауза.
— Пред тобою — …
Череп завис. Я узнала эту паузу. Я сама стояла в такой вчера, перед двумя специалистами в чистых кроссовках. Ступенька, которой нет.
— …ну, в общем, трепещи, — заключил череп с достоинством.
— Имя не произносится? — спросила я.
— Что?.. Вздор! Моё имя гремело от… от… — он крутанулся вокруг оси, будто искал имя за спиной. — Оно гремело! Это я помню совершенно отчётливо. Гре-ме-ло.
— Где гремело?
— Везде!
— Конкретнее.
— В значительных местах! — череп начал раздражаться. — Я был велик! Я определённо был кем-то выдающимся!
— Судя по амбициям — как минимум герцог, — согласилась я. — Судя по состоянию — мельник.
— Я НЕ МЕЛЬНИК! — взвился череп и от возмущения перевернулся зубами вверх. Пришлось подождать, пока он выровняется. — Я… я — твой Наставник! Вот! Это написано в… в этом вашем светящемся!
В светящемся действительно было написано: «Наставник: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]». Передо мной висели удалённые данные — жёлтые, щербатые, с глиной в глазнице — и требовали трепета.
Я приняла решение, как принимаю все кадровые решения: быстро и навсегда.
— Значит, так. Имени нет, послужного списка нет, полномочий нет, самомнение — на уровне члена правления. Будешь Консультантом.
— Кем?!
— Консультантом. Оклад — ноль. Ответственность — ноль. Право совещательного голоса — по праздникам. Добро пожаловать в штат.
— Я не… — череп поперхнулся пылью. — Что такое «консультант»?!
— Ты. Теперь — ты.
И пока он подбирал возражение, воздух дозвенел последним окном:
Профессия принята: НЕКРОМАНТ (скрытая) Получено умение: Призыв нежити, ур. 1 Внимание: отношение окружающих к вам ухудшено.
Отношение окружающих. К объекту НПС-114, замурованному в деревне из пластинок. Ухудшено. Я оценила заботу системы: ей было важно, чтобы даже здесь, на дне, я знала — можно глубже.
— Ну-с, — Консультант описал вокруг меня деловитый круг, оставляя пыльный след. — Приступим к Искусству! Начнём с азов. С самых, гм, азов азов. С… — он завис лишь на долю секунды, — с мух! Да. Именно с мух. Древнейшая традиция. Все великие начинали с мух.
— Все великие — это ты?
— Не ёрничай при Наставнике!
***
Азы азов мы отрабатывали за сараем, на солнечной стороне, где на подоконнике трухлявого оконца обнаружился необходимый учебный материал: одна мёртвая муха и один мёртвый, совершенно окоченевший мышонок-полёвка у стены.
Я, разумеется, начала с мышонка. Я всегда начинаю с самой крупной позиции в списке.
«Призыв нежити» оказался не словами и не жестом — усилием. Как поднять вес, которого не видишь, мышцей, которой у тебя вчера не было. Я потянула. В ушах зазвенело, в глазах стемнело по краям, колени сообщили, что увольняются. Мышонок дёрнул задней лапкой — один раз, презрительно, — и остался абсолютно мёртв.
— Гордыня! — торжествующе проскрипел Консультант. — Классическая ошибка первого дня! Мышь — это тебе не… — он подумал, — не муха!
Я отдышалась, вытерла нос — на пальцах осталось красное — и повернулась к подоконнику.
Муха лежала лапками вверх, маленькая и окончательная.
Я потянула снова — аккуратнее, тоньше, как подписывают документ, от которого зависит слишком много.
Муха дрогнула. Перевернулась. Встала на все шесть. Раскрыла крылья — одно целое, второе на две трети — и взлетела: криво, гулко, восьмёрками, с креном на правый борт.
Живая. В смысле — нет. В смысле —
Настоящая магия. Из моих пальцев. Не купленная, не унаследованная, не выданная орденом за пожертвования — моя, сделанная вот этими руками с чёрными от кладбищенской земли ногтями.
Где-то во мне девятилетняя девочка с затрёпанной библиотечной книжкой встала и зааплодировала. Я велела ей сесть. Она не села.
— Поздравляю! — Консультант сиял, насколько может сиять предмет без лица. — Твой первый подданный! Как назовёшь?
— Никак. Имена получают сотрудники, прошедшие испытательный срок.
Муха сделала восьмёрку и врезалась в сарай. Испытательный срок обещал быть долгим.
Консультант вдруг притих. Подплыл ближе — я почувствовала холодок от кости — и уставился на меня обеими глазницами сразу, что для черепа, как я потом узнала, знак высшей сосредоточенности.
— Хм, — сказал он.
— Что «хм»?
— Ничего, — он отплыл, посвистывая мотив, у которого не было ни начала, ни конца. — Показалось. Продолжим обучение! Урок второй: муха должна летать кругами, а не этим позором.
***
Оставался последний пункт повестки: продовольственная безопасность.
Тихона я нашла у сарая — он правил лопату бруском, размеренно, как метроном. Консультанту было велено сидеть в кустах и не греметь; он оскорбился и загремел, но издали.
— Дед, — сказала я. — Тебе помощник не нужен? Копать, носить, прибирать. Работаю за еду.
— Земля нынче мягкая, — сообщил Тихон бруску.
— За еду, дед. Дёшево. Дешевле не бывает.
— Земля нынче мягкая.
Пластинка. Я стояла перед единственным человеком в этой деревне, который однажды посмотрел на меня по-настоящему, и разговаривала с заевшей бороздой. Ладно. Вчера его разбудила правда о мёртвых. Проверим воспроизводимость результата.
Я присела на корточки, чтобы глаза оказались вровень с его — выцветшими, водяными, — и сказала негромко:
— Мёртвым помощь не нужна. А тебе — нужна.
Брусок остановился.
Вода в глазах кончилась — так же, как вчера: сразу, без перехода. Он посмотрел на меня. Внутрь. Потом на мои руки — на чёрные ногти, на ссадину от коряги. Потом куда-то за моё плечо, в сторону старой ограды и кустов, и мне на секунду показалось, что смотрит он слишком точно.
— Лопата в сарае, — сказал Тихон живым голосом. — Похлёбка в полдень.
И моргнул. И вода вернулась. И брусок пошёл по железу дальше, как ни в чём не бывало.
НОВОЕ ЗАДАНИЕ: Подмастерье могильщика Работайте — и вас заметят. Награда: еда, кров, опыт.
«Вас заметят». Я перечитала и решила пока не выяснять, кто именно. У меня в этом мире и так наметился избыток внимательной публики.
***
Вечером я сидела на пороге сарая — моего нового пентхауса с видом на тихих соседей — и подводила итоги квартала. Штат: один консультант без памяти, одна муха без строевой подготовки, один наставник… второй наставник, который спит наяву и просыпается на пароль. Плюс генеральный директор без имени, без уровня и с полоской на девяноста семи процентах.
Видала я стартапы и хуже. Один даже купила.
За оградой, в кустах, темнел камень без имени. «Умер, но не забыт».
Посмотрим.
Глава 5. Покойник к ужину
Покойник прибывал к ужину.
Аккуратный, тихий, всегда в одно время: солнце садилось за мельницу, с той стороны скрипела телега, и возчик-пластинка сгружал у сарая носилки с телом, накрытым рядном. К носилкам прилагалась одна и та же фраза: «От мельника. Родственник ихний. Гостил». После чего телега разворачивалась и уезжала до завтра.
Первые три дня я думала, что мельник хоронит братьев. Похожих, сухоньких, семидесятилетних братьев с мирными лицами — большая семья, плохой год, бывает. На четвёртый день я, обмывая тело, увидела знакомую родинку под левой лопаткой — треугольником, с волоском — и всё-таки сходила проверить вчерашнюю могилу.
Могилы не было. Ни холмика, ни вмятины. Ровная земля, ровная трава, будто моя вчерашняя лопата мне приснилась.
Я вернулась к столу для обмывания, посмотрела на родинку, на мирное лицо и сказала:
— Добрый вечер. Снова вы.
Покойник не возразил. За четыре дня нашего знакомства он не возразил мне ни разу — качество, которое я безуспешно искала в людях лет сорок.
Схема была такая. Каждый вечер к мельнику приезжал погостить дальний родственник — настолько дальний, что имени его не знал никто, включая, подозреваю, самого родственника. Каждую ночь он умирал. Каждое утро мы его хоронили — честно, по обряду, с ямой в полный профиль. К следующему вечеру могила зарастала, как затягивается вода за лодкой, и телега скрипела снова.
Менялась только причина смерти. Мир подходил к вопросу с выдумкой, которой я не ожидала от системы, четвёртые сутки не способной доползти три процента обновления. Родственник успел угореть, подавиться рыбьей костью, упасть с сеновала и отравиться грибами. По одному несчастью на день. Производственная дисциплина у загробного мира была поставлена лучше, чем обновление.
Общим в этих смертях было одно: все они происходили в доме, где жили пятеро детей мельника — тех самых, что съели трёх нянь, причина не указана.
— Дети довели, — поделилась я рабочей версией с Тихоном.
Тихон правил лопату и был в этот момент пластинкой, поэтому сообщил бруску, что земля нынче мягкая.
— Дети! Довели! — с восторгом подхватил Консультант из-за поленницы, где ему было велено сидеть во время визитов телеги. — Пятеро наследников! Классика жанра! В моё время за такую семейку любой суд… в моё время… — он завис, — в общем, было время, и в него что-то было. Хорошее.
Так мы и жили.
***
Подъём у могильщика — до света. Сначала яма: два на метр, в глубину — «пока глина не пойдёт». За первые дни ладони — те самые, чужие, уже мозолистые — вздулись новыми пузырями поверх старых, лопнули, засохли и переродились во что-то, чем, вероятно, можно было строгать. Я смотрела на них с уважением. Мои прежние руки за шестьдесят лет не сделали ничего тяжелее подписи, и подписи, замечу, выходили разрушительнее любой лопаты, — но эти хотя бы работали честно.
Потом — тело.
Вот здесь начиналось то, ради чего я вставала до света без единой жалобы, и в этом стыдно признаваться даже протоколу.
Тихон над покойником просыпался.
Это происходило всегда одинаково: он подходил к столу пластинкой, брал ковш — и вода из глаз уходила, как из пробитой бочки. Спина выпрямлялась. Руки начинали двигаться по-другому — экономно, точно, в том ритме, каким работают люди, делавшие дело десять тысяч раз. И голос менялся: из скрипучей бороздки — в негромкий, ровный, поставленный. Голос лектора.
— Гляди сюда. Синева по спине и ниже — кровь стекла, где лежал, там и собралась. Трупные пятна, по-учёному. По ним читаешь, как лежал, когда помер и не ворочали ли его после. Надави пальцем. Побелело — свежий. Не белеет — вторые сутки пошли.
Я давила пальцем. Белело. Родственник мельника был свежайший, как утренний улов, — система блюла качество учебного материала.
— Окоченение с челюсти идёт, сверху вниз. К вечеру отпустит в том же порядке. Пока не отпустило — челюсть подвяжи, не то встанет разинутая, семью пугать… Теперь мой. От головы. Воду — на закат лей, не под ноги себе.
— Почему на закат?
— Потому что так ходит, — сказал Тихон, и я записала это в раздел «нормативная база», которым в этом мире, похоже, служила фраза «так ходит» в разных склонениях.
За эти четыре дня я узнала о человеческом теле больше, чем за предыдущие шестьдесят лет владения одним из них. Я узнала, что печень весит как хороший том годового отчёта, а сердце — как степлер, и что оба факта меня почему-то трогают. Я научилась вязать челюсть, закрывать глаза так, чтобы не открывались, мыть тело от головы вниз, выправлять окоченевшие пальцы — по одному, с терпением, которого у меня не было никогда и которое, оказывается, лежало где-то на складе невостребованным. Я выучила, что смерть от угара — розовая, от удушья — синяя с точками на белках, «искры», как говорил Тихон, а грибная — жёлтая и с запахом, который не перепутаешь, если один раз… В общем, не перепутаешь.
На третий день я поймала себя на том, что тороплюсь к столу.
Не к яме — яму я ненавидела ровно, стабильно, всей спиной. К столу. К ковшу, к рядну, к негромкому лекторскому голосу. Мне было девять, когда я решила стать врачом, — из-за одной фразы в затрёпанной книжке. Потом жизнь предложила условия получше. И вот, пятьдесят с лишним лет спустя, мир — издеваясь, через жопу, посмертно — выдал мне место в медицинском. Конкурс: один труп на место. Труп многоразовый. Профессор спит наяву. Общежитие — сарай.
Я была лучшей студенткой курса. Курс состоял из меня, но я бы была лучшей в любом.
— Руки правильно держишь, — сказал однажды Тихон, глядя, как я выправляю покойнику пальцы. Проснувшимся голосом сказал, лекторским. — Кто учил?
— Никто.
Тихон посмотрел на меня секунды три. Потом на мои руки. Потом сказал: «Так ходит», — и вода вернулась в его глаза раньше обычного, будто он сам её позвал.
А из-за поленницы донеслось задумчивое:
— Хм.
— Что «хм»?
— Ничего! — Консультант вылетел, вращаясь, и заскрипел преувеличенно бодро: — Урок! Немедленно урок! Искусство не ждёт!
***
Об Искусстве.
Искусство, по Консультанту, стояло на трёх столпах: Воля, Прах и третий, который он обещал вспомнить позже, потому что «третий столп менее важный, раз я его не помню».
Практика выглядела так. После ужина, за сараем, на солнечной стороне, где нас не видно от деревни, я поднимала муху. Муха поднималась, делала восьмёрку и врезалась в стену. Консультант орал: «Кругами! КРУ-ГА-МИ!» Муха обижалась и врезалась в него. Я пробовала мышь. В глазах темнело, из носа шло красное, мышь оставалась при своём мнении. Консультант изрекал: «Гордыня!» — и мы возвращались к мухе.
Тем не менее что-то копилось. Я чувствовала это кожей: усилие, которое в первый день выворачивало меня наизнанку, к концу третьего дня стало просто тяжёлым. Как лопата. К лопате привыкаешь.
Прорыв случился на рассвете четвёртого дня, когда я, не спавши после ночной практики, потянула свежую полёвку — тонко, аккуратно, как подписывают документ, от которого зависит слишком многое, — и полёвка встала.
Встала. Села столбиком. И принялась умываться.
Мёртвая мышь умывала мёртвую мордочку мёртвыми лапками, деловито, обстоятельно, как ни в чём не бывало, и это было одновременно самое жуткое и самое трогательное зрелище моей новой жизни.
Уровень 2 Призыв нежити: 1 → 2
— Уровень два, — прочла я вслух. — Поздравляю, генеральный директор. Я растила компании быстрее. Но, признаюсь, реже — честнее.
Мышь закончила туалет, повернулась ко мне и замерла — мордочкой точно на меня, ушками торчком. Я ещё не приказывала. Я вообще ничего не приказывала — я стояла и зажимала нос рукавом. А она уже слушала. Как муха. Как та, первая муха, что развернулась ко мне до команды.
За спиной было очень тихо. Я обернулась: Консультант висел неподвижно и смотрел на мышь обеими глазницами.
— В штат? — спросила я, чтобы разбить тишину.
— А?.. — он вздрогнул всем черепом. — Нет! Испытательный срок! Минимум месяц! Дисциплина прежде всего! — и уплыл за поленницу, насвистывая мотив без начала и конца.
Плантация странностей у меня в голове приросла ещё одной грядкой. Я их не пропалывала. Пусть растут — урожай соберём, когда будет чем собирать.
***
Про одёжу.
На третий день зарядили дожди, и моё платье — мешок с воротом — перешло из категории «саван эконом» в категорию «компресс». Тихон посмотрел на меня утром, ушёл в сарай и вернулся с сундуком. Сундук был старый, кованый, с проросшим насквозь запахом полыни.
— Одёжа, — сказал он пластинкой. — Носи.
В сундуке лежали: платье серой шерсти, грубое, крепкое, чиненное в трёх местах мелким, почти невидимым стежком; кожаный фартук; рукавицы; платок тёмный; сапоги — почти впору, на два пальца велики.
— Чьё это было? — спросила я.
— Земля нынче мягкая, — ответил Тихон, и я закрыла тему. В этом мире у меня набирался целый шкаф закрытых тем, и все — с чужого плеча.
С сапогами вышла отдельная эпопея: к ним прилагались портянки. Тихон — проснувшийся, лекторский — показал мотать: косынкой, без складки, пяткой внутрь. Я, женщина, чья обувь занимала когда-то отдельное помещение с климат-контролем и страховкой, трижды перематывала кусок холста под руководством спящего могильщика и на третий раз услышала: «Годится». Клянусь, за «годится» я в тот момент испытала больше, чем за половину своих сделок.
В обновке я выглядела как приличная кладбищенская работница: серое, тёмное, фартук, платок. Осень-зима, коллекция «Погост». От меня пахло золой, полынью и — неистребимо — профессией.
— Начинаешь пахнуть Искусством! — гордо констатировал Консультант. — Горжусь!
— Это зола.
— Это призвание!
***
А теперь о том, что творилось с деревней. Потому что с деревней что-то творилось.
Обход я проводила каждый вечер, по привычке, — проверяла всё и сравнивала с прошлым состоянием. И картина начала меняться.
Пункт первый. Торговка рыбой обзавелась девятой репликой. К вечному «Свежий улов! Утренний, свежий!» добавилось: «…и копчёный есть!» Я остановилась посреди площади, когда услышала. Все четыре дня у этой женщины было восемь фраз. Стало девять. Ассортимент расширен. Кем?
Пункт второй. Мост. Тот самый, о котором староста жаловался колодцу в одной из своих восьми реплик, — его начали чинить. Пришли трое. Одинаковые рубахи, одинаковые бороды, одинаковый шаг — типовые рабочие единицы, я таких в деревне раньше не видела. Работали от зари до зари, не разговаривали, не ели. Мост рос.
Пункт третий, странный. Пекарь — пластинка о четырёх репликах, не признававший меня участником экономики, — стал оставлять на подоконнике краюху. Вечером, вчерашнюю, с краю. Первый раз я решила — забыл. Второй раз — совпадение. На третий я забрала краюху и кивнула окну. Окно не ответило, но назавтра краюха лежала ближе к краю.
Система, между прочим, обещала мне «ухудшение отношения окружающих». Окружающие патчноут явно не читали. Старуха с горохом теперь кивала мне при встрече — сдержанно, как кивают соседке с сомнительной профессией, но честной репутацией. Молодая мать у колодца больше не осекалась, когда я проходила: пела дальше. Спящие грелись в мою сторону — на градус, на полтора, — и я не понимала механизма, а всё, чей механизм я не понимаю, я записываю в риски.
Пункт четвёртый. У колодца встала доска. Новая, свежеструганая, смолой пахнет за три шага. Доска объявлений — я знала этот формат по «Пантеону»: сюда вешают задания для игроков. Доска была пуста. Абсолютно, девственно пуста — и оттого выглядела не мебелью, а обещанием.
И пункт пятый, ради которого я в тот вечер изменила маршруту. По деревне — от старостиной пластинки, через кузнеца, в обход — прошёл слух, что в таверне «ожило окно в тот свет». Экран для игроков. Он висел там всегда, тёмный, как заколоченное зеркало, — и вот, значит, засветился.