22 кофейных зёрнышка

Мы шли по узким улицам. Солнце било сверху, превращая камни в раскалённые сковородки. Воздух был густой, пропитанный запахом горячего асфальта, мусорных баков и жареного чеснока из чьего-то открытого окна. Лаура шла впереди, размахивая руками и что-то рассказывая. Я кивала, но слушала вполуха. Меня накрывал город. Скутер взревел за спиной, и водитель проехал в сантиметре от моего плеча, даже не притормозив. Лаура обернулась и рассмеялась:

– Добро пожаловать в Палермо!

Мы свернули в переулок. Из окна второго этажа свешивалась пожилая синьора в цветастом халате. Она орала что-то, размахивая мокрой тряпкой. Внизу ей отвечал мужчина с корзиной хлеба. Я не понимала ни слова, но было ясно, что это не ссора, а просто разговор.

– Они всегда такие, – пояснила Лаура, заметив мой взгляд. – Итальянцам нужно быть громкими.

Рынок находился в лабиринте улиц, где каждый поворот казался одинаковым. Если бы я шла сюда одна, я бы уже навсегда поселилась у чьего-нибудь подъезда с табличкой «Ищу выход». Но Лаура шла впереди, размахивая руками и рассказывая истории с такой скоростью, что я только кивала и пыталась не потеряться.

– Свежие! Свежие фрукты!

– Рыба! Сегодняшняя рыба!

– Синьора! Смотрите!

Голоса сплетались в один гул, пробиваемый рёвом скутеров, лаем собак и визгом детей. Где-то настойчиво звенел колокол церкви, но его почти не было слышно за базарным шумом.

– Видишь этого мужчину – шептала она заговорщически, указывая на прилавок с помидорами.

– Он всегда продаёт мне по лучшей цене. Потому что влюблён в меня.

– Ты уверена? – осторожно спросила я.

– Абсолютно – Она театрально закатила глаза. – Я чувствую такие вещи.

Мы свернули за угол, и рынок обрушился на нас всеми запахами разом. Вонь солёных анчоусов смешивалась с ароматом жареного миндаля. Сладкий запах переспелых персиков спорил с едким дымом от жаровни, где шипели сардины. Пряный базилик, горький кофе из крошечной кофейни на углу, тёплый дрожжевой дух от лотка с хлебом, всё это обрушивалось разом, не давая вздохнуть. В глазах рябило от красок: лимоны, персики, баклажаны, томаты. Люди кричали, торговались, махали руками, устраивая массовый спектакль.

– Это самое лучшее место в Палермо, – сказала Лаура, и я почему-то ей поверила.

Она схватила меня за руку и потащила к прилавку с апельсинами.

– Ты должна попробовать сицилийские апельсины. Они изменят твою жизнь.

– Мою жизнь – переспросила я смеясь.

– Да. – Она кивнула с серьёзным видом. – Один укус и ты забудешь всех бывших.

– Звучит мощно.

– Так и есть. – Она подмигнула.

Я взяла апельсин в руки. Он был тяжёлый, тёплый от солнца, и почувствовала, как внутри распускается что-то похожее на радость. Такое маленькое, но настоящее.

– Давай, почисти его!

Я начала ковырять кожуру ногтями, толстая и плотная, она пружинила под пальцами. Из-под кожуры брызнул сок, попав на руки. Я вытерла ладонь о джинсы, но она осталась липкой и пахнущей цитрусом.

– Нет, нет, вот так! – Лаура выхватила у меня апельсин и ловко сорвала кожуру одним движением по спирали.

Я взяла дольку и откусила. Тёплый, сладкий сок потёк по подбородку. Я засмеялась, вытирая лицо рукой, до этого я никогда в жизни не ела апельсины на улице, но здесь это было нормой. Жизнь текла, на виду у всех, ничуть не стесняясь, а я всё ещё, по старой памяти, пыталась спрятаться, даже когда прятаться было решительно не от кого.

Мы подошли к прилавку с сыром. За ним стоял пожилой мужчина с пышными усами и красным носом. Он с важным видом нарезал тончайшие ломтики пекорино и выкладывал их на бумагу. Увидев нас, расплылся в улыбке:

– Красавицы! Чего желаете?

Лаура тут же нырнула в разговор. Говорила быстро, громко, размахивала руками, чуть не задев стоявшую рядом женщину. Мужчина слушал, перебивал, смеялся. Я стояла рядом и чувствовала себя невидимой. В Москве покупка сыра занимала тридцать секунд: ткнул пальцем, заплатил, ушёл. Здесь даже выбор пармезана превращался в трёхактную драму с аплодисментами.

Лаура обернулась:

– Анна, хочешь попробовать?

Я подошла и продавец протянул мне тонкий ломтик сыра на ноже. Я взяла его двумя пальцами, он был маслянистым, скользким, и осторожно откусила. Сыр взорвался во рту солью, остротой и чем-то ещё, чего я не могла определить.

– Ну как? – Мужчина наклонился ко мне, ожидая реакции.

– Хорошо.

Лаура закатила глаза:

– Хорошо, – передразнила она мой тихий голос. – Анна, тут надо говорить ОЧЕНЬ ВКУСНО! – Она повернулась к продавцу и прокричала: – Фантастично!

Мужчина довольный засмеялся. Лаура купила сыр, и мы пошли дальше.

– Ты слишком тихая, – сказала она, не глядя на меня. – В Италии, если ты тихая, люди думают, что ты их не любишь.

Я хотела сказать, что в России, если ты громкая, думают, что ты хамка, но промолчала. Мы пошли дальше, и я чувствовала себя слегка оглушённой от всех этих запахов, криков и итальянской безмятежной уверенности, что покупка еды это целый ритуал. Лаура внезапно остановилась у прилавка с зеленью и схватила огромный пучок базилика.

– Ты только понюхай какой запах!

Я поднесла листья к лицу и вдохнула. Запах был настолько сильным и свежим, что мне захотелось скупить весь прилавок. Пока я смотрела на цукини, она повернулась к торговцу и спросила:

– Сколько стоит базилик?

Он назвал цену, и Лаура тут же начала с ним спорить. Я смотрела, как она торгуется, размахивая руками, и думала, что никогда бы так не смогла и да и не хочу устраивать спектакль из-за двух евро. Хотя я ведь тоже устраиваю представление, только для одного зрителя и называется он «я в порядке».

В какой-то момент торговец махнул рукой и сказал:

– Забирай!

Лаура повернулась ко мне победительницей.

Следующим пунктом программы стала лавка с оливками. За ней стоял низенький, очень серьёзный дедушка в клетчатой кепке. Он смотрел на нас, будто лично вырастил каждую оливку. Лаура обратилась к нему с таким пылом, что я подумала: «Вот сейчас он ей всё отдаст бесплатно».

– Мы хотим попробовать.

Он молча кивнул и достал огромную ложку с оливками.

– Давай, ты первая, – сказала Лаура, протягивая мне пластиковую вилку.

Я аккуратно подцепила зелёную оливку и осторожно откусила половину. В этот момент дедушка чуть наклонился вперёд и внимательно смотрел, оценивая мою реакцию.

– Вкусно?

Я кивнула так энергично, что чуть не подавилась.

– Очень вкусно!

Он удовлетворённо кивнул и отступил.

– Боже мой, Анна, – Лаура закрыла рот ладонью, но смех прорывался сквозь пальцы. – Ты как… как сказать… щенок, который хочет всем угодить.

Это было сказано в шутку, но я услышала правду. Я и правда была щенком. Тем, кто виляет хвостом, чтобы его погладили. Кто соглашается, даже когда была не согласна. «Но разве Лаура не такая же?» – защищалась я внутри. «Разве она не делает то же самое, только по-другому? Она тоже боится. Боится тишины. Боится остаться одна, вот и заполняет пустоту словами, смехом и спектаклями».

– Да, да – Лаура погладила меня по плечу, как утешают ребёнка. – Тебе нравится всё. Всегда вежливая, всегда да, да, очень вкусно!

Получается, везде я делаю что-то не так. Она сказала это с такой насмешкой, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что за её смехом иногда прячется лёгкое снисхождения. Почти незаметное, как перчинка, которую сначала не чувствуешь. Но в следующий момент она уже снова смеялась, и я решила не придавать этому значения. В конце концов, комплексов у меня и без того хватало, чтобы устраивать трагедии на ровном месте.

Лаура уже ушла вперёд, а я стояла с пакетом в руках и думала: «Сколько можно подстраиваться? И почему мне стыдно за то, что я вежливая?». Мне захотелось сказать ей: «Я не щенок. Я просто не хочу быть хамкой». Но язык, как всегда, не повернулся. Мы продолжили путь. Лаура рассказывала мне истории о местных, кто с кем спал, кто кого ненавидит, кто когда-то уехал в Милан и там разорился. Я кивала и чувствовала себя зрителем, которого пустили в закулисье. И где-то под этим ощущением новой дружбы жила маленькая мысль: «А точно ли я хочу, чтобы она знала обо мне всё»? Мы вышли с рынка, и солнце ударило мне в лицо как пощёчина. Жара была неимоверная. Рубашка прилипла к спине, а волосы слиплись на затылке.

– Жарко, да? – Лаура обмахивалась рукой.

– Очень.

Мы сели на край фонтана. Вода в нём была мутная, зеленоватая, но хотя бы давала иллюзию прохлады. Я опустила пальцы в воду, она оказалась почти горячей. Рядом кто-то включил радио на полную громкость. Итальянская попса, визгливая и бодрая. Город не умолкал ни на секунду. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, что этот город был слишком громким, слишком ярким, слишком живым. Он требовал присутствия, участия, реакции. Нельзя было просто молча пройти мимо. Нельзя было спрятаться в наушниках и своих мыслях.

– Ты в порядке? – Лаура толкнула меня локтем.

Я открыла глаза:

– Да. Просто… жарко

– Пошли! – Она вскочила. – Я покажу тебе лучшую граниту в Палермо.

Я встала и пошла за ней, чувствуя, как город горячо обнимает меня, и не была уверена, что мне это нравится. Внутри меня шевельнулось странное чувство, словно я уже знала, что Лаура станет зеркалом. Тем, что покажет мне не только мою смелость, но и мои раны. Когда шла домой, я подумала, что жизнь здесь многому учит меня. Например, тому, что дружба может пахнуть и радостью, и солью.

В следующие дни всё происходило почти по расписанию. Лаура писала мне каждое утро: «Привет, сложная», «Анна, ну же, я нашла сумасшедший обувной магазин», «Не будь занудой, ну же».

Иногда мне это нравилось. Иногда казалось, что меня куда-то тянут за руку, и я не успеваю понять, хочу ли туда идти. Лаура избегала одиночества с той же настойчивостью, с какой я стремилась к нему. Для неё тишина была опасным пространством, где нечем было прикрыться, для меня же она становилась единственным местом, где можно было, наконец, перестать быть кем-то для других и позволить себе просто быть собой.

В один из вечеров мы сидели в маленьком кафе на углу. Лаура сразу начала рассказывать какую-то длинную историю про бывшего парня из Милана, который «не понимал её глубины». Я честно старалась слушать, но после третьего упоминания «он был идиотом», начала разглядывать свою чашку.

– И тогда я сказала ему: «Ты ничего не знаешь обо мне!» – закончила она с трагическим вздохом.

– И что он ответил?

– Он ответил… – она выдержала паузу для драматического эффекта, – Тебя слишком много.

Она посмотрела на меня, явно ожидая поддержки, но как только я открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, Лаура не дала мне вставить слово:

– Ты можешь поверить? СЛИШКОМ МНОГО! Меня! – Она ударила ладонью по столу. – Он был просто скучным. Скучный итальянец, который считает, что женщины должны молчать и готовить пасту.

Я кивнула.

– Ты понимаешь меня, правда, Анна?

– Да…

– Ты всегда меня понимаешь. – Она взяла мою руку. – Вот почему ты мне нравишься. Ты никогда не осуждаешь. В отличие от других людей.

Не сужу. Правильно. Я не сужу. Я просто киваю, соглашаюсь и улыбаюсь, даже когда внутри кричу: «А что со мной? Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Почему я вообще здесь?». Я поняла, что боюсь сказать что-то не то. Боюсь, что если не соглашусь, она отстранится. Как будто я должна подтверждать её картину мира, чтобы сохранить наше хрупкое союзничество. А ведь это не такая уж и дружба, подумала я, но тут же отмахнулась: «Не будь занудой. У тебя, наконец, появилась подруга». В её рассказах было слишком много злости. И всё же я понимала, что она говорит так не от жестокости, а от обиды, той глубокой обиды, которая остаётся, когда человек раз за разом убеждается, что его не выбирают. Унижая прошлое и настоящее, Лаура словно пыталась уменьшить его значение и сделать утраты менее болезными. За всеми этими колкими словами скрывалось отчаянная попытка оправдать собственную ненужность.

– Aнна, – Лаура нахмурилась. – Почему ты такая серьёзная?

– Просто устала. – Я отвела взгляд.

– Снова устала! – Она закатила глаза. – Ты постоянно усталая, или работаешь, или… я не знаю. Иногда мне кажется, что ты не хочешь со мной дружить.

Что-то внутри меня щёлкнуло.

– Это нечестно.

Слова вышли тише, чем я хотела. Лаура замерла с чашкой в руке.

– Что?

Я сглотнула.

– Я сказала, это нечестно. – Я подняла глаза. – Я… я устала. Очень устала. Не потому, что не хочу здесь находиться. А потому что…

«Потому что мне нужно время для себя. Потому что я не могу каждый день быть «понимающей подругой». Потому что я устала притворяться, что мне весело, когда мне хочется тишины». Но слова застряли в горле. Я посмотрела на Лауру, на её растерянное лицо, на приоткрытый рот и испугалась. Испугалась, что сейчас она скажет: «О’кей, если ты не хочешь» и уйдёт. И я снова останусь одна.

– Потому что… что? – Лаура наклонилась ближе.

Я выдохнула.

– Потому что я много работаю. – Голос звучал жалко, как оправдание. – Прости.

Лаура откинулась на спинку стула.

– Окей. – Она махнула рукой. – Я думала, ты злишься на меня или типа того. Не будь такой драматичной, Анна.

Она засмеялась, как будто ничего не произошло. А я сидела и чувствовала, как внутри меня всё сжимается в один горячий комок стыда и злости. Злости на себя за то, что снова не смогла. Снова выбрала «не поссориться», вместо «быть честной».

– Пойдём! – Лаура встала. – Я покажу тебе ещё одно место. Очень красивое.

– Мне правда нужно домой…

– Всего пять минут! Ну же, не будь занудой!

Я встала и пошла за ней. Потому что так проще. Потому что «нет» всё ещё было самым страшным словом в моём словаре. Мы шли по узким улочкам. Лаура что-то рассказывала, смеялась. Я шла рядом и чувствовала себя разделённой надвое. Одна Анна улыбалась, кивала, делала вид, что слушает. Другая кричала внутри: «Мне нужна тишина. Мне нужно побыть одной».

Лаура обернулась:

– Пойдём в бар! Только по одной!

— Нет, – сказала внутренняя Анна.

– Я устала… – сказала внешняя.

– Ой! Всегда уставшая! – Лаура закатила глаза.

Я почувствовала себя занудной старухой, которой всё в тягость. Хотя на самом деле я просто хотела домой, лечь, выключить телефон и ни с кем не разговаривать. Лауре нужен был другой человек, чтобы почувствовать себя реальной. Глядя на неё, моё раздражение сменилось состраданием, потому что она не была способна вынести долгую встречу с собой.

Дома я скинула сумку на пол, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Телефон завибрировал. «Спасибо за сегодняшний день! Ты лучшая! Завтра кофе?». Я смотрела на сообщение и не знала, что чувствовать. Тепло? Раздражение? Вину за то, что раздражаюсь? Пальцы сами набрали: «Конечно». Я отправила и сразу пожалела. Всегда «конечно». Всегда «да». Даже когда хочется сказать: «Нет, Лаура, не завтра. Не послезавтра. Мне нужно время. Мне нужна тишина. Мне нужно перестать быть удобной». Я бросила телефон на диван и достала блокнот. «Сегодня я снова предала себя. Предала, когда промолчала. Предала, когда согласилась. Предала, когда написала «конечно» вместо «мне нужен перерыв». Почему я так боюсь? Боюсь, что она обидится? Уйдёт? Скажет, что я плохая подруга? Но разве я хорошая подруга, если постоянно вру? Если говорю «да», когда думаю «нет»? Рука дрожала. На странице появилось мокрое пятно. Я вытерла глаза и дописала: «Я не знаю, какая я. Но знаю, какой НЕ хочу быть. Не хочу быть той, которая соглашается из страха. Не хочу быть удобной. Не хочу быть невидимой».

Я закрыла блокнот и посмотрела на телефон. На экране было непрочитанное сообщение от Лауры: три сердечка. Как печать одобрения. «Хорошая девочка, Анна. Ты сказала то, что я хотела услышать».

Я встала и подошла к окну. Внизу трое стариков всё ещё сидели на стульях и молча смотрели на улицу. Один курил. Второй дремал. Третий просто сидел. Им не нужно было заполнять тишину. Им не нужно было быть интересными. Они просто были. Я завидовала им. Завидовала Лауре за её лёгкость. Презирала за её поверхностность. Жалела за её страх. И жалела себя за то, что не могу быть честной даже сама с собой.

Следующим утром я проснулась с ясной головой, будто за ночь внутри меня что-то расслоилось: чужие ожидания ушли на одну полку, мои желания – на другую. И между ними, наконец, появилась тонкая перегородка. Я заварила кофе и встала у окна. Улица просыпалась. Кто-то внизу перекрикивался с соседом с балкона. Где-то лаял пёс. Я подумала, что именно ради этого утра я и приехала сюда. Чтобы жить. Чтобы узнавать, кто я, когда никто не диктует, кем мне быть. Телефон молчал, Лаура не писала. И пусть эта тишина немного колола, в ней было больше свободы, чем обиды. Я знала, что буду с ней общаться, но мне больше не нужно всё время стараться понравиться. Не нужно будет жертвовать своим покоем ради чужой яркости. Я снова открыла блокнот и рука сама вывела строчку: «Я имею право быть сложной и имею право быть собой». В этот момент я почувствовала, как внутри становится тихо. И в этой тишине жила хрупкая вера, что я всё ещё учусь, но с каждым днём всё меньше прячу своё настоящее лицо. Когда я вышла на улицу, солнце ярко светило в глаза. Я зажмурилась и улыбнулась. Жрица внутри меня шептала:

– Ты знаешь всё, что нужно. Просто начни доверять.

Глава 3

Сегодня я проснулась рано. Свет падал из окна и застревал в пыльных уголках, напоминая о том, что все привычные маршруты мыслей отменены, добро пожаловать в новую реальность. В комнате стояла тишина. Она была похожа на вакуум, с одной-единственной мыслью: «Ну и что ты теперь будешь делать»? Каждая попытка придумать план мгновенно рушилась. В теле ощущалась странная смесь тяжести и лёгкости. Я встала и открыла окно. Во дворике уже пили кофе два соседа, пожилые сеньоры с лицами, судя по всему, высеченными из старого дерева. Один из них поприветствовал меня.

— Бонжорно, синьорина!

— Бонжорно… — выдавила я.

Я сварила кофе в турке, с гордостью купленной два дня назад. Усевшись за стол, я пристально смотрела на кружку, в ожидании, что кто-то высунется и подскажет, как дальше жить, желательно с подробной инструкцией. В Москве я вечно спешила. Там у меня были графики, тревоги и бесконечные списки дел. А здесь только пустота. От этой мысли по спине побежали мурашки, не самые приятные гости, скажу я вам. Я подняла голову, и впервые за много дней позволила себе признать, что мне очень страшно. После второго кофе я всё же решила выйти из дома. Сидеть в квартире и разглядывать трещины на плитке, конечно можно было, но это увлекательное занятие, скажем прямо, не самое продуктивное. Я надела своё «универсальное» платье: серое, не мнущееся и не запоминающееся, идеальный наряд для человека, мечтающего слиться со стеной. Палермо тем временем щедро одаривал солнечными лучами. У лавки с булками уже стояла очередь, в воздухе пахло корицей и жареными орехами. Я медленно шла вдоль витрин, надеясь хотя бы на пару часов отвлечься от ощущения пустоты. Маленький магазин одежды, который я обычно обходила стороной, казался мне слишком нарядным, «не про меня». Но сегодня я остановилась. Витрина была выложена тканями в приглушённых оливковых и пудровых оттенках, очень стильно и по-итальянски. Среди них висело простое, цвета персика, платье. Никаких ярких деталей, только мягкая складка по подолу и тонкий пояс, скромно намекающий, что у платья в отличии от меня, есть талия. Я сделала полшага ближе. Серое платье на мне явно занервничало.

– Нет, ну зачем тебе это? Ты же приехала сюда с одним чемоданом и планом экономить. Ты не та женщина, которая покупает себе такие платья.

Я поймала своё отражение в стекле. Там стояла девушка с усталыми глазами и бледной кожей. Девушка, которая всю жизнь ждала разрешения быть красивой. Я отошла от витрины и пошла дальше, но с каждым шагом платье всё отчётливее стояло у меня перед глазами.

Дойдя до конца улицы, я повернула обратно. Шла медленно, как будто что-то удерживало меня за плечи. На подходе к витрине сердце застучало чаще.

– Ты правда пойдёшь туда? Ты ведь никогда так не делаешь. Это нерационально.

Я остановилась. Платье по-прежнему висело в мягком свете витрины, как будто знало, чем всё закончится, и просто ждало, пока я дозрею. Я глубоко вдохнула и толкнула дверь. Внутри пахло едва уловимыми духами. Магазин оказался крошечным, всего пара стоек с вещами и столик с украшениями ручной работы. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти с чёрными короткими волосами и настолько спокойным лицом, что я почувствовала себя ходячим нервным срывом.

В своём воображении я уже была в примерочной и кокетливо крутилась перед зеркалом, в реальности я так и не сдвинулась с места. Не решилась даже попросить снять эту несчастную вешалку с витрины. Я осторожно коснулась пальцами ткани, будто так могла примерить его, не привлекая внимания продавщицы и мироздания в целом. Материал казался абсолютно чужим. Слишком лёгким, слишком красивым, короче, явно не для таких, как я.

Внутри тут же фыркнул вредный, въедливый голос:

— Ты серьёзно? Переехала в другую страну, чтобы спустить столько денег на какую-то тряпку?

Я отошла, и сердце привычно сжалось. В горле встал ком, родом из тех времён, когда мне популярно объяснили, что женственность опасна, красота — слабость и я должна быть практичной, желательно незаметной. Я ещё раз посмотрела на платье. Оно легонько покачивалось от вентилятора, вежливо намекая, чтобы я всё таки решилась. Но я только сильнее сжала ремешок своей сумки и отвернулась. Нет. Не сегодня. Не время. Колокольчик над дверью звякнул ещё раз, я обернулась. В магазин вошла женщина неопределённого возраста. На ней было простое чёрное платье, но оно сидело, подчёркивая не только фигуру, а прямо таки всё её присутствие целиком. Высокая, с чуть серебряными прядями в тёмных волосах, она двигалась медленно, словно пространство должно было подстроиться под неё, а не наоборот. Это была не та красота, которая старается понравиться. Это была красота, которая разрешила себе быть и с тех пор никого больше не спрашивала. Она обвела магазин взглядом, кивнула продавщице и направилась прямиком к стойке с самыми яркими платьями. Без суеты сняла одно, второе, третье.

– Это слишком, – пробормотала я себе под нос.

Женщина, услышав, обернулась.

– Слишком – мой любимый размер, – сказала она спокойно. – Всё остальное обычно бывает маловато.

– Простите, – пролепетала я, – вы… очень красиво сказали.

– Я знаю, – без тени кокетства ответила она и протянула руку. – Меня зовут Виола.

– Анна, – сказала я.

Виола внимательно изучила меня, заглядывая чуть глубже, чем принято между незнакомыми людьми. Она взяла охапку платьев и направилась к примерочной, обернувшись на ходу:

– Если хочешь, потом пойдём выпьем кофе. Такие встречи редко бывают случайными.

И она исчезла за занавеской, оставив после себя ощущение, открытого окна, чтобы внутрь вошёл свежий воздух. Из примерочной Виолы доносился негромкий шорох ткани. Занавеска отъехала, и женщина вышла в платье цвета тёмного изумруда. Оно бережно обнимало её фигуру, показывая даму, с которой нужно обращаться уважительно.

– Ну как? – спросила она, смотрясь в зеркало.

– Вам… очень идёт, – сказала я, и это прозвучало честнее, чем все комплименты, которые я когда-либо говорила.

– Я знаю, – снова сказала Виола, но теперь мягче. – Но знаешь, так было не всегда.

Она посмотрела на меня через отражение, и этот взгляд вдруг стал тяжелее, как у людей, которые помнят свои прежние версии.

– Когда-то я заходила в такие магазины, как ты сейчас, – продолжила она, медленно поправляя бретельку. – Стояла и думала: «Это не для меня. Мне бы что-нибудь незаметное, чтобы не привлекать внимания. Чтобы не раздражать». Я была идеальной серой мышью. Даже слишком хорошей в этом.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось.

– И что изменилось? – спросила я.