И бедным, и богатым. Том 1

Глава 7. За работой

Сначала покойник стал прибывать неправильно даже по новым меркам.

В предпоследнюю поставку Тихон, разжав ему челюсть, замер и подозвал меня коротким кивком. В дыхательных путях была мука. Свежая, тонкого помола, ещё пахнущая жерновами. Старик задохнулся мукой — вдохнул её столько, что она стояла в горле пробкой.

— Мельник, у которого гостит родня, мелет муку, — сказала я. — Логично.

— Помол не хлебный, — сказал Тихон и больше ничего не сказал, а я не стала записывать в журнал то, что подумала, потому что журнал — документ, а документам положено быть трезвыми.

В последнюю поставку покойник приехал тёплым.

Я приняла носилки, коснулась запястья — я всегда начинаю с проверки — и отдёрнула руку. Тепло. Не остывшее к вечеру тело — живое тепло, часа не прошло. Разрыв между смертью и логистикой сжимался, как будто там, на мельнице, торопились.

А потом он не приехал вовсе.

Солнце село за мельницу. Телега не заскрипела. Я стояла у сарая с приготовленным столом, ковшом и пустотой в расписании и узнала новое: тишина в час поставки — это очень громко. На второй вечер тишина повторилась. Яма, выкопанная утром по привычке, стояла пустая и выглядела как вопрос.

— Хм, — сказал Консультант в первый вечер.

— Хм-хм, — уточнил он во второй и принялся летать вокруг сарая кругами, что у него означало высшую степень умственного напряжения.

— Излагай.

— Стабильный покойник — это… это редкость! Ценность! Стабильный покойник не пропадает просто так, он… — Консультант завис. — Откуда я… Неважно! Плохо это, вот что. Когда стабильное ломается — идёт волна. Аксиома!

— Чья аксиома?

— …Народная! — отрезал он и улетел за поленницу держать оборону от вопросов.

Работы не стало. Тихон пластинкой правил лопату, которой нечего было копать. Я домыла инструмент, переписала журнал начисто и на третий день пошла в деревню — походкой человека, который делает вид, что гуляет, а сам считает.

У крайнего дома старуха лущила горох. При моём приближении она подняла голову — теперь она всегда поднимала голову, я привыкла и, честно говоря, ценила.

— Чего задумчивая ходишь?

— Работы нет, — сказала я. — Не знаю, хорошо это или плохо.

Старуха посмотрела на меня долго, по-старушечьи, из-под века.

— За работой, дочка, лично ходят, — сказала она и отвернулась к гороху так, как закрывают за собой дверь.

Воздух передо мной сгустился знакомым казённым звоном:

НОВОЕ ЗАДАНИЕ: За работой Поставки прекратились. Выясните почему. Награда: имя

Сложность: не определена

Я перечитала трижды.

Имя. Не «3 медяка», не «опыт», не «репутация». Имя — которое у меня вынули под корень, о котором молчит моя глотка и висит ошибка в статусе. Система, всё это время делавшая вид, что графа не существует, вдруг выставила её наградой — буднично, между строк, как выставляют на торги вещь, о происхождении которой лучше не спрашивать.

Сложность не определена. По моему опыту, такая пометка в документах означает «знаем, но вам не понравится».

— Бабушка, — сказала я старухиной спине. — А дети мельника — они где живут? На мельнице?

— Дети-то? — старуха не обернулась. — Так вот же бегают. С обручами которые. Мельниковы и есть, пятеро.

Я посмотрела через площадь. Дети гоняли обруч по своему вечному маршруту — я неделями ходила мимо, я записала их в реестр пластинок второй же день: пять штук, петля от колодца до плетня, интервал стабильный.

— Давно бегают?

Старуха не ответила. Спина у неё стала такая, что я не стала переспрашивать. Есть вопросы, на которые не отвечают не потому, что не знают ответа, а потому, что знают.

***

На мельницу я вышла после полудня, при полном свете — я не героиня баллады, чтобы ходить в проклятые места на закате. Со мной отправились мышь на плече и Консультант, который сначала заявил, что останется охранять поленницу, потом — что Наставник обязан сопровождать ученицу, потом замолчал и просто летел рядом, низко, почти по траве, как летают, когда хочется быть незаметным даже для тех, кто тебя и так не видит.

На половине подъёма навстречу мне по дороге прокатился обруч.

Один. Без детей. Ровно, не вихляя, со спокойной крейсерской скоростью — вверх по склону.

Я остановилась и проводила его взглядом до поворота. Мышь на плече встала столбиком. Консультант издал звук, которым, вероятно, черепа сглатывают.

— Аксиома? — спросила я.

— Народная, — прошептал он.

Мельница открылась с гребня холма вся сразу: чёрная, высокая, с растопыренными крыльями. День стоял глухой, ватный, без единого дуновения — дым из деревенских труб внизу поднимался свечками.

Крылья шли.

Мерно, тяжело, с потягом, как идут под хорошим рабочим ветром. Ветра не было. Было слышно, как внутри ворочаются жернова, и вот на этом звуке я впервые по-настоящему поняла слово «жуть» — не испуг, не тревогу, а именно жуть, тихую и площадью во весь холм.

Жернова не мололи. Жернова выговаривали.

Один и тот же обрубок звука, раз за разом, с одинаковым нажимом в одном и том же месте: «хрр-мм… хрр-мм…» — как человек, сорок лет пытающийся произнести слово, у которого отняли середину. Заикание из камня. Я слушала минуту и поймала себя на том, что мысленно подставляю в обрубок буквы. Перестала. Некоторые вакансии не стоит закрывать собой.

Двор был чисто выметен — и очень давно: ветер нанёс поверх чистоты слой листьев за несколько осеней. Поленница сложена. Колодезное ведро на цепи истлело до ржавой кружевной тени. Дом стоял с распахнутой дверью.

Внутри стол был накрыт на семерых.

Семь мисок. Каша в мисках закаменела в серый камень, ложки лежали кто где — две воткнуты, три брошены, одна на полу. Семь. Мельник, пятеро детей и гость. Ужин, с которого встали разом, посреди ложки, — и не вернулись. У стены шли в ряд пять кроватей, маленьких, застеленных туго и старательно, как застилают дети, которых проверяют. На подушках лежала пыль, ровная, годами не тревоженная, — и от этих пяти нетронутых подушек мне стало хуже, чем от каши.

Дети бегали внизу, в деревне. По петле. С обручами. Каждый день. А кровати ждали здесь, под пылью.

— Вы к хозяевам, барышня?

Я не вздрогнула. Я развернулась с той скоростью, с какой разворачиваются к голосу за спиной в пустом доме, — и назвать это «вздрогнула» не позволю никому.

В дверях стоял он.

Живой. Целый. Сухонький, семидесятилетний, с мирным лицом, в чистой рубахе. Родинку под левой лопаткой я знала лучше, чем свои новые руки; линию перелома на шее — на ощупь, с закрытыми глазами; вес его печени — с точностью до тома годового отчёта. Я обмыла этого человека сорок раз. Я завязывала ему челюсть. Я закрывала ему глаза так, чтобы не открывались.

Глаза были открыты и смотрели на меня приветливо.

— Хозяев нету, — сообщил он. — А я гощу. У родни гощу. Славная у них мельница, работящая. Вы проходите, чего в дверях-то.

— Давно гостите? — спросила я. Голос сработал ровно. Хорошая машина — голос, если её всю жизнь обслуживать.

— Да уж… — он задумался, и по лицу прошла рябь, как по воде от упавшего листа. — Гостил. Гощу. Гостил… — Слова заело, он моргнул и вышел из петли с любезной улыбкой: — Погостить — оно всегда славно.

Наверху жернова выговорили свой обрубок — «хрр-мм», — и гость, не замечая за собой, коснулся пальцами шеи. Того самого места. Потом виска — где был пролом. Тело помнило то, чего не помнил жилец.

Мышь на моём плече сидела столбиком и не шевелилась. Консультант висел за порогом, в тени, и молчал так старательно, что молчание скрипело.

— Я посмотрю мельницу, — сказала я гостю. — По работе.

— Дело хорошее, — согласился он. — Работящая мельница. Сама идёт.

Внутри мельницы было бело.

Мука лежала на всём — на балках, на ступенях, на цепях, на мешках, — тонкая, серовато-белая, глушащая шаг. Мешки стояли рядами, полные, увязанные, десятки мешков, и от них-то, от их хозяйственной аккуратности, и делалось нехорошо: кто-то фасовал. Годами.

Я развязала ближний, взяла щепоть, растёрла в пальцах.

Месяц кладбищенской академии — плохая замена дипломам, но одну дисциплину я сдала на отлично: кость я знала наизусть, на глаз и на ощупь, свежую и старую, крупную и в крошку. Помол был знаком мне поимённо. Вот игольчатая крупка — рёбра. Вот тяжёлая, зернистая — бедро. Вот чешуйка, тонкая и чуть выгнутая, — свод черепа, и я почти могла сказать, с какой стороны.

Мельница не молола зерна. Уже очень, очень давно.

Я аккуратно завязала мешок — не знаю зачем; наверное, потому что руки хотели сделать что-нибудь обыкновенное, — и поднялась к жерновам.

Они шли внизу своего хода, тяжёлые, серые, в вековом мучном нагаре, — и по верхнему камню, по его боку, широкой лентой бежала полоса без нагара. Гладкая. Полированная до тусклого блеска, ровная, без единой оспины — единственное чистое место на всём камне.

Я уже видела эту работу. На могиле за оградой. В часовне под горой воска. В собственной глотке.

Здесь по камню шла надпись — когда-то, кругом, по всему ободу. Её не сбили. Её вынули — и камень с тех пор крутится, крутится, крутится, выговаривая обрубок, пытаясь произнести слово, у которого отняли середину. Мельница заикалась не от поломки. Мельница заикалась от того же, от чего заикаюсь я на собственном имени.

Задание «Найди имя»

Найдено: 3

Всего: неизвестно

Тёмный шрифт развернулся и погас. Три. Из неизвестно скольких.

Я обошла жернов по кругу, пригибаясь, светя себе огарком, — и под нижней кромкой, там, куда не доставали ни полировка, ни нагар, нашла их. Буквы. Три штуки, резаные глубоко, старой вязью, уцелевшие в мёртвой зоне, куда не дотянулась вынимавшая рука:

…МОР…

— Не произноси.

Я обернулась. Консультант висел у лестницы — не влетел, вполз по воздуху, если так бывает, — и обе его глазницы были направлены на буквы.

— Что это?

— Не… — челюсть клацнула. — Я не… Камень нездешний. Такой камень брали в одном месте. В одном-единственном. На Чёрном городище, где… где…

Он завис. Деньги были при нём — я видела, как они при нём, целый сейф, — а чемодана не было, и он шарил, шарил по пустым карманам памяти, и впервые мне не было от этого смешно.

— Пыльно здесь, — сказал он наконец шёпотом, и это снова была не отговорка. Это было показание.

Снаружи начало смеркаться. Я поняла это по звуку: обрубок в жерновах стал жаднее.

А снизу, из дома, по двору, простучали шаги.

Гость шёл к мельнице.

Он вышел из дома, аккуратно прикрыв дверь, и шёл через двор походкой человека, идущего доить корову, — буднично, привычно, чуть вразвалку. Поднялся по наружной лестнице. Вошёл. Я стояла у жерновов и смотрела, как он идёт ко мне — мимо меня — к камням, и лицо у него было мирное, а пальцы сами, не спросясь, трогали шею, висок, шею, висок.

Сорок раз. Каждый вечер, к ужину, вот этой походкой. Вот сюда.

— Стойте, — сказала я.

— Дак работа, — улыбнулся он. — Мельница-то работящая. Ей помогать надо. Я погощу — и помогу, погощу — и помогу, я завсегда…

Жернова провернулись — «хрр-МММ» — громче, ближе, с потягом, и я почувствовала это кожей: не звук, а тягу. Камень тянул. Так же, как тяну я, когда поднимаю, — только сильнее в тысячу раз и без всякого «зачем». Слепая, вековая, стёртая тяга, которой всё равно, что перемалывать, лишь бы продлить попытку выговорить.

— Упокоение! — просипел Консультант у меня над ухом. — Быстро! Пока камень не взял!

— Я не умею упокоение.

— Умеешь! Это… это то же, что подъём, только… только наоборот! Подъём — когда берёшь и держишь! Упокой — когда… — он захлебнулся, зашарил, нашёл: — Когда отдаёшь! Разжимаешь! Не тяни его — отпусти! Я знаю! Я не знаю, откуда я знаю! НЕВАЖНО! РАЗЖИМАЙ!

Гость сделал ещё шаг. До жерновов оставалось два.

Я взяла его — так, как беру муху, мышь, как подписывают документ, от которого зависит слишком многое: тонко, точно, всей волей. И впервые почувствовала целиком то, что мышь слышит во мне до приказа: он повернулся. Не телом — тем, что оставалось под телом, истёртым, измочаленным сорока смертями, — повернулся ко мне, как поворачивается к теплу то, что очень давно замёрзло.

Он ждал приказа. Они все ждут моего приказа. Пришло время отдать первый настоящий.

— Хватит, — сказала я. — Отгостил.

И разжала.

Это оказалось невыносимо просто. Никакого усилия — усилием было всё предыдущее: держать, тянуть, длить. А тут я просто перестала — за себя и за камень, перекрыв его тягу своей, на одно короткое право, которое у меня, оказывается, было. В глазах потемнело по краям, из носа побежало тёплое, пол качнулся.

Гость остановился. Опустил руку от виска. Посмотрел вокруг — на жернова, на мешки, на меня — впервые за сорок смертей осмысленно, ясно, до дна.

— Тише стало, — удивился он.

И кончился.

Не упал — осел, как оседает мука, легко и насовсем. На пол легло то, что я знала наизусть: сухонькое, семидесятилетнее, с мирным лицом. В последний раз.

Жернова провернулись ещё раз. Ещё. Медленнее. «Хрр…» — и встали. На середине обрубка, не доведя, — слово так и осталось непроизнесённым, теперь уже навсегда, и наступила тишина такой плотности, что у неё был вес. Я слышала, как оседает мука. Я слышала, как за стеной, снаружи, крылья дошли по инерции и замерли враскос.

Мышь на плече опустилась на четыре лапки.

— Записывай, — прошептал Консультант благоговейно. — Урок… урок номер… — и не стал придумывать номер, и просто повис рядом, тихий, как я его ещё не видела.

***

Утром у мельничных ворот стояла телега.

Возчик сидел на ней и смотрел на собственные руки — долго, поворачивая их так и этак, как смотрят на вещи, найденные в кармане чужого пальто.

— Чья это телега? — спросил он человеческим голосом. Хриплым, слабым, но человеческим — я теперь различаю с одного слова.

И сразу, без перехода, страшно:

— Дети где?!

Снизу, от деревни, по дороге катились обручи. Пять. Ровно, дружно, вверх по склону, и за ними — спотыкаясь, теряя шапки, вырастая из своей петли на глазах — бежали дети. Я посторонилась. Мимо меня пронеслось пять лет непрожитого визга, и мельник — возчик, мельник, сорок раз возивший на погост собственное проклятие с ярлыком «родственник ихний», — сгрёб всех пятерых разом и осел с ними на землю, и я отвернулась, потому что есть отчётность, которую посторонним не показывают.

Гостя мы похоронили в тот же день. Вдвоём с Тихоном.

— Понадобится яма, — сказала я ему утром. — Настоящая.

— Земля нынче мягкая, — согласился Тихон, и впервые эта пластинка прозвучала как «да».

Копали на хорошем месте, в рядах, не за оградой. Тихон над телом проснулся, как всегда, и мы сделали всё по науке — от головы, воду на закат, монеты на глаза; монеты я положила свои, из жалованья, и рука не дрогнула ни на медяк. Имени для доски у нас не было — его имени не знал никто, может, и он сам, — но безымянным я его не оставила.

«УМЕР, НО НЕ ЗАБЫТ» — вывела я углём.

И поняла, что цитирую. Пусть. Хорошие формулировки на то и существуют, чтобы их воровать, — а эту я украла у единственного в этом мире работодателя, который не смотрел на меня сквозь.

Наутро я пришла проверить. Могила была на месте. Холмик, доска, уголь. Первая могила в моей практике, которая осталась.

Я постояла над ней дольше, чем предусматривает регламент. Регламент писала я. Внесу правку.

***

Награды пришли вечером, все разом, когда я уже перестала их ждать.

Задание выполнено: За работой Проклятие снято. Мельница очищена. Получено: право имени Получен статус: ИГРОК (ограниченный)

Статус развернулся сам, и я впервые за все эти месяцы увидела свой лист без ошибки данных в главной графе. Вместо неё стояло поле ввода с мигающей чертой:

Имя: [введите имя]

Я набрала «Елена».

Буквы съехали с поля, как вода со стекла.

Не «ошибка». Не «недоступно». Просто не удержались.

Это имя уже оплачено, поняла я. Другой кассой, по другому договору, и возврату не подлежит.

Система предлагала мне не вернуть имя.

Система предлагала выбрать новое.

Черта мигала. Я смотрела на неё и перебирала — быстро, профессионально, как перебирают названия для компании, зная, что с этим словом жить десятилетия. Что-нибудь простое? Рабочее? Деревня, кажется, уже зовёт меня про себя как-то — надо будет выяснить как: народный нейминг честнее брендбуков…

Черта мигала. Я закрыла поле.

Имя — это бренд. Бренды не выбирают на бегу, стоя по щиколотку в костной муке. Право получено, срок не горит — а торопливые названия я хоронила чаще, чем покойников.

Дальше в статусе значилось:

Выход: недоступен

Чат: недоступен

Игрок без выхода и без права голоса. В моей прежней практике это называлось «миноритарий». Ничего. Все мои лучшие сделки начинались с миноритарного пакета — главное, что меня наконец пустили к торгам.

А что торги открыты, стало ясно назавтра, на площади: доска у колодца за ночь обросла бумагой, как пень опятами. Листы висели в три слоя. «Крысы в погребе старосты — 3 медяка». «Трава-зверобойка для знахарки — 5 медяков». «Почистить колодец — 8». «Отвадить лису — 10». «Найти пропавший ларь — награда по уговору». «Узнать, отчего воет в овраге, — награда по уговору, ЕСЛИ ВЕРНЁТЕСЬ» — эту я перечитала дважды и мысленно поставила в очередь с пометкой «изучить, не влезая».

Задания разного калибра. Целая доска. На деревню, в которой из дееспособных — я, спящий могильщик и пять только что размороженных детей.

И три с лишним местных года до того, как сюда придут остальные.

Я стояла перед доской и понимала своё положение с той ясностью, с какой понимаешь его раз или два за жизнь. Я умерла и очнулась на заре биткоина — и в моём случае это не метафора, а биография. В прошлый раз я сочла новую валюту игрушкой для инженеров; эту ошибку мне припоминали тридцать лет, и припоминали заслуженно. Вселенная, надо отдать ей должное, редко выдаёт вторые шансы — а тут выдала, с доской, с пустым рынком и с форой в три с лишним местных года до прихода толпы.

Правило заре одно: хватай всё, пока цена — медяк. Каждый квест, каждый навык, каждое «первое выполнение», каждую связь, каждый клочок информации этой деревни — сейчас, пока никто не толкается локтями. Придут игроки — придут цены, конкуренция, паладины и вопросы. К этому дню я должна быть не находкой на их карте. Я должна быть той, у кого карта.

Я сняла с доски верхний лист. «Крысы в погребе старосты. 3 медяка».

Империи начинались и с меньшего. Моя первая, собственно, примерно так и начиналась.

Глава 8. Три медяка

Задание на три медяка я планировала закрыть до обеда.

Лист с доски был лаконичен, как всё в этой деревне: «Крысы в погребе старосты. Пошаливают. — 3 медяка». Пошаливают. Я ещё вернусь к этому глаголу. Я внесу его в чей-нибудь договор мелким шрифтом и посмотрю, как подписывают.

Штат выступил в полном составе. Консультант летел справа, в позиции старшего советника. Муха шла в воздушном эшелоне, восьмёрками. Мышь ехала на плече, столбиком, ушки по-боевому. Я несла лопату — за месяц она стала продолжением рук, а ничего более смертоносного в моём арсенале не значилось. Некромант второго уровня выходит на первый контракт: подъём мухи, подъём мыши, одно упокоение по знакомству и лопата. С таким портфелем в моё время шли разве что в политику.

— Диспозиция! — вещал Консультант. — Крыса — зверь трусливый! Увидит силу — побежит! Главное — явить силу!

— Явить у нас есть что?

— У нас есть я!

— Тебя не видят живые.

— …Главное — лопата, — сменил доктрину Консультант.

Староста ждал у погреба — вернее, у склада: под его домом оказался целый амбарный этаж, вкопанный в холм, с воротами и каменными сводами. Староста отпер створку, сказал пластинкой: «Крысы, стало быть», — и отошёл на дистанцию, которую я про себя отметила как подозрительно большую для «пошаливают».

Внутрь вели десять ступеней. Уже на третьей я начала пересматривать смету.

Пахло не мышами. Мышей я нюхала — у меня одна на плече служит. Пахло зверинцем: густо, тепло, обжито. На четвёртой ступени фонарь выхватил на балке следы зубов — на высоте моего колена. На шестой — помёт, при виде которого моя мышь на плече сделала то, чего не делала никогда: слезла и пересела мне за воротник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.