Дьявол из Огайо

Глава 1

Желтовато-коричневый кусочек кукурузных хлопьев выглядел одиноким островком в полупрозрачном море двухпроцентного молока. Наблюдая на экране телефона, как он дрейфует по тарелке, я пыталась понять, почему хлопья не тонут, как бы сильно они не размокали. По крайней мере, я не видела, чтобы они тонули.

Мой телефон плохо умел фотографировать с близкого расстояния, поэтому мне и нужен был новый, настоящий фотоаппарат, но я могла бы увеличить резкость снимка фильтрами – если бы только сумела нормально поймать кадр.

– Никаких телефонов за столом, – напомнила мне моя младшая сестра Даниэль из-за своей тарелки с хлопьями. Ей было одиннадцать лет, и она была очень строгой. Она была права – наша мама не любила, когда мы разговаривали, писали сообщения или фотографировали что-либо во время еды, но эта картинка просто идеально вписывалась в кадр.

ЩЕЛК.

Я бунтовала против мира в мелочах.

«Натюрморт» – так я озаглавила серию снимков. Я собирала, чтобы приложить к заявлению на поступление в Чикагский институт искусств следующим летом по специальности «Цифровая фотография». Я хотела привлечь внимание людей к повседневным моментам, которые мы воспринимаем как должное, чтобы они внимательно всмотрелись в то, что отметают как обыденность.

Дани прищурила глаза. Я не хотела признавать ее победу, но было еще слишком рано, чтобы спорить. Я сунула телефон обратно в карман винтажных вельветовых брюк, которые купила в «Гудвилле»[1], и зыркнула на нее – мол, попробуй только пожаловаться маме.

Дани, решив не продолжать конфликт, снова принялась листать журнал InStyle[2].

– Я приеду, как только смогу. Спасибо, Конни.

Когда мама завершила звонок, на ее лице было странное выражение. Она совершенно не умела скрывать свои чувства. Эту черту она, к сожалению, передала мне.

Когда на твоем лице явственно написано, что именно ты чувствуешь, это очень не кстати, особенно в пятнадцать лет. В прошлом я не раз жестоко расплачивалась за эту особенность, влипая в неловкие ситуации: допустим, я не сумела скрыть на выпускном балу в восьмом классе, как мне горько от того, что у Лукаса О’Доннела уже есть девушка. Или в тот раз, когда у меня на лице большими буквами читалось, что моя соседка Стейси Пикман выглядит ужасно толстой в новых джинсах. Но хуже всего получилось прошлой осенью, когда я стояла возле спортзала со своим лучшим другом Айзеком Кимом и у меня непроизвольно отвисла челюсть: я услышала, как Ларисса Делиберо описывает минет, который она сделала Эрику Манну. В мельчайших подробностях. Ларисса поймала мой ошеломленный взгляд и прокомментировала: «Очевидно, кое-кто никогда не делал минет». Ее свита приспешниц рассмеялась, присоединяясь к ее мнению: «Может быть, тебе стоит посмотреть порно, прежде чем заводить парня. Если у тебя вообще будет парень». Ларисса была права: я никогда не делала минет. Конечно, я целовалась с несколькими мальчиками, но дальше этого не заходило. Я даже не была уверена, что хочу в ближайшее время.

«Джулс, – прошептал тогда Айзек, – тебе нужно контролировать свое лицо».

В тот вечер я начала практиковаться в том, чтобы не демонстрировать на лице все свои чувства. Каждый вечер я стояла перед зеркалом, вспоминая о радостных, грустных, неприятных вещах и при этом стараясь сохранять нейтральное выражение лица. С тех пор у меня это стало получаться лучше. Конечно, все еще неидеально, но по крайней мере не так плохо, как у мамы. Двигаемся маленькими шажками.

– Что случилось? – спросила у мамы моя старшая сестра Хелен, входя на кухню и одновременно набирая сообщение на своем телефоне.

На ней были твидовый пиджак и юбка, на мой взгляд немного не сочетающиеся друг с другом, но, несмотря на это, наряд был ей к лицу. Она унаследовала высокий рост и стройную фигуру моей мамы, поэтому ей шли любые вещи. А еще у нее были прямые рыжевато-каштановые волосы, как у мамы. Я тоже унаследовала этот каштановый цвет волос, как у всех в нашей семье, но, к сожалению, мои волосы никак не могли определиться: то ли им быть прямыми, как у Хелен, то ли виться, как у Дани. Поэтому они представляли собой что-то среднее – беспорядочно пушились и путались, и никакие уходовые средства не могли их укротить.

Не отрывая глаз от телефона, Хелен поставила рюкзак с книгами на кухонный стол, толкнув мою миску с хлопьями так сильно, что молоко едва не выплеснулось мне на рукав.

– Эй! – возмутилась я, но Хелен проигнорировала мое восклицание, смеясь над чем-то, что прочитала на экране телефона.

Хелен всегда умудрялась игнорировать меня – как дома, так и в школе. Она училась в старших классах на твердые «хорошо» и «отлично», считалась умницей, при этом была капитаном команды по хоккею на траве и собрала вокруг себя свиту, как истинная королева.

Я же, просиживая часами над домашним заданием, получала «хорошо», только если мне везло, и практически не участвовала в волейбольных матчах. И хотя я не была совсем уж непопулярной, но и не отличалась высоким статусом в школьных кругах. Конечно, у меня была компания: Айзек, который был отличным лучшим другом, и несколько девочек, с которыми я была знакома по волейбольной команде. В прошлом я пыталась подружиться с другими девушками, но почему-то ничего не получалось: либо я ляпала что-нибудь не то, либо оказывалась слишком молчаливой. Я втайне надеялась, что переход из средней школы в старшую волшебным образом переведет меня на новый уровень.

Скажу заранее: этого не произошло.

В последнее время я пыталась убедить себя: мол, то, что на меня никто не обращает внимания – это хорошо. Это означает, что я могу затеряться в толпе, незаметно делать фотографии и наблюдать за миром, не отрываясь от экрана. Школа – это просто этап, который мне нужно преодолеть. Ничего страшного, если сейчас я не вписываюсь в коллектив. Потом, в колледже, дела у меня наладятся. А позже я стану успешным фотографом в Нью-Йорке или Сан-Франциско, и никто не вспомнит, что в школьные годы всемирно известная фотокорреспондентка Джулс Матис не очень-то вписывалась в общество.

По крайней мере, так я себе говорила.

– Что-то случилось на работе? – Хелен потянулась к френч-прессу с кофе, который мама заварила для папы.

Я хотела бы попробовать постоянно пить кофе: это казалось мне более изысканным, чем газировка или сок, но никак не могла перебороть отвращение к запаху, напоминавшему вонь болотной грязи.

– Ничего не случилось, – чуть нараспев ответила мама, заставив меня улыбнуться.

Я проглотила свои размокшие кукурузные хлопья и посмотрела на Дани, надеясь, что та обратит внимание на явное нежелание мамы говорить правду, но сестренка была слишком поглощена своим глянцевым журналом. Этим летом Дани сильно сбросила вес и увлеклась историями о знаменитостях.

– Что случилось, дорогая?

В распахнутых дверях кухни появился мой отец. Он, конечно же, сразу заметил на мамином лице натянутое выражение «У меня все в порядке».

– Все в порядке, Питер. – Мама улыбнулась, не глядя ему в глаза.

– Вруша, – отозвался он, целуя ее в щеку.

Мама ничего не ответила. Она просто полезла в шкаф за коробкой чая, доказывая тем самым, что отец прав. Мои родители любили друг друга еще со школы и знали один другого лучше, чем самих себя. Я так и не решила, считать ли это истинной любовью или чем-то жутковатым.

– Мне нужно пораньше приехать на работу, – объяснила она, бросая пакетик «Эрл Грея» в свой термос с кипятком. – Ты не мог бы подбросить девочек в школу?

Мама даже не стала просить Хелен отвезти нас, хотя мы с ней ходили в одну и ту же старшую школу, а средняя школа Даниэль находилась прямо через дорогу.

– Конечно, – ответил папа и потянулся за френч-прессом, не успев понять, что он почти пуст. – Куда делся весь мой кофе?

ДЗИНЬ!

Звякнул телефон Хелен. Вероятно, ее парень, Лэндон, написал ей, что ждет ее на улице, чтобы отвезти в школу.

– Спасибо, папочка! – хмыкнула Хелен и с самодовольной улыбкой выскочила за дверь – ее совершенство ничто не могло нарушить.

Мама закрыла крышкой свой термос и вместо того, чтобы съесть яичницу, принялась запихивать в сумку свои рабочие папки.

– На ужин будет пицца, годится?

– Я лучше просто поем салата, – возразила Дани, глядя на неимоверно худую модель в своем модном журнале.

– Даниэль, ты вполне можешь съесть кусочек пиццы, – поощрила ее мама. Мама была психиатром и скрытно руководила поведением Дани в процессе похудения. Я думаю, мама повидала немало примеров расстройства пищевого поведения в больнице, где работала.

– Хорошо, – согласилась Дани. – С пепперони.

– Только без грибов, – попросила я. Их текстура вызывала у меня отвращение.

– Будет сделано, – заверила меня мама, вылетая из кухни. – Всем хорошего дня!

Она забыла свой термос с чаем. Это не было похоже на маму – уходить в такой спешке. Видимо, в этом звонке с работы было что-то ужасно важное.

– Можно, мы еще раз прорепетируем мой танец для выступления? – спросила Дани у папы.

– Я не хочу, чтобы вы с Джулс опоздали в школу, милая, – возразил он.

– Ну пожа-а-алуйста! Ты так хорошо играешь на пиани-и-ино! – захныкала она. – Это займет две секу-у-унды.

При желании Дани могла даже выклянчить денег у бездомного нищего.

– Хорошо. Но только один раз, – уступил отец, выходя вслед за ней.

Я осталась одна на кухне. Так часто бывало в моей семье: общие события обходили меня стороной и я оказывалась за бортом.

Под бодрые звуки мелодии Defying Gravity из мюзикла «Злая»[3] я поэкспериментировала с фильтрами на сделанной за завтраком фотографии, а потом выложила ее в Инстаграм[4]. Мне нравилось публиковать снимки, под которыми таилась некая история: забытая варежка на детской площадке, пара, держащаяся за руки, ребенок, уставившийся на отдел с печеньем в супермаркете. Мне нравилось, что фотографии позволяют выразить что-нибудь без слов.

Я озаглавила фотографию #unsinkable, добавив #julespix #(its)stilllife #picoftheday[5], и опубликовала ее.

Тут же всплыл первый лайк, и я почувствовала трепет в животе.

Кто-то заметил меня.

Я проверила, кто лайкнул мою фотографию.

ig: futurejustice[6]

У меня вытянулось лицо. Это был Айзек. Хотя я и оценила лайк, но, зная, что его поставил он, я не чувствовала себя особенной, и ощущение того, что меня могут заметить, куда-то пропало. В одно мгновение я снова сделалась обыкновенной.

Глава 2

Худая девушка лежала на больничной койке без сознания, и сон ее нельзя было назвать спокойным. Ее тощая грудь вздымалась в коротких, рваных вдохах, когда организм, находящийся под действием снотворных препаратов, пытался получить побольше кислорода.

Это была долгая ночь для девушки – бригада скорой помощи, врачи приемного покоя, дежурные врачи. Она попала в травматологическое отделение, где персонал старался остановить кровотечение из ран на ее спине. Туда же прибыла и полиция, пытавшаяся выяснить все подробности происшествия, но девушка была настолько измучена, что не могла говорить, а когда полицейские пробили ее описание по базе данных пропавших людей, то ничего не нашли. Они надеялись, что социальный работник из Службы защиты детей[7] сможет получить больше сведений.

А сведения были нужны.

На запястьях, лодыжках и задней поверхности шеи девочки были видны следы от веревок, свидетельствующие о том, что ее удерживали насильно. Но еще большее беспокойство вызывали многочисленные синяки по всему телу. Фиолетовые и синие кровоподтеки покрывали ее кожу причудливым узором, похожим на обозначение движения волн атмосферного давления на карте осадков.

Во время утренней смены дежурств по больнице поползли перешептывания: кем была эта странная девушка, которую нашли на обочине дороги с вырезанным на спине знаком Сатаны, и главное, что с ней случилось?

Девушка с трудом выдохнула, ее грудная клетка опала, больничный матрас едва заметно приминался под небольшой тяжестью ее тела.

– Как дела, милая?

Конни – опытная медсестра, неизменно переживавшая за своих пациентов, – вошла в палату, утомленная бессонной ночью. Хотя она должна была покинуть больницу несколько часов назад после ночного дежурства, она поменялась сменами с коллегой, чтобы быть рядом с новой пациенткой и убедиться, что с ней все в порядке. Девушка не шевелилась.

Подойдя к кровати, Конни проверила карточку пациентки и отрегулировала капельницу с антибиотиками. Несмотря на то что черные волосы девушки были покрыты грязью, даже в свете больничных люминесцентных ламп был заметен их блеск – как у воронова пера. Молочно-белая кожа была аккуратно обтерта влажными салфетками, хотя на щеках все еще виднелось несколько пятнышек грязи.

Конни, коренастая и крепкая, подалась вперед и склонилась над спящей девушкой, чтобы рассмотреть ее спину. Несмотря на белоснежные бинты, которыми были перевязаны раны девушки, кровь просочилась сквозь ткань повязок и теперь окрашивала тонкую больничную рубашку.

Придется сменить повязку после того, как будут проверены жизненные показатели.

Конни положила руку в перчатке на плечо девушки. Веки девушки дрогнули, затем она медленно открыла глаза.

– Откроешь рот? – Конни поднесла термометр к губам пациентки, чтобы проверить температуру. – Нужно убедиться, что у тебя нет жара. Инфекция тебе сейчас совершенно ни к чему, – пояснила Конни и проверила термометр. – Идеальная температура – ровно тридцать семь градусов. Хорошо, девочка моя. Ты голодна, милая?

Девушка взглянула на Конни сквозь густые ресницы. Обессиленная снотворным, она покачала тяжелой головой – нет. Потом снова опустила голову на подушку, ее глаза закрылись.

Конни решила не возражать и позволить девушке уснуть.

– Я здесь, Конни! Приехала так быстро, как только смогла. – В дверь вбежала доктор Сюзанна Матис, натягивая белый больничный халат. – Это…

Взгляд Сюзанны упал на спящую девушку. По мере того как доктор разглядывала окровавленную рубашку, хрупкое тело, синяки, выражение ее лица становилось все мрачнее.

– Она примерно ровесница Джулии, верно? – спросила Конни у Сюзанны.

Сюзанна кивнула, но лицо доктора сделалось бледным при одной мысли о том, что ее дочь Джулс можно хоть в чем-то сравнить с этой израненной девочкой.

– Показатели стабильны? – осведомилась Сюзанна, делая шаг к кровати.

– Да, но она почти все время провела в медикаментозном сне. Бедняжке пришлось многое пережить.

Сюзанна просмотрела карту пациентки.

– Мы знаем ее настоящее имя?

– Она поступила без документов, так что пока мы не узнаем больше, придется называть ее кодовым именем «Лорен Травма».

– Полиция не смогла выяснить больше ничего?

В редких случаях кто-то прибывал без каких-либо документов, удостоверяющих личность.

Конни покачала головой.

– Пока нет. Полная загадка.

– Как ее спина? – поинтересовалась Сюзанна, обратив внимание на пропитанные кровью бинты.

– Она… – начала было Конни, но не знала, как продолжить. – Я никогда не видела ничего подобного.

Грудь девушки поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Обе женщины наблюдали за пациенткой, завороженные ее загадочным появлением и явно тяжелым прошлым.

– Она похожа на поверженного ангела, – вздохнула Конни.

Сюзанна наконец отвела взгляд.

– Я пойду выпью чаю. Вызовете меня, когда она проснется?

Конни кивнула.

– Обязательно.

Сюзанна еще раз взглянула на лицо спящей пациентки и заметила, как подрагивают ее веки. Какие же кошмары видели эти глаза?

Глава 3

Ломкие осенние листья хрустели под моими оксфордами[8], купленными в секонд-хэнде. Они были несколько более строгими, чем кеды-конверсы, которые я носила в прошлом году. Я купила эти туфли, чтобы моя обувь соответствовала винтажному стилю, в котором я недавно стала одеваться. Каблуки мерно цокали по асфальту.

Направляясь по пешеходной дорожке в сторону школы, я мысленно готовилась к утру понедельника. Все будут рассказывать о том, как весело провели выходные: на какие вечеринки ходили, кто напился, кто с кем переспал. В пятницу вечером я вместе с Айзеком смотрела британские комедии Нетфликса – это было единственное, что нравилось нам обоим. Он был большим любителем документального кино, а я недавно увлеклась ретро-фильмами. Было в них что-то такое, что меня умиротворяло. В субботу вечером я тоже осталась дома, якобы для того, чтобы посидеть с Дани, пока мои родители гуляют вместе. Но на самом деле – чтобы пересмотреть «Касабланку»[9].

– Никуда от тебя не деться, – послышался голос из желтого школьного автобуса. Айзек смотрел на меня сквозь прямоугольную щель приоткрытого окна.

– Да ладно тебе, Рапунцель, – отозвалась я. Айзек смахнул с глаз черные волосы, доходившие до самого подбородка. Ему вечно требовалась стрижка.

– Ну и пусть, я и дальше буду проводить с тобой почти все свободное время, – согласился он, спрыгивая с высокой подножки автобуса.

– А с кем еще ты можешь проводить время? – фыркнула я, поправляя лямки нового желтовато-коричневого рюкзака, который мама купила мне на прошлой неделе на распродаже в честь Дня Труда. Мне нравилась латунная застежка и толстая строчка, но ремешки из искусственной кожи уже начали истираться. Не зря его продавали со скидкой.

– А с кем еще могла бы тусоваться ты? – парировал Айзек. Справедливо.

Когда мы с Айзеком свернули на окаймленную газонами дорожку, ведущую к двухэтажному зданию из красного кирпича, то придерживались одного темпа ходьбы. Мы были закадычными друзьями с третьего класса – с того момента, как он переехал из Аляски в Огайо к своей тете. Я никогда не задавала лишних вопросов о причинах этого переезда, но, похоже, события, произошедшие с Айзеком в первые годы его жизни, помогали ему найти себе место повсюду, куда бы он ни приехал.

– Правда или ложь, – начал Айзек. – В Соединенных Штатах кампании в поддержку кандидатов на государственные должности должны финансироваться исключительно из государственных средств.

– Погоди, у нас что, будет тест?

– Неправильный ответ. Это тема следующей моей дискуссии. – Айзек увлекался ораторским искусством и дебатами, участвуя в командных соревнованиях со средней школы.

– Нужно ли спрашивать, на чьей стороне ты выступаешь? – Айзек всегда боролся за интересы обездоленных. Он был вечным «человеком из народа».

– Кампании должны вестись честно и справедливо, с обеих сторон должно набираться одинаковое количество агитаторов. Если одна сторона получает неограниченное частное финансирование, а другая – нет, это отнюдь не беспристрастный процесс отбора. Кроме того, количество расходуемых средств просто абсурдно. Почему бы не использовать эти деньги с большей пользой? Например, на инфраструктуру или общественные нужды?

– Звучит как хороший аргумент, – согласилась я с ним.

– Я буду бороться с Викторией Лю, которая решительно выступает за корпоративное финансирование. Ага, как будто никто не понимает, что Citizens United[10] – полная чушь, – хмыкнул он. – Ее отец – активный противник профсоюзов, что в данном случае, конечно, кощунство, но тем не менее понятно, что она займет именно такую позицию. Жесть, да? И я знаю, что она будет пытаться жестко играть со мной: она все еще злится после того, как я надрал ей задницу на региональных соревнованиях.

– Вы, ребята, в одной команде. Сейчас только сентябрь, у тебя есть целый год, чтобы разобраться с ее позицией.

– Я все равно выступаю в разы лучше, – ухмыльнулся он, не скрывая свое большое самомнение, а потом добавил: – И не подумай, будто я соперничаю с ней только потому, что мы оба азиаты.

Я улыбнулась.

– Я думаю, что ты справишься.

– Я знаю, что справлюсь, – ответил он с неироничной уверенностью. – Тебе следовало бы присоединиться к нашей команде, Джулс.

– Да, конечно, ты же знаешь, как я люблю выступать на публике, – парировала я.

– Тебе нужно набрать больше внешкольных активностей.

– Я все еще жду ответа из «Регала».

Я все-таки убедила себя в необходимости подать заявку на участие в съемках для нашей еженедельной школьной газеты. Правда, в штате уже был отличный фотограф – старшеклассница Рэйчел Робидо, так что вряд ли им нужен был кто-то новый. Но, следуя примеру Холли Голайтли из фильма «Завтрак у Тиффани»[11], я решила попробовать себя в новом качестве.

Я действительно хотела стать фотожурналисткой. Но, если быть до конца откровенной, у меня, возможно, была и вторая причина, по которой я хотела работать в газете. И эта вторая причина, возможно, звалась Себастьян Джонс.

Себастьян – ученик второго года старшей школы – появился прошлой осенью. Он переехал сюда из Филадельфии и сразу же проявил себя, набрав самый высокий средний балл в нашем классе. Он даже написал статью об этом в «Ремингем Регал» и потом быстро стал одним из ведущих журналистов, а в конце учебного года его и вовсе назначили главным редактором – самым юным за всю историю школы.

В прошлом году мы оказались напарниками по лабораторной работе на уроках естествознания. С ним было очень легко общаться, и это успокаивало мои нервы. Когда мы готовили наш итоговый проект по движению тектонических плит, Себастьян признался мне, что планирует реорганизовать школьную газету и привлечь в нее новых людей. Насколько я знала, они еще не открыли ни одной вакансии, поэтому я ждала, затаив дыхание.

– Они будут идиотами, если не возьмут тебя, – заметил Айзек. – Ты так же хорошо умеешь фотографировать, как Рэйчел Робидо, если не лучше.

– Возможно, ты немного предвзят, – улыбнулась я. В глубине души мне нравилось, что вера Айзека в меня так же сильна, как и его вера в себя.

– О! – воскликнул Айзек. – В эти выходные будет показ документального фильма об американском государстве массовой слежки. Мы идем туда.

– Только если ты пойдешь со мной на двойной сеанс работ Дэвида Лина[12] в «Индепендент». Крутят «Лоуренса Аравийского»[13] и «Доктора Живаго»[14] на семидесятимиллиметровой пленке.

– А они черно-белые? – скривился Айзек.

– Тебе же понравились фильмы Хичкока[15], – возразила я.

– Потому что они были жуткими.

– Это классика. И в цвете.

– Хорошо, если только ты купишь мне попкорн и напиток, – согласился он. – Договорились?

Но я уже перестала слушать. Среди толпы студентов я заметила что-то… ладно, кого-то. Себастьян стоял на пандусе у бокового входа, просматривая свой телефон. Офис газеты находился рядом с боковыми дверьми, и хотя обычно там сидели на перилах и курили ребята-готы, на пандусе также часто можно было увидеть сотрудников «Регала». Я общалась с Себастьяном несколько раз после начала учебного года, и мы обсуждали наши летние дела: он уезжал в журналистский лагерь, как интересный человек, а я работала спасателем в местном бассейне, как человек скучный. Но у меня до сих пор перехватывало дыхание, когда я видела его.