22 кофейных зёрнышка

В музее Леонардо превратился в экскурсовода из документального фильма. Говорил медленно, размеренно, явно зная, как укладываются слова в моей голове. Иногда он останавливался и смотрел на меня с выражением: «Ну ты же поняла, да? Это важно». Я слушала, восхищалась и одновременно чувствовала, что внутри где-то нарастают постыдные мысли: «А он вообще интересуется мной? Или я здесь для антуража»? В какой-то момент мы остановились у макета старого кафедрального собора. Я сказала, что мне он кажется немного пугающим, слишком монументальный, словно создан, чтобы подавлять.

– Пугающим? – удивился Леонардо. – Нет, Анна, ты просто неправильно его воспринимаешь. Это не про подавление. Это про вечность, про порядок.

Он говорил с лёгким укором, тоном учителя, у которого ты опять не сделала домашку. Я смутилась, глупо улыбнувшись, хотя внутри пронеслось: «А почему я должна воспринимать вещи правильно?». Ответа я не нашла и уставилась на миску с декоративными, глянцевыми лимонами, стоявшую на подоконнике. Они были идеальными, но фальшивыми и совершенно не пахли.

После музея он повёл меня в ресторан, не спрашивая хочу ли я этого.

– Здесь лучшие равиоли в городе. Ты ела с рикоттой и лавандой?

Я не ела. Я и не думала, что такое вообще бывает.

– Нет, но хочу попробовать.

Он кивнул с удовлетворением, видимо ответ прошёл проверку качества. Пока мы ели, он рассказывал о своём детстве. О том, как отец учил его быть точным. Что на кухне не должно быть беспорядка и чтобы иметь вес в этом мире, нужно быть последовательным.

– Мир хаотичен, Анна, – сказал он. – Мы либо структурируем его, либо он разрушает нас.

Я кивала, но внутри отчётливо хотелось встать и уйти. Потому что я не про структуру, я про хаос. Про то, что жизнь иногда петляет по совершенно кривым дорожкам, но в этом и заключается её прелесть.

Он проводил меня домой, не спрашивая, устала ли я и что чувствую. Он просто делал то, что считал «правильным», по умолчанию решив, что моё мнение тут не главный параметр. Мы снова стояли возле моего дома, не решаясь переступить последнюю, самую тонкую грань. Вечер был тёплым, излишне доверчивым, в нём как будто всё нарочно замедлилось, и даже свет фонаря, под которым мы остановились, казался мягче обычного, почти интимным. Я держала в руке ключи, металл холодил ладонь, возвращая к реальности, и всё же она не спешила. Лео стоял слишком близко, не касаясь, но так, что между нами возникло напряжение, от которого кружилась голова сильнее, чем от вина. Его взгляд был внимательным, и мне показалось, что он видит меня насквозь, включая все мои сомнительные внутренние диалоги. Я решила первой нарушить это хрупкое равновесие и чуть приподняла голову, проверяя, не отступит ли он. Лео не отступил. Наши дыхания смешались, и в этом мгновении я почувствовала, как всё внутри сжалось в предвкушении. Его рука медленно поднялась и коснулась моей щеки так бережно, что в этом жесте было больше признания, чем страсти. Его губы были тёплыми, уверенными и в то же время сдержанными, словно им управлял невидимый тормоз. Я ответила слишком искренне, и от этого внутри всё вспыхнуло. Мир сузился до губ, ладони на моей щеке и собственного учащённого пульса. В этот момент Лео отстранился. Он провёл больши́м пальцем по моей скуле, извиняясь за это отступление, и тихо сказал:

– Нет, подожди. Это слишком быстро, я не хочу так. Это не правильно.

Я ошарашенно кивнула, не особо веря своим ушам.

– Спокойной ночи, Анна, – сказал он мягко.

– Спокойной ночи, Лео.

Он ушёл, не оглядываясь, а я ещё долго стояла под фонарём, чувствуя на губах след поцелуя. И знаете, что самое странное? Я почти поверила, что это и есть забота.

Всё началось с маленького замечания.

– Ты носишь слишком яркие цвета.

Я в тот день была в оранжевом сарафане. В нём я чувствовала себя цитрусовой богиней-мандаринкой сбежавшей с новогоднего стола, начать жить свою лучшую жизнь. Но Леонардо смотрел на меня, будто я пришла на похороны хорошего вкуса.

– Я просто обожаю тёплые оттенки, – пробормотала я, по инерции улыбаясь.

Он кивнул.

– Понимаю. Но тебе бы пошло что-то более приглушённое. Глубокое, как ты сама.

И вот это «как ты сама» прозвучало почти как диагноз. Мол, не высовывайся, сиди тихо, сливайся с фоном. Сначала я подумала: «ну, бывает, мужчина с чувством вкуса, он же архитектор, они всё видят по цветовой палитре. Он же хочет, чтобы я выглядела гармонично. И вообще, я слишком чувствительно реагирую. Да»?

Потом была история с губной помадой. Я накрасила красной, как у Софи Лорен, и вышла к нему с намерением быть женщиной с характером. Он молча поцеловал меня в щёку, но потом, уже за столиком в кафе, сказал:

– Красный немного «агрессивен» для тебя.

Я не ответила и, как обычно, только улыбнулась. Улыбка – мой старый защитный механизм. Иногда мне кажется, я буду улыбаться во весь рот даже полицейскому в момент ареста.

Позже он стал «легко» комментировать меня.

– У тебя очень интересное чувство цвета. Необычное. Чуть-чуть… хаотичное, – говорил он, делая паузу, оставляя пространство для самокритики.

Я благодарила, но внутри всё чаще слышала тревожный колокольчик. Перед встречей я начала думать: «А что надеть? А как я скажу? А вдруг я слишком громко смеюсь?». Я перестала носить яркое. Отложила красную помаду. И всё это не потому, что он что-то прямо запрещал. Нет. Он просто «давал рекомендации». С добротой и уверенностью.

– Ты же хочешь быть лучше, правда?

Иногда я слышала в его фразах голос своего бывшего мужа: «Не драматизируй». «Это всё твоя чувствительность». «Ты воспринимаешь всё слишком бурно».

Я думала, что ушла от этого, что больше не буду в отношениях, где кто-то «лучше знает». Но видимо, привычка быть удобной не уходит так быстро. Она сидит в теле, жестах, в том, как ты держишь вилку и какие выбираешь слова.

В один из вечеров я плакала от странного внутреннего чувства, что теряю себя, даже не успев до конца найти. Потом вытерла слёзы, надела нейтральную кофточку цвета «взрослая зрелость», улыбнулась в зеркало и пошла на встречу.

Это был обычный вечер. Мы сидели у него на балконе, распивая французское вино с заплесневелым сыром и разговаривали. Его квартира была такой же, как он сам. Ровные линии, минимум вещей, нейтральные цвета. Никаких следов спонтанности. Даже книги стояли, как по инструкции. Я рассказывала про курс, который мечтаю в будущем запустить, про цвета, образы, терапию через рисование. Он внимательно слушал, с особым выражением лица, которое появляется у взрослых, когда ребёнок взахлёб, с горящими глазами делится идеей построить дом из картонной коробки. Улыбка и в ней капля снисходительности.

Он налил ещё вина.

– Ты очень эмоциональная, – продолжил Лео. – Это прекрасно, но иногда тебе нужно остыть. Я знаю как. Моя мать была… эмоционально нестабильной. В один день она плакала, в другой смеялась, а потом на пару дней исчезала.

– А если я не хочу остывать? – спросила я почти шёпотом.

– Тогда ты будешь страдать, – сказал он мягко, впрочем как всегда. – А я не хочу, чтобы ты страдала.

Он сказал это тоном отца, который объясняет дочке, почему нельзя есть мороженое перед сном. И меня накрыло знакомым ощущением, что я снова в прошлых отношениях. Только в этот раз всё красивее, элегантнее, но суть та же: тебе объясняют, как правильно чувствовать.

– Значит, эмоции для тебя опасны? – спросила я.

– Неконтролируемые, да, – ответил он. – Особенно женские.

– А для меня опасно, когда мои эмоции кто-то пытается отрегулировать.

Он долго смотрел на меня.

– Ты не понимаешь, – наконец сказал он. – Я хочу, чтобы тебе было легче.

– Мне становится легче, когда мне разрешают быть разной. И даже иногда неудобной! – ответила я.

После этого разговора я стала чаще замолкать. Когда он говорил, я слушала. Однажды я заплакала у него в машине. Была длинная неделя, жара, тоска, не прожитая злость, и ещё эта вечная его уверенность. Я сидела, смотрела в окно и не могла остановить слёзы.

Он молчал. Потом сказал:

– Ты стала слишком напряжённой. Надо съездить на выходные в спокойное место. Я всё организую.

Не спросил: «Почему ты плачешь»? Не обнял. Он сразу предложил решение, и в нём не было места моим чувствам. Только функция: устранить, заменить, сгладить.

Я сидела в маленьком кафе на углу, где подают самый кислый капучино в Палермо и самые лучшие пирожные с рикоттой. Заведение было шумным, солнечным и полным жизни. Именно таким, как мне нравилось до Леонардо. Сейчас всё казалось неуместным. Слишком ярким. Слишком живым. Я достала блокнот и начала рисовать, как всегда, что-то абстрактное. И вдруг услышала за соседним столиком фразу:

– …если ты рядом с ним теряешь себя это не любовь. Это договор о молчании.

Подняв голову я увидела двух женщин, лет сорока и шестидесяти. Мать и дочь или подруги. Они пили кофе и говорили громко с жестами и полной самоотдачей. И в этот момент у меня внутри щёлкнуло, как будто я услышала собственную мысль, произнесённую чужим ртом. Я встала и пошла к зеркалу в туалете кафе. На мне был бежевый пиджак, джинсы, прозрачный блеск для губ, почти нейтральное лицо и глаза без внутреннего света. Я поняла, что за последние недели ни разу не говорила с собой по-настоящему. Всё было в режиме: «Успокойся. Не преувеличивай». Я захотела назад к той, которая бредит на кухне, ревёт под фильмы и поёт в душе так фальшиво, что соседи, наверное, крестятся.

Леонардо прислал сообщение: «Сегодня у меня встреча, но я освобожусь к восьми. Заберу тебя. Надень то синее платье, в нём ты особенно красива». Долго борясь с собой, я всё же написала: «Мне нужно немного побыть одной. Без рекомендаций. Надеюсь, ты поймёшь». Я не знала, что он ответит и будет ли продолжение. Но я точно знала, что сейчас я выбрала себя. И это было чертовски трудно, и чертовски правильно.

После того сообщения прошло несколько дней. Мы встречались ещё дважды с той самой тяжестью в воздухе, которую уже нельзя было игнорировать. Первая встреча была в кафе, где я впервые почувствовала себя чужой в его мире. Он снова говорил об организации жизни, порядке и о том, как важно «не распыляться на ерунду». Я слушала и пыталась согреть внутри ту девушку, которая полюбила яркие цвета и бесшабашные мечты.

– Анна, – сказал он тихо, – если хочешь быть с кем-то, кто тебя понимает, нужно иногда ставить свои чувства на паузу. В противном случае тебя ждут бесконечные конфликты и разочарования.

Я посмотрела на него и увидела не мужчину, а маленького диктатора, свято уверенного, что знает, что лучше для всех. И вдруг осознала, что устала пытаться вписаться в этот шаблон. Мы молчали. Я подумала, что возможно, лучше бы мне просто уйти.

Следующая встреча произошла через неделю, уже в его квартире. Обычный ужин, обсуждение планов, правил и того, как мне следует «вести себя» в новой стране.

– Ты меня не понимаешь, – выдохнула я, не скрывая усталости. – Мне нужно быть собой, а не твоей копией.

Он только пожал плечами.

– Я пытаюсь помочь тебе стать лучше. Если ты этого не видишь, значит, мы идём разными дорогами.

Именно тогда, я почувствовала, что пора сказать «прощай».

После последней встречи я долго сидела в своей комнате, наблюдая, как солнце медленно садится за сицилийские крыши. Свет окрашивал стены в тёплые оттенки, но внутри было холодно и пусто. Я перебирала в голове все наши разговоры, как старые записи, которые уже потеряли смысл. Каждое его слово звучало теперь как оковы. Цепь, в которую я сама себя вольно или невольно заковала.

Ночью я не спала. Каждую секунду чувствовала, как внутри что-то ломается и зарождается хрупкое, но бескомпромиссное желание жить по своим правилам.

Утро встретило меня нежным солнцем и шумом города. Палермо в это утро просыпался медленно: запах свежей выпечки пробивался в окна, где-то дети бежали в школу, крича на итальянском, как будто это был их ритуал пробуждения. Я лежала в кровати, пытаясь почувствовать, что сейчас происходит внутри. Страх? Грусть? Облегчение? Всё смешалось в одном клубке. Мне казалось, что я иду по канату, который раскачивается под ногами. Каждый шаг – это вызов себе и миру. Но в момент, когда я закрыла глаза и глубоко вдохнула, в глубине прозвучал тихий голос: «Ты свободна».

За окном кто-то смеялся, ветер играл с занавесками, я улыбнулась сама себе и поняла, что впереди меня ждёт новая глава. И это было так волнительно, что хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

Глава 5

Проснулась я с ощущением, что что-то сломалось. Не как в детстве, когда у куклы отвалилась голова, и ты внезапно становишься обладателем двух игрушек вместо одной, а как будто внутри что-то щёлкнуло и выключилось. Я лежала в кровати с открытыми глазами и слушала, как кто-то внизу ругается, как звенят колокола церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо и как тихо, почти не слышно потрескивает моя жизнь. Впервые я не хотела ничего в себе исправлять. Не хотела становиться лучше, стройнее, успешнее и ещё на чём там обычно настаивает внутренний контролёр с погонами и папкой замечаний. Хотелось просто… встать, и это казалось подозрительным.

«Или я выздоровела, или умерла», – подумала я и пошла на кухню проверять пульс через чашку кофе.

На кухне тосты подгорели, чашка треснула, окно запотело от сырости. За окном пальма качалась на ветру, сбрасывая сухие листья на асфальт с полным равнодушием к моим внутренним драмам. Раньше я бы устроила себе выговор за невнимательность, не могу даже нормально поджарить тост, руки из жопы. Сейчас просто выбросила угли в мусорку и налила кофе в треснутую чашку.

– Тосты горят значит, я вообще хоть что-то делаю, – пробормотала я вслух. – А чашка треснула на счастье.

Я села за стол. Передо мной лежала красивая, почти девственная тетрадь. С прошлого раза в ней было всего три фразы:

1. Я уехала.

2. Пальма под окном.

3. Паника по утрам – это тоже традиция.

Я открыла тетрадь на новой странице и добавила четвёртую: «А вдруг я в порядке?». Рука дрогнула, и буквы вышли кривыми. Эта фраза прозвучала страшнее, чем если бы я написала: «Я больше не хочу жить». Потому что если я не сломана, то и чинить нечего. А чем тогда заниматься? Кто я без этого вечного проекта под названием «Работа над собой». Я закрыла тетрадь и посмотрела в окно. Сосед на балконе напротив неспешно, как будто у него не было других дел, поливал герань из старой пластиковой бутылки. Вода стекала тонкой струйкой, герань кивала тяжёлыми красными головками, а сосед стоял в выцветшем халате и курил. В этом была какая-то простая, почти неприличная мудрость, которую я только начинала понимать: может, счастье – это когда ты можешь спокойно поливать цветы, не думая, правильно ли ты это делаешь.

Телефон завибрировал, пришло сообщение от мамы: «Ты там как? Уже нашла работу получше? Познакомилась с кем-нибудь?»

Пальцы сжались вокруг чашки, трещина под больши́м пальцем стала шире, ещё чуть-чуть и она расколется пополам. Дыхание застряло между рёбрами. Старый рефлекс: оправдаться, объяснить, доказать, что я не зря топчу итальянскую землю. Я посмотрела на телефон, потом на тетрадь и дальше взгляд переместился на соседа с геранью. Пальцы зависли над клавиатурой, но потом я просто выключила телефон и положила экраном вниз. Сердце колотилось, как будто я совершила первое за тридцать два года преступление. Сегодня я решила быть с собой, а не отчитываться перед комиссией по проверке правильности жизни.

Я сварила себе ещё кофе без пенки и молока, зато с горечью, как и положено искренним чувствам и села у окна. На коленях покоилась та же тетрадь. Перед глазами стояла влажная улица Палермо, где собака гонялась за голубем, а я судя по всему за смыслом жизни, примерно с тем же успехом. Я открыла тетрадь и написала: «Если я в порядке, почему же мне всё равно тревожно?» Ответ пришёл быстро в виде внутреннего голоса моей бабушки: «Потому что ты слишком много думаешь. А надо просто жить и вкусно кушать». Не удовлетворившись этой «мудростью поколений», я решила поговорить с собой уже как взрослая, серьёзная женщина. Вопрос был простой: «Когда я вообще начала верить, что со мной что-то не так?» Внутри словно открыли ящик Пандоры и воспоминания посыпались одно за другим, не спрашивая разрешения.

Первый класс. У всех есть ластики с блёстками, а у меня советская «резинка», которая стирала вместе с буквой половину тетради.

Десятый класс. Кабинет литературы. Я плачу над «Гранатовым браслетом», все смеются, и учительница сказала, что я слишком чувствительная и таким в жизни придётся тяжело.

Университет. Психфак. Мы изучали неврозы, и я в каждом видела себя. Особенно в параграфе про тревожно-избегающий тип привязанности.

Я усмехнулась, выходит, я годами таскала в себе диагнозы, которые сама же себе поставила. Без врача и анализов просто взяла и поверила, что раз чувствую не как все, значит, это не правильно. Так и жила с книгами по самопомощи на полке, списком того, что надо исправить в голове и с ощущением в теле, будто я старый жигуль, которому каждое утро надо стучать по капоту, чтобы он завёлся.

Я решила поставить чайник и заварила мяту, потому что она пахла детством и бабушкиным огородом, то есть примерно всем, чего мне сейчас не хватало. Я чувствовала себя не просто человеком с разбитым сердцем, а почти гуру, который решил отпустить всё ненужное, попивая зелёное варево. Телефон лежал рядом в режиме полёта. Моя душа тоже, судя по всему, летела, но с пересадками и задержкой. Рядом стояла простая свеча из супермаркета за 2 евро, я зажгла её и подумала, что может, духовность – это не про смысл жизни, а про то, чтобы никто не трогал тебя до девяти утра? За окном взвизгнул мопед и кто-то заорал: «Марчелло, иди сюда, сволочь!» Потом хлопнула дверь, залаял пёс и снова наступила южная тишина, пропитанная пылью. Я не медитировала и не искала знаков Вселенной в виде облаков, а просто сидела в тишине и вдруг поняла, что так тоже, оказывается, можно. Ко мне пришла, на мой взгляд, гениальная мысль, что если Иерофант – это тот, кто передаёт знание, то, может, я и есть себе Иерофант? Только слегка растрёпанный, в пижаме с катышками и кофейным следом на тетради. Утро внезапно почувствовалось инициацией в жизнь, где я, наконец, доверяю себе. За окном снова пробили колокола, и голуби с карниза взлетели наверх, прочертив небо серыми штрихами. Я надела сандалии, взяла сумку и вышла на улицу в этот тёплый день, где меня никто не ждал.

Следующим утром я подумала, что если в начале новой жизни тебя никто не посвятил в шаманы официально, инициируй себя сама. Я заварила чашку ромашкового чая, потому что кофе вызывает у меня диалог с внутренним критиком на повышенных тонах, открыла тетрадь и написала: «Мои утренние практики. Версия 0.1 не для перфекционистов». Я решила, что каждый день буду делать три вещи: не смотреть в телефон хотя бы полчаса после пробуждения, задавать себе один вопрос и пытаться найти на него нетоксичный ответ и ничего из этого не превращать в обязанность, потому что иначе мой внутренний контролёр снова вылезет и начнёт отчитывать за недостаточную глубину самопознания.

Первое утро прошло почти идеально. Я встала, не полезла в телефон, вместо этого посмотрела в окно. Пальмы, солнце, сосед, курящий на балконе в халате с тиграми. И это, знаете ли, уже зрелище, достойное «практики осознанности». Потом я записала вопрос: «Что я чувствую сейчас?». Ответ пришёл мгновенно: «Симпатичную пустоту. Как в холодильнике после генеральной уборки. Ничего нет, но зато чисто». Мне это понравилось, потому что раньше в моей голове был не холодильник, а вокзал с поездами, криками, и ещё бабушкой, продающей страхи на развес. Теперь наступила тишина, и пусть я пока не знаю, что туда положу, но точно не старую колбасу из чужих ожиданий.

На третий день я поняла, что никакие практики не работают, если ты в них не веришь. А вот если веришь, то даже мытьё чашки превращается в буддийский ритуал. Сегодня я мыла свою любимую и единственную кружку и думала, что как же приятно вычищать что-то от налёта. Жалко, с мозгом так не получится. Потом решила добавить в свою утреннюю рутину музыку. Подумала поставить себе что-то итальянское, но не оперу, я пока не доросла до того, чтобы слушать трагедии натощак. Выбрала старый джазовый альбом, где саксофон звучал, как будто он в депрессии, но не сдаётся. Я поняла, что впервые наслаждаюсь утром, которое не построено вокруг пользы. Не проснуться – зарядка – вода с лимоном – благодарности – аффирмации – визуализации – инфаркт. А просто: проснуться – помолчать – послушать музыку. Иногда съесть булочку с маслом и без вины. На четвёртый день я заметила, что мне хорошо с собой. Без спецэффектов и страстей, от которых потом три дня выворачивает наизнанку. В этот день я даже без причины накрасилась, просто так, для себя, посмотрела в зеркало и кокетливо сказала:

– Ну, здравствуй.

На улицу я вышла с ощущением, что пахну мятой и покоем. Сосед на балконе с сигаретой в зубах, смотря на меня, кивнул, и я ответила взаимностью. Мы ничего не сказали друг другу, но в этом было всё: он понял, что я пришла в себя, а я поняла, что это и есть главное возвращение.

Кафе называлось Dolce Vita и, надо сказать, назвали его с изрядной долей иронии. Внутри пахло подгоревшим молоком, столики были липкими, а бариста выглядел глубоко разочарованным в жизни. Но солнце било в окна, за ними цвели олеандры, и я решила, что это вполне сойдёт за сладкую жизнь. Заказав капучино и корнетто, слоёную булочку с кремом, я села у окна. С собой у меня был блокнот, ручка и намерение записать что-нибудь гениальное, вроде: когда ты перестаёшь спасать других, ты обнаруживаешь, что давно пора спасти себя. Но вместо этого записала: Булочка вкусная. Сахар – враг, но такой обаятельный. Раньше я бы съела половину выпечки, потом час корила себя за слабоволие и искала в интернете, сколько приседаний надо сделать, чтобы сжечь лишние калории.

После кафе я случайно оказалась на незнакомой улице. Свернула не туда, задумавшись, почему вообще «работа над собой» звучит как наказание, а не как приятная прогулка по душевному саду. Улица была узкой, вымощенной серым камнем, стёртым до блеска поколениями ног. Дома стояли вплотную друг к другу, балконы нависали так низко, что, казалось, протянешь руку и достанешь до развешанного белья. Где-то пела канарейка в клетке, кто-то готовил обед и пахло томатами. На углу я обнаружила магазин. Он был таким незаметным, что можно было пройти мимо сто раз, не увидев его. Простая деревянная дверь цвета выцветшего мха потрескалась от времени и солнца. Над ней висела маленькая медная табличка с гравировкой «Вещи для души». Витрина была крошечной и за ней поместились только свеча в глиняном подсвечнике, раскрытая книга и старая бронзовая статуэтка женщины с поднятыми руками. На стекле белой краской аккуратным почерком было выведено: «Входи. Не бойся».

Я слегка зависла, потому что фраза «вещи для души» звучит как-то подозрительно. Что там? Мягкие тапки? Книга про чакры? Амулеты от сглаза оптом и в розницу? Но меня потянуло внутрь. Дверь со скрипом открылась, и над головой звякнул колокольчик без особой радости. Я вошла и замерла на пороге, потому что внутри было не то, чего я ожидала. Каменные, неровные стены, побелённые известью, но так, что кое-где проступал старый кирпич. На них висели зеркала в резных рамах, потемневшие от времени; гравюры с изображением святых и языческих богинь; венки из сухих трав лаванды, розмарина, шалфея. Пахло корицей, ладаном и древним запахом из другого века, который застрял здесь, между стенами.

Потолок был низким, с деревянными балками, на которых висели связки сушёных цветов, стеклянные подвески, ловцы снов из перьев и ниток. Они покачивались от сквозняка, отбрасывая на стены причудливые тени. Света было мало. Он скупо проникал сюда через маленькое окно витрины. Настоящие восковые свечи горели неровным пламенем, которое вздрагивало и плясало, как живое. Пол был каменным, покрытым старыми персидскими коврами с потёртыми узорами, которые когда-то были яркими.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.