- -
- 100%
- +
Деревню не чинили, поняла я, стоя у пустой доски. Починка выглядит иначе — я оплатила на своём веку три реновации и одну реставрацию. Деревню — готовили. Как готовят объект к открытию: витрины, вывеска, свет в торговом зале. Оставался вопрос — к какому открытию и кто перережет ленточку.
Ответ ждал меня в таверне. Впрочем, сначала меня ждала получка.
Утром того же дня Тихон молча положил на стол для обмывания один медяк. Проснувшимся не был; пластинка положила, пластинка и ушла. Жалование. Первый расчёт, без ведомости.
Я взяла монету — тёплую, как всегда у него, — и поняла, что впервые с появления в Плёсах могу позволить себе то, что в прежней жизни называлось «выйти в свет». Свет по нынешним временам располагался в таверне и стоил, по слухам, медяк за кружку кислого.
***
Экран висел над стойкой — тёмная панель в раме, действительно похожая на зеркало, из тех, что вешают в домах, где не любят гостей. Только это зеркало светилось и показывало мир по ту сторону.
Таверна была почти пуста: хозяин-пластинка тёр кружку заученным движением, в углу над кружками спали наяву двое мужиков с выгона. Я купила кислого — оно оправдало и название, и цену, — устроилась под экраном и приготовилась потреблять контент.
Контент начался с рекламы.
Белая комната, белая капсула, женщина с лицом человека, которому только что списали ипотеку, закрывает глаза. Голос — бархатный, дорогой, я знаю расценки на такой бархат:
«Сон, из которого не хочется просыпаться».
— Врёте, — сказала я экрану. — Хочется. С первого дня.
Хозяин таверны тёр кружку. Мужики спали. Экран сменил картинку на студию новостей, диктор отработал политику, отработал погоду — по ту сторону тоже шли дожди, приятно, что хоть в чём-то миры договорились, — и перешёл к делам деловым:
— …сегодня страна прощается с…
И назвал моё имя.
Полностью. Легко. Обыкновенно — так, как я уже не могу.
Дальше я какое-то время слушала через стекло. Слова доходили по одному, вразбивку: «скончалась… неделю с небольшим назад… во время сеанса полного погружения… остановка сердца… на шестьдесят четвёртом году…» Кружка стояла. Я стояла. В зеркале над стойкой, если бы я в него посмотрела, стояла девчонка в сером платье и тёмном платке, и у девчонки было очень спокойное лицо, потому что лицо я держу в любом состоянии — это последнее, что я отдам.
Мертва. Там — мертва. Неделя с хвостиком. Пока я ковыряла грязь, судилась с интерфейсом, хоронила многоразового родственника и мотала портянки — там меня вскрыли, зашили, оплакали в прессе и назначили прощание.
Так вот почему выход недоступен. Некуда выходить. Кнопка вела в тело, а тело освободило помещение.
Я села. Совещание, объявила я себе. Повестка потом. Сначала — сводка.
— …расследование обстоятельств смерти завершено, — диктор перешёл к следующей карточке. — Независимая экспертиза не выявила связи между инцидентом и оборудованием полного погружения. Производитель капсул выразил соболезнования…
«Независимая». Я знаю прейскурант этой независимости. Я сама по нему платила — дважды, и оба раза «независимая» стоила дешевле правды ровно на сумму иска.
А потом дали похороны, и я досмотрела их до конца, потому что бросать отчёт на середине — дурной тон.
Зал был хороший. Цветов — море, белое с зелёным, флористу — зачёт. Гроб закрытый. Разумно: вскрытие и поспешные похороны — не тот случай, когда показывают товар лицом. У гроба, по протоколу, стояли.
Первым камера взяла заместителя. Мой заместитель плакал — в кадр, ровно, с достоинством, промокая глаза платком, который я же ему и дарила на юбилей фирмы.
— Плачет, — сообщила я кружке. — Надо же. Когда я урезала ему бюджет, он плакал убедительнее.
Панорама по залу. Ага. Фонды пришли — оба, и «Гранит», и эти, вечно голодные. Банк прислал третьего по старшинству: оценили меня, значит, в третьего. Конкуренты — в полном составе, лица скорбные, глаза как на распродаже. Стервятники расселись по насестам и делали вид, что прилетели попрощаться, а не принюхаться.
— Ждали, значит, — сказала я. — Годами ждали, когда я освобожу кабинет. Дождались. Поздравляю. А теперь новость, господа: живая я. Живая. Адрес не скажу — но живее вас всех, вместе взятых, что, впрочем, несложно.
Потом камера нашла детей.
Сын стоял у изголовья — прямой, каменный, ни складки на лице. Держал. Мой мальчик держал лицо так, как я учила: подбородок, плечи, взгляд поверх зала. Его однажды уже пытались списать с этого света — мальчишкой, давно. Не вышло. Такие, как он, рвут зубами — весь в меня. На похоронах — безупречно.
А потом он поднял руку поправить манжету, камера взяла крупно, и я увидела часы.
«Восток». Простые, стальные, со стёртым ободом — на запястье мужчины, чей костюм шили по мерке в три примерки. Никто в этом зале не понял бы, что это такое. Понимала одна я: эти часы тридцать девять лет лежали в нижнем ящике моего стола и заводились по воскресеньям — моей рукой.
Значит, нижний ящик он открыл. Значит, нашёл — и часы, и всё, что лежало рядом с ними. И из всего, что осталось после меня, — из холдинга, счетов, домов и коллекций — мой мальчик взял на себя отцовские часы за три копейки.
Их надо заводить раз в пять дней, иначе встанут. Если они на нём идут — значит, он их заводит. Значит, теперь воскресенья — его.
Глава рода. Принято. Зафиксировано.
И сердце — молодое, чужое, ни разу в жизни не видевшее кардиолога — взяло и ёкнуло. Без протокола, без согласований, по-простому, по-матерински. Я даже не стала это оформлять. Горжусь. Так, как не гордилась ни одной сделкой за обе жизни. Мальчик мой.
Дочь стояла чуть в стороне, и дочь работала. Скорбь на её лице была поставлена безупречно — ни пережать, ни недодать; театральную школу я оплачивала не зря. А глаза под скорбью шли по залу. По стервятникам. По плачущему заместителю. По банковскому третьему-по-старшинству. Она снимала зал, взвешивала и заносила в реестр — точно так, как делала бы это я. Всю жизнь я держала девочку подальше от своего мусора, и мусор до неё не дотянулся.
Инструмент, как выяснилось, дотянулся сам.
Я отпила кислого. Кислое помогло: глаза защипало от него, исключительно от него, у него и состав подходящий.
— Так, дети, — сказала я тихо. — Отставить. Для сына — инструкции, папка синяя, сейф второй. Для дочери — инструкции, папка серая, там же. Доверительный фонд, душеприказчик, юрист с зарплатой генерала и характером танка. Я всё расписала. Я всегда всё расписываю. Разберётесь. Вы у меня… разберётесь.
Речи были — как заказывали. «Выдающаяся». «Эпоха». «Строила — на века». Партнёр из «Гранита» сказал: «Если бы вы знали её в самом начале пути — вы бы поняли, что она была бы ещё более великой», — и это была единственная фраза за всю церемонию, под которой я бы подписалась: в начале пути я была лучше. Злее. Голоднее. Примерно как сейчас.
Под финал я оценила смету. Зал, цветы, оркестр, трансляция. Вложили нормально. Могли и пышнее — я на их бонусы, помнится, не скупилась, — но в целом сойдёт. Твёрдая четвёрка. Постановка «Прощание с эпохой», один сезон, продления не будет.
— За упокой, — я подняла кружку с кислым к экрану. — Дура старая. Взяла и умерла.
И выпила до дна. И минуту сидела просто так, без протокола, — минуту можно, минута предусмотрена регламентом даже у меня.
Официальная версия: остановка сердца во сне. Безболезненно, сказал диктор. Без-бо-лез-нен-но.
Я помню боль. Я помню огонь во всю память и боль, налитую до краёв, и оплавленный край там, где было «что случилось потом». Либо мир по ту сторону врёт, либо мой оплавленный край врёт — и я знаю, на кого ставить: у мира по ту сторону страховка больше и юристы лучше.
Значит, так. Дело «Что случилось на банкете» переквалифицируется из сервисного в следственное. Следователь — я. Доступ к телу потерпевшей — имеется. Ко второму телу. Первое, увы, выбыло.
И сразу — вторая строка в дело. Курс. Час их времени — четыре часа здешнего; это знал каждый игрок, на этом стояла вся реклама «продуктивного сна». Неделя с хвостиком их времени — месяц с несколькими днями здешнего. А я, если сложить грязь, интерфейс, кладбищенскую академию и портянки, провела в сознании всего четыре дня. Остаётся около месяца, которого нет. Месяц я где-то лежала — без памяти, без счёта, без свидетелей. Где лежала и что со мной за это время делали — вопрос номер два. Нумерация в этом деле обещала расти.
Я поднялась уходить — и уже у двери зеркало-экран сменило тон на бодрый, рыночный:
— К новостям индустрии! Корпорация — владелец «Пантеона» — анонсировала крупнейшее обновление за историю проекта. Закрытый бета-тест «Расширения мира» начнётся ориентировочно через четыре месяца и продлится полгода. После него новые регионы — «земли, которых ещё не касалась нога героя» — перейдут в предрелизную подготовку. Список регионов уточняется. Набор тестировщиков…
Я стояла в дверях таверны, держась за косяк, и слушала, как бархатный голос продаёт земли, которых не касалась нога героя.
Мост. Доска. Экран. Девятая реплика у торговки. Краюха на подоконнике.
Деревню не чинят. Деревню готовят к открытию. Нижние Плёсы, жопа мира, деревня-пластинка, которую никто никогда не придёт смотреть, — попала в список уточняемых. Через их четыре месяца — может быть, никто не обещал, «это не точно», как пишут в самых честных отчётах, — сюда придут первые тестеры. А за ними, если деревня переживёт полгода беты, придут они. Игроки. Герои. Публика с никами над головами, которая зачищает деревни по квесту и хвастается лутом.
И найдут здесь: одну доску, один мост, сорок пластинок, нескольких спящих — и некромантку без имени, с мухой, мышью и черепом на балансе.
Для НПС-некроманта приход игроков — это смерть с опытом для убийцы. Для бага — репорт. Для меня…
Для меня это рынок. Информация, деньги, рычаги, доступ — всё, чего в этой деревне нет и не будет, сначала придёт сюда по одному, вместе с тестерами. Их четыре месяца — мои шестнадцать. А потом начнутся их полгода беты — мои два года: курс один к четырём, неделя к месяцу, и впервые за обе жизни обменник работал на меня. Вопрос ровно один, и я сформулировала его себе на пороге таверны, глядя, как над мельницей встаёт вечер:
чем я буду к открытию — товаром или продавцом?
***
На кладбище я вернулась в сумерках. У сарая скрипела телега: покойник прибыл к ужину, минута в минуту. Хоть кто-то в этом мире держит слово.
Консультант дремал на поленнице — черепа дремлют, приоткрыв челюсть, теперь я знаю и это. Муха спала в щели. Мышь сидела на пороге сарая столбиком, мордочкой к дороге, ушками торчком — несла вахту, которой я не назначала.
— Утром хороним, — сказала я штату. — Днём учимся. До первых тестеров — год и четыре местных месяца.
Год и четыре месяца. Я выводила компании на биржу за меньшее.
У меня появился дедлайн. Впервые в жизни это слово можно было понимать буквально.
Глава 6. Почерк
Покойник начал умирать неправильно.
Первый месяц он умирал прилично: угар, кость рыбья, грибы, сеновал. Смерти были домашние, уютные, с понятной логистикой — так умирают старики в гостях у родни, особенно если родня укомплектована пятью детьми и одной мельницей. Мы с Тихоном принимали товар, читали причину по телу, как по накладной, и утром закрывали поставку ямой.
А потом накладная разошлась с содержимым.
Вечер как вечер: скрип телеги, рядно, возчик со своей вечной фразой — «От мельника. Родственник ихний. Гостил», — формулировка не менялась ни на слог. Изменилось то, что лежало под рядном.
Шея была сломана. Не по-падальному — я уже знала, как ломает лестница и как ломает порог. Шея была свёрнута. Аккуратно, до упора, как пробку.
Тихон проснулся над телом раньше, чем взял ковш, — я впервые видела, чтобы вода ушла из его глаз без прикосновения к работе.
— Гляди, — сказал он лекторским голосом и повернул голову покойника, показывая. — С лестницы так не ломают. С лестницы — вкось, с отломом. А тут ровно. Так — руками.
— Чьими?
— Земля нынче мягкая, — сказал Тихон, и это была первая пластинка, которой я ему не поверила.
Через два дня родственник прибыл с позвоночником, переломленным поперёк — ровно, в одном месте, как ломают ветку через колено, если колено размером с наковальню. Ещё через три — с проломом в черепе. Пролом был с мой кулак, края внутрь.
Кости в ране не было.
Я обыскала рядно, носилки, телегу вслед — возчик не возражал, возчик вообще не имел мнений. Куска черепной кости не было нигде.
— Выпала? — спросила я.
— Забрали, — сказал Тихон.
Он сказал это ровно, тем же тоном, каким объяснял трупные пятна, и от этой ровности у меня по хребту прошёл холод, не предусмотренный погодой. Забрали. Кто-то убил многоразового старика — руками, с усилием, с расчётом — и взял кость. Как берут образец. Или реагент. Уж что-что, а цену костям я за последний месяц выучила: в моём ремесле это не мусор. Это сырьё.
— Такое у вас водилось? — спросила я.
Тихон молчал долго. Потом сказал: «Не у нас», — и вода вернулась в его глаза так быстро, будто он захлопнул за собой дверь.
Я завела журнал вскрытий — первый документооборот новой жизни. Дата, причина, характер повреждений, особые отметки. В графе «особые отметки» за неделю появилось: «прижизненный кровоподтёк на предплечье — закрывался», и я предпочла не формулировать вслух, что это значит. Это значило, что последние секунды своей одноразовой жизни многоразовый старик видел то, что к нему шло, и успел поднять руку.
Система первый месяц писала смерти как посредственный сценарист — правдоподобно и скучно. Теперь их писал кто-то другой. Или не писал. Или это были не смерти, а последствия, и где-то между мельницей и закатом ходило то, что оставляет такие последствия и собирает кости.
Я записала это в риски, подчеркнула дважды и запретила себе идти смотреть на мельницу до особого распоряжения. Распоряжаюсь здесь я, и я себе не доверяла: очень хотелось пойти.
***
При этом — и вот тут начинается странность номер два — деревня оживала.
Не «менялась», как месяц назад, с девятой репликой и краюхой на подоконнике. Оживала.
Кузнец доковал подкову. Я должна это повторить, потому что сама себе не поверила: кузнец, месяц бивший молотом по одной и той же заготовке — восемнадцать ударов, пауза, осмотр, — однажды утром ударил девятнадцатый раз, и на наковальне осталась подкова. Готовая. Кузнец посмотрел на неё с секундным недоумением человека, у которого что-то получилось впервые в жизни, повесил на гвоздь и взял новую заготовку. На гвозде теперь висело четыре подковы. Я ходила смотреть на них, как ходят на выставку.
У женщины с третьего двора случилось масло. Вечность сбивания разрешилась комом жёлтого масла, и в её вечном скрипе появилась пауза — та самая, которой не бывает у пластинок: пауза, чтобы посмотреть на дело своих рук.
Торговка рыбой ответила на вопрос. Я спрашивала её про название деревни месяц — ритуально, как проверяют пульс. И однажды между «свежим уловом» и «утренним, свежим» она вдруг сказала: «Плёсы, знамо», — и осеклась, и дважды подряд, торопливо, как заикание, повторила про улов, будто система прокашлялась и сделала вид, что ничего не было.
Дети сменили маршрут обруча. Старуха с горохом сказала мне целое предложение — «Дождь к ночи, крышу у сарая глянь», — и в предложении был смысл, погода и забота, три вещи, которых не бывает в скрипте. Крышу я глянула. Крыша текла. Старуха была права.
Проверка требовала методики. Я взяла свой недельный список изменений — одиннадцать пунктов — и наложила на карту маршрутов: кладбище, площадь, пекарь, колодец, таверна.
Совпало девять из одиннадцати.
Изменения не расползались по деревне равномерно, как положено обновлению. Они шли полосой — вдоль моих троп, гуще всего там, где я бываю каждый день. Пекарь. Торговка. Старуха, мимо которой я ношу воду. Эпицентр аномалии ходил в сером платье, пах золой и вёл журнал вскрытий.
Корреляция — не причинность, сказала я себе. Потом добавила честно: но премии в моей прежней жизни платили именно за корреляцию. Причинность подвозили позже, к судебному процессу.
Гипотезы было две. Первая: деревню доливают контентом к обновлению, а мои маршруты совпали с чужим планом работ. Удобная гипотеза, спокойная. Вторая — неудобная: что-то из меня протекает наружу. То самое, что муха слышит до приказа. То, на что Консультант говорит «хм» и улетает свистеть.
Я выбрала считать верной первую и проверять вторую. Так я поступала со всеми удобными гипотезами, и до сих пор это окупалось.
***
Про Консультанта тем временем выяснилось замечательное.
Началось со скандала. В вечер шеи-пробки он замешкался у сарая и не успел за поленницу — возчик сгружал носилки в трёх шагах от парящего черепа. Я приготовилась к худшему: крик, деревня, вилы, весь классический набор. Возчик посмотрел ровно сквозь Консультанта, сказал про родственника, который гостил, и уехал.
— Он тебя не увидел.
— Он меня проигнорировал! — Консультант был оскорблён до трещины в темени. — Меня! Игнорировать!
Наутро был случай, который чуть не опроверг открытие: мальчишка у колодца посмотрел, казалось, прямо на Консультанта — и засмеялся. Консультант приосанился. Я проследила направление детского взгляда: за черепом, шагах в пяти, коза объедала плетень, и делала это, признаю, уморительно. Показалось. Всем нам иногда кажется, что смеются нам, а смеются козе.
Дальше я поставила эксперимент серией — я всегда ставлю серией. Консультант висел перед носом пекаря: ноль. Вращался перед торговкой: «Свежий улов». Орал старосте в ухо «НЕДОИМКА!» — староста рассказал колодцу про мост. Спящих я проверяла осторожнее: старуха с горохом один раз сощурилась на пустое место, где он висел, — сощурилась и вернулась к гороху. Одна сомнительная точка на всю выборку. Записала с пометкой «перепроверить».
Итог эксперимента: живые Консультанта не видят. Ни пластинки, ни спящие. Вижу я. Видит муха — во всяком случае, врезается в него избирательно, что я трактую как «видит и презирает». Видит мышь.
— Это нормально, — заявил Консультант, когда я огласила протокол. — Живые не видят слуг Праха, пока те не… э-э… пока не… Есть условия! Три условия! Первое…
— Откуда ты это знаешь?
Он завис. Не как зависает интерфейс — как зависает человек, которому выдали большие деньги, а чемодан он потерял: деньги вот они, руки помнят вес, а предъявить — нечего.
— Основы, — сказал он наконец с достоинством. — Азы. Это все знают.
— Кто — все?
— …Урок! — взвился он. — Немедленно урок! Муха разболталась без дисциплины!
И так — всякий раз. Он знал, как гасить свечу на расстоянии, «чтобы не мешала работе», знал, что кости вываривают в трёх водах, а щёлок портит «связку», знал, почему нежить не поднимают в дождь, — и спотыкался на любом «откуда», ронял ответ, шарил по пустым карманам памяти и уводил разговор в муху. Деньги были при нём. Чемодана не было. Я перестала спрашивать в лоб — стала записывать, что именно он знает. По списку выданных денег иногда можно восстановить, каким был чемодан.
***
О рисках, кстати.
В Нижних Плёсах не было священника. Ни попа, ни жреца, ни бродячего монаха — никого, кто по должности обязан реагировать на некромантию. Часовня на отшибе стояла заколоченной, службы не велись, и моя главная теоретическая угроза — «жгут ли здесь за Искусство» — оставалась непроверенной.
Проверять не хотелось. Есть категория встреч, которых разумный человек избегает всю жизнь. Например: нагреть партнёра на очень большие деньги — а через много лет случайно оказаться с ним в одной комнате. Кто был в такой комнате, знает: выйдет из неё один. Некромант и паладин — та же комната, только партнёр приходит с мечом и мандатом.
Я знаю, о чём говорю. Триста уровней я была той стороной, у которой меч и мандат. У Святой Елены случались квесты на еретиков — были, конечно, были: «очистить», «искоренить», «предать свету». Я не вникала. Опыт шёл хорошо, репутация с орденом росла, формулировки в заданиях были гладкие, как… как полированный камень. Кем были те, кого я предавала свету, — я не поинтересовалась ни разу за три года.
Теперь я стояла по другую сторону формулировки и очень надеялась, что нынешняя Святая — кто бы ни носил сейчас белый плащ — так же нелюбопытна, как была я. Надежда, скажем прямо, дурная: на себя в этом смысле я бы не понадеялась.
Через три с лишним здешних года сюда придут игроки. Среди них будут паладины. Комната, которой я избегаю, едет ко мне сама, по расписанию, с предзаказом.
Тем важнее было выяснить всё, что можно, до их прихода. И начать я решила с вопроса, который висел у меня незакрытым дольше прочих.
***
Заметила я это на очередном аудите: Консультант обходил часовню.
Не облетал — обходил, если это слово применимо к черепу: у развилки, где тропа тянулась мимо часовенного холма, он всякий раз забирал в сторону, через лопухи, делая крюк в тридцать шагов. Так переходят улицу должники, завидев кредитора.
— Почему ты туда не летаешь?
— Куда?
— К часовне.
— Я летаю где хочу!
— Хорошо. Полетели к часовне.
— …Пыльно там, — сказал Консультант и улетел проверять муху.
Ночью я взяла из сарая ломик.
Часовня была маленькая, бревенчатая, чёрная от времени, дверь крест-накрест забита двумя досками. Доски пошли легко — гвозди устали раньше меня. Взлом культового сооружения, отметила я; список достижений становится разнообразнее. Мышь сидела у меня на плече — она теперь ездила на плече, я разрешила: у нежити не бывает блох, одни ачивки.
Внутри пахло пылью, воском и очень старым деревом. Узкие окна процеживали луну. У дальней стены стоял ряд ниш — шесть углублений в потемневшем резном киоте, и в пяти из них были лики: тёмные доски, писаные когда-то красками, теперь — тени в тенях. Под каждым ликом шла резаная вязь, старая, полустёртая; я разобрала, что это имена, и не разобрала ни одного.
Шестая ниша, крайняя слева, была пуста.
И вот что важно: она не была разорена. Разорение я бы узнала — щепа, скол, след топора. Ниша была гладкая. Дерево внутри — отполировано до тусклого блеска, ровно, чисто, без единой оспины, единственное чистое место во всём киоте. И полоса под ней, где положено имени, — такая же. Не соскоблили. Вынули. Одним движением, под корень.
Я уже видела эту работу. На камне за кладбищенской оградой. И носила её образец в собственной глотке.
Одна точка — случай. Две — совпадение. Три — почерк.
А потом я опустила взгляд ниже и увидела четвёртое.
Перед каждой нишей на полке темнели восковые потёки — старые, окаменевшие, слоями: сюда поколениями ставили свечи. Так вот, перед пустой нишей воска натекло больше, чем перед пятью остальными вместе. Горы воска. Пласты. Когда-то — давно, до полировки — именно сюда несли больше всего свечей. Именно этому лику. Именно это имя деревня звала чаще всех прочих.
А потом кто-то вынул его — и все забыли, кого звали.
Мышь на моём плече встала столбиком. Мордочкой к пустой нише, ушками торчком — та самая вахта, которой я не назначала. Я не стала её одёргивать. В конце концов, из нас двоих устав знала только она.
Воздух перед нишей сгустился — тем самым тёмным шрифтом, глухим, будто писали при плохом свете:
Задание «Найди имя»
Найдено: 1
Всего: неизвестно
Единица. Из неизвестно скольких.
Я стояла в заколоченной часовне, в чужом теле, с мёртвой мышью на плече, и чувствовала то, что в прежней жизни чувствовала дважды: когда впервые увидела чужую отчётность с двойной бухгалтерией — и когда поняла, что смогу это доказать. Холод и аппетит одновременно.
Проверим механику.
До кладбища я дошла за четверть часа, ночью, через лопухи. Камень за оградой был на месте — «УМЕР, НО НЕ ЗАБЫТ», гладкий шрам вместо имени. Я положила ладонь на полированное место, туда, куда месяц назад ушли мои два медяка.