Золотые пузырьки. Часть 1

Глава 1. Золотая пыльца октября

Октябрь в нашем городе – это не время года, это диагноз. Он пробирается под кожу не холодом, а какой-то всепроникающей, серой усталостью, которая сочится из низких туч и липнет к асфальту вместе с первой, ещё робкой грязью. Рабочий день закончился не точкой, а многоточием, растворившись в бесконечном мельтешении цифр и писем, оставив после себя только гулкую пустоту в голове и ноющую тяжесть в плечах.

Я вышла из офисного здания, и вечерний воздух, пахнущий прелой листвой и выхлопными газами, наконец-то коснулся лица. В офисе было душно, вечно гудел кондиционер, и воздух там был сухой, как вата, а здесь, на улице, он был влажным, густым, почти осязаемым. Я – Лиза, и это мой обычный вечер, мой обычный путь сквозь спальный район, зажатый в тисках одинаковых пятиэтажек. Я невольно взглянула на своё отражение в тёмной витрине закрытого ларька. Из стекла на меня смотрела усталая брюнетка с острыми, чётко очерченными скулами и нелепо вздёрнутым, словно в вечном удивлении, курносым носом. Карие глаза казались почти чёрными в сумеречном свете, глубокими колодцами, в которых плескалась накопленная за день усталость. Худое телосложение, которое некоторые называли «изящным», сейчас ощущалось просто уязвимым перед промозглым ветром. Под ногами хлюпала каша из мокрых листьев – клены сдавались без боя, роняя свои ладони на тротуары. Я поправила воротник пальто и пошла дальше.

Путь мой лежал в продуктовый магазин у дома. Не из тех огромных гипермаркетов, где можно заблудиться на полдня, а из маленьких, «семейных», где каждый продавец тебя знает в лицо, а лампы гудят низко и как-то по-домашнему уютно. Это был ритуал, маленький островок предсказуемости в море жизненного хаоса. Толкнув пластиковую дверь, я нырнула в царство резкого электрического света и смешанного запаха свежей выпечки, влажных овощей и бытовой химии. В магазине было пусто, только где-то в отделе молочки тихо гудел холодильник. Я взяла плетеную корзину, ручка которой привычно скрипнула под тяжестью моей усталости, и медленно двинулась вдоль прилавков.

Сначала – овощной ряд. Я выбрала пару упругих огурцов в пупырышках, которые пахли свежестью и летом, и три крепких помидора, красных, с глянцевым блеском. К ним в компанию отправились два болгарских перца, гладких и блестящих, будто лакированные. Лёгкий ужин – это всё, на что у меня были силы. Дальше – фрукты. Яблоки, крепкие, жёлтые, с едва заметным румянцем, пахли осенним садом, и я бросила в корзину штук шесть. Потом я скользнула взглядом по полкам с хлебом. Мой любимый, кирпичик «Дарницкого» с хрустящей, поджаристой корочкой, которая так вкусно трещит в тостере, лег в корзину тёплым и надёжным грузом. Затем, почти на автомате, рука потянулась к охлаждённой полке, где ровными рядами стояли они – баночки «Даниссимо» с их кремовой, воздушной текстурой и соблазнительным рисунком на крышке. Вишнёвый. Мой якорь в мире маленьких радостей. И, наконец, самое важное: пакет с сухим кормом для Тимки, с нарисованным на упаковке нахальным британцем, смотревшим на мир с королевским презрением. Мой домашний тиран не простил бы, если бы я забыла о его ужине.

Корзина ощутимо потяжелела. Я направилась к единственной работающей кассе. Звук сканера, этот ритмичный, монотонный писк, всегда действовал на меня усыпляюще. Писк – помидоры. Писк – огурцы. Писк – перец. Я механически выкладывала продукты на ленту, даже не глядя на кассира, погружённая в своё бесконечное внутреннее кино, где режиссёром была усталость. Писк – хлеб. Писк – корм. Писк – «Даниссимо». Я подняла голову, чтобы сказать «пакет не нужен», и осеклась. За кассой сидел парень. Не тот вечно хмурый дядька или скучающая тётенька, а новый кассир. И он улыбался. Не дежурной, резиновой улыбкой «для клиента», а как-то открыто и вежливо, словно ему действительно было приятно меня видеть. Улыбка отразилась в его глазах, смягчив черты лица. «С вас четыреста тридцать два рубля», – сказал он, и голос у него оказался приятный, спокойный. Эта простая, человеческая вежливость, этот мимолётный лучик тепла пробили брешь в моей защитной броне усталости. Я неловко улыбнулась в ответ, чувствуя себя немного растерянной, расплатилась картой, услышала короткое «Спасибо, до свидания», собрала пакеты в охапку и вышла обратно в промозглую осень.

До дома было рукой подать. Я живу на третьем этаже обычной пятиэтажки в спальном районе. Подъезд встретил знакомым запахом сырой штукатурки, пыли и чьих-то сигарет. Лифта в таких домах, конечно, не предусмотрено, поэтому каждый шаг по стёртым бетонным ступеням давался с трудом. Пакеты оттягивали руки, ключ в замке пришлось поворачивать с усилием, плечом толкая старую, рассохшуюся дверь. Едва я переступила порог, как меня оглушило громким, требовательным «Мяу!», в котором отчётливо слышалось: «Ну наконец-то! Где ты шлялась? Меня здесь не кормят, не гладят, и вообще, я умираю от голода с того самого момента, как ты ушла».

Тимка, мой годовалый серый британский кот с глазами цвета расплавленного янтаря, вился у моих ног, путаясь в полах пальто и изо всех сил изображая самое голодное и несчастное существо на планете. «Иду, иду, мой маленький иждивенец», – пробормотала я, скидывая туфли. Я прошлёпала босыми ногами на холодную кухню, бросила пакеты на стол и первым делом открыла заветную пачку с кормом. Аромат курицы и каких-то злаков заполнил кухню. Тимка, услышав шорох насыпаемых гранул, издал короткое, урчащее «Муррр-мя», в котором было всё: и благодарность, и признание моего существования, и лёгкое недовольство скоростью обслуживания. Как только корм оказался в миске, он набросился на него с сосредоточенностью голодного охотника, забыв о моём существовании.

Оставив его на растерзание ужину, я, наконец, добралась до ванной. Горячая вода была сродни священнодействию. Я стояла под тугими, почти обжигающими струями, чувствуя, как с моих плеч, спины, ног стекает не просто вода, а вся накопившаяся за день свинцовая усталость. Пар окутывал всё вокруг плотным облаком. И в этом облаке, в этом состоянии полудрёмы и расслабленности, из ниоткуда всплыло воспоминание. Тот кассир. Его улыбка. Просто вежливый человек, ничего особенного. Но почему-то это маленькое, необязательное проявление доброты вспомнилось сейчас, в тепле и одиночестве ванной. Какая глупость, подумала я. И тут же из-за матовой стеклянной двери донёсся требовательный скрежет когтей. «Мя-а-ау», – донесся полный трагизма голос Тимки, который явно был оскорблён тем фактом, что вода льётся где-то без его кошачьего контроля. Скрежет повторился, настойчивый и громкий.

– Иду, Тим, иду! – крикнула я, поспешно домываясь и выключая воду.

Выйдя из душа, закутанная в мягкий махровый халат, пахнущая гелем с ароматом кокоса, я почувствовала лёгкость, граничащую с полным опустошением. Для лёгкого ужина много сил не надо. Я порезала огурцы, помидоры и перец, добавила немного зелени, сбрызнула оливковым маслом. Получился простой, яркий салат – витаминная бомба в серости октября. Я устроилась на маленькой кухне, Тимка, насытившись и умывшись, запрыгнул на соседний стул и теперь щурился, поджав под себя лапы. В квартире было тихо, только холодильник гудел.

Салат был съеден наполовину, когда я потянулась к смартфону. Сначала, как всегда, по привычному, почти бессознательному маршруту, я открыла рабочий мессенджер. Нашла чат с Артёмом. Артём... Он работал в смежном отделе, и его редкие сообщения, его ирония и лёгкая манера общения всегда поднимали мне настроение. Он мне нравился, это было моей тайной, тщательно оберегаемой даже от самой себя. Вдруг он что-то написал? Вдруг вспомнил обо мне? Сердце пропустило глупый, робкий удар. Но чат был глух. Там всё так же висела наша последняя, сухая переписка с мая, закончившаяся его коротким «Ок». Я смотрела на это «Ок», и оно казалось мне монументом моей нерешительности. С грустной усмешкой я вышла из мессенджера.

Чтобы заглушить это липкое, тоскливое чувство, я переключилась на ленту видеороликов. Яркие, кричащие, сменяющие друг друга кадры затянули меня. Знаменитости на красных дорожках, знакомые из отпуска, чей-то умилительный лабрадор... И вдруг – смешное видео. Огромный, пушистый кот, чем-то похожий на Тимку, но более рыхлый, пытался запрыгнуть на шкаф. Он долго целился, вилял задом, и в решающий момент, когда прыжок должен был стать триумфом, он банально промахнулся, ударился головой о дверцу и с оглушительным грохотом рухнул на пол, приняв максимально нелепую позу. Я фыркнула, а потом и вовсе рассмеялась в голос, представив на его месте своего грациозного Тимку. Смех вышел каким-то надтреснутым, будто я разучилась смеяться. Тимка на соседнем стуле дёрнул ухом, неодобрительно на меня покосившись.

И в этот момент, когда мой собственный смех ещё звенел в тишине, я услышала шорох. Тихий, шуршащий звук доносился из коридора. Словно мышь скреблась, или, может, бумага шуршит. Я скосила взгляд на Тимку. Кот сидел на стуле в позе сфинкса и смотрел прямо на меня. Шерсть на его загривке вдруг вздыбилась. «Тим, это не ты?» – шёпотом спросила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Кот даже ухом не повёл.

Шорох не прекращался. Он был монотонным, каким-то живым. В моей квартире, где я живу одна, посторонние звуки – это нонсенс. Это нарушение всех законов моего маленького, контролируемого мира. Замешательство сменилось тревогой. Я отложила телефон, чувствуя, как гулко забилось сердце. Надо проверить. Просто пойти и проверить. Я поднялась со стула, стараясь не шуметь, и на ватных ногах пошла в тёмный коридор. Тимка с неожиданной прытью спрыгнул со стула и потрусил за мной, словно охранник.

В коридоре было темно, свет из кухни падал лишь на порог, выхватывая кусок старого паркета. Я вошла в эту полутьму и замерла. От пола, прямо сквозь доски, поднимались маленькие светящиеся сферы. Золотые пузырьки. Они были похожи на мыльные, только светились изнутри тёплым, живым, переливающимся светом. Их были десятки, они медленно поднимались вверх, сталкиваясь, кружась в медленном, безмолвном танце, и в их свете тёмный коридор преобразился, став похожим на дно волшебного колодца, наполненного звёздной пылью. Время остановилось. Я не могла вздохнуть, не могла пошевелиться, заворожённая этой нереальной, пугающей и притягательной красотой. Мозг отказывался интерпретировать входящий сигнал, выдавая лишь паническое: «Этого не может быть».

И тут в моей голове, в самом её центре, раздался голос. Он не был мужским или женским, он не имел тембра. Он был тихим, ясным и, казалось, звучал изнутри моей же черепной коробки, обходя барабанные перепонки. «Дотронься». Одно лишь слово, произнесённое с убедительной и спокойной интонацией.

Я вздрогнула всем телом, как от удара током, и инстинктивно отшатнулась, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Я сошла с ума. Точно. Вот так это и происходит. Не громко и пафосно, а тихо, в конце обычного рабочего дня, среди пакетов с йогуртом и кошачьего корма. Мысль была трезвой и оттого ещё более пугающей. Мне нужно доказательство. Нужно зафиксировать это. Я, трясущимися руками, как за спасательный круг, схватилась за телефон. Включила камеру, навела объектив на танцующие в воздухе золотые сферы.

Экран был чёрным. Только тёмный прямоугольник коридора. Ни единой искорки, ни одного золотого блика. Я нажимала на спуск, делая снимок за снимком, снимала видео. Ничего. Абсолютно ничего. Только моё собственное искажённое ужасом лицо на секунду вспыхнуло на экране. Пузырьки были передо мной, я видела их собственными глазами, но для камеры они не существовали. Шок – это слишком мягкое слово. Моя картина мира, та самая, что держалась на эмпирическом опыте и законах физики, дала трещину. «Галлюцинации, – пронеслось в голове. – Визуальные и слуховые. Шизофрения или опухоль. Надо срочно искать в интернете».

Я резко развернулась, буквально убегая от этого золотого чуда в свою комнату. Тимка с громким, возмущённым мявом метнулся из-под моих ног. Я захлопнула за собой дверь, словно это могло защитить меня от видений, и рухнула на кровать, всё ещё сжимая в руке телефон. Стылый свет уличного фонаря просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Дрожащие пальцы забегали по виртуальной клавиатуре: «вижу то чего нет на самом деле диагноз», «слышу голоса в голове причины», «галлюцинации после стресса». Я погрузилась в бездну медицинских форумов и сайтов, читая симптом за симптомом. Шизофрения, острое психотическое расстройство, опухоль головного мозга... Диагнозы были один страшнее другого. Каждое прочитанное слово ложилось свинцовой плитой на грудь. Я читала о бредовых состояниях, о нарушении восприятия реальности, и с ужасом примеряла это всё на себя. «Золотые пузырьки, которые никто не видит, – бормотала я, – классика жанра». Глаза слипались от усталости, строчки плыли, телефон падал на подушку, я снова его поднимала. Эта битва с информацией, попытка рационально объяснить иррациональное, истощила последние силы. Незаметно для себя, в обнимку с телефоном, я провалилась в тяжёлый, липкий сон без сновидений.

Сон не шёл. Вернее, он был, но какой-то ненастоящий. Я снова стояла в коридоре, и пузырьки кружили вокруг меня, но теперь их были не десятки, а сотни, тысячи. Золотая метель закручивалась в спираль, затягивая меня в воронку. И снова этот голос, настойчивый и многократно усиленный: «ДОТРОНЬСЯ». И во сне, где нет логики и есть только чистое чувствование, я не испугалась. Я протянула руку, и как только кончики пальцев коснулись одного из них, меня закрутило, подхватило и понесло с чудовищной скоростью сквозь золотой вихрь. Это было падение в бесконечность, в котором не было ни верха, ни низа, только животный, всепоглощающий страх.

Я проснулась в холодном поту, резко сев на кровати. Сердце выбивало барабанную дробь, дыхание было сорванным. Я машинально включила ночник, ища спасения в тусклом, жёлтом свете лампочки. Сон отступал, но ощущение ужаса осталось. Я подтянула колени к груди, пытаясь успокоиться, убедить себя, что это был просто ночной кошмар, порождённый переживаниями.

Но, опустив взгляд, я увидела их снова. У самого изножья кровати, прямо в воздухе, в свете ночника, колыхались несколько крошечных, золотых пузырьков. Они были реальны. Ярче, чем прежде.

И внутренний голос, теперь уже не тихий и спокойный, а настойчивый, пульсирующий в такт биению моего сердца, прошелестел:

«Дотронься».

«Дотронься».

Я смотрела на них, чувствуя, как по щекам катятся слёзы – не то от страха, не то от бессилия перед чем-то непостижимым. Я больше не могла бороться. Вся моя рациональность, весь мой скепсис, все прочитанные статьи о диагнозах – всё это рухнуло, разбилось вдребезги об это золотое сияние. Это не было болезнью. Это было что-то другое. Что-то, что пришло именно ко мне. Вселенная, судьба или безумие – какая теперь разница? Любопытство, самое древнее и самое опасное из чувств, пересилило парализующий страх.

Замерев в нерешительности, чувствуя, как внутри меня борются ужас и лихорадочное, неземное возбуждение, я медленно, словно во сне, протянула руку. Моя ладонь была открыта, пальцы дрожали. Я затаила дыхание, когда кончик моего указательного пальца приблизился к самому яркому, пульсирующему пузырьку, который будто бы сам плыл ко мне навстречу. Оставался какой-то миллиметр. Я закрыла глаза.

Глава 2. Цвета безмолвия

В моей голове, перекрывая даже грохот сердца, билась одна-единственная мысль: «Хватит. Хватит бояться. Просто сделай это». Решимость, рождённая не храбростью, а абсолютным, выматывающим истощением, толкнула мою руку вперёд. Я преодолела последний, микроскопический рубеж между реальностью и невозможным. Мой указательный палец коснулся самого яркого, самого настойчиво пульсирующего золотого пузырька.

На одно бесконечное мгновение мир замер.

Я ожидала взрыва. Я ожидала ослепительной вспышки, которая выжжет сетчатку, острой боли, раздирающей тело изнутри, оглушительного грома – чего угодно, что соответствовало бы масштабу происходящего. В глубине души я даже приготовилась к тому, что сейчас меня разорвёт на части или, наоборот, сплющит в лепёшку неведомой силой. Я зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули оранжевые круги.

Вместо этого раздался щелчок.

Тихий, сухой, внутренний – такой звук, какой издают старые лампочки, перегорая в последний раз перед тем, как навсегда погрузить комнату в темноту. Звук был не в комнате, не снаружи, а где-то глубоко внутри моей собственной головы, будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем у меня в мозгу. Короткий и окончательный, как поставленная точка в конце длинного, запутанного предложения.

И всё. Ничего не изменилось. Точнее, изменилось всё – но не так, как я ожидала. Я всё так же сидела на постели с вытянутой рукой, в той же нелепой, застывшей позе, в том же чудовищном напряжении, чувствуя, как затекли мышцы плеч и шеи. Я медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть что-то невидимое, опустила руку и положила её на колено.

Пузырьки исчезли. Просто растворились в воздухе, будто их и не было. Будто они были всего лишь игрой света, бликами на стекле, мимолётной оптической иллюзией, на которую мой переутомлённый мозг решил меня разыграть. Но я-то знала – они были. Я чувствовала их тепло на кончиках пальцев, видела их переливы, слышала тот тихий, почти музыкальный шорох, с которым они кружились в воздухе.

Дыхание постепенно выравнивалось, возвращаясь к нормальному ритму. Сердце, которое ещё секунду назад готово было выпрыгнуть из груди, перестало биться где-то в горле и вернулось на своё законное место, успокаиваясь и замедляя бешеный галоп. Я сидела на кровати, медленно приходя в себя, и рассеянно, почти бессознательно скользила взглядом по комнате. По самой обычной, моей комнате, в которой я прожила уже несколько лет, где каждый угол был знаком до мельчайшей пылинки.

И тут я замерла снова.

Моё постельное бельё. Оно было бежевым. Спокойный, нейтральный, уютный бежевый цвет, который я выбирала месяц назад, потому что он «успокаивает и способствует здоровому сну». Теперь оно было ярко-жёлтым. Не просто жёлтым, а ядовито-канареечным, режущим глаз, как неестественный свет дешёвой неоновой вывески. Я провела по ткани ладонью – она была той же на ощупь, тем же мягким сатином. Но цвет изменился.

В висках застучало. Я резко повернула голову. Ночник. Мой старый, верный ночник в форме гриба, купленный ещё в студенчестве, который всегда горел уютным, приглушённым красным светом, создавая в спальне атмосферу фотолаборатории, теперь светил ровным, спокойным зелёным. Травянисто-зелёным, как молодая листва, просвеченная солнцем. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и чувствовала, как паника, только что отпустившая меня, возвращается с утроенной силой. Это не было похоже на галлюцинации, которые я изучала несколько часов назад. Галлюцинации не бывают такими… стабильными. Такими предметными. Такими детальными в своей неправильности.

Паника, которая только что начала отпускать меня, возвращалась с утроенной силой, накрывая липкой, душной волной. Я чувствовала, как по спине стекает холодный пот, как волосы на затылке встают дыбом. Это не было похоже на галлюцинации, которые я несколько часов подряд изучала на медицинских форумах, вживаясь в чужие истории о шизофрении и опухолях мозга. Галлюцинации не бывают такими… стабильными. Такими предметными. Такими упорядоченными в своей неправильности. Если у тебя галлюцинации, ты не можешь потрогать их рукой и ощутить фактуру ткани. Ты не можешь подойти к ночнику и проверить – да, он светит зелёным, это не игра воображения.

Я оглядела комнату, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то привычное. Стены? Вроде бы те же бледно-персиковые обои. Но этот оттенок… он казался теперь глубже, насыщеннее, словно кто-то невидимый выкрутил настройку цветности в моём восприятии мира на максимум. Замешательство – это слишком мягкое слово для того, что я испытывала. Мой мир, моя надёжная, предсказуемая квартира-крепость, вдруг стала чужой, декорацией к пьесе, сценарий которой я не читала.

Я сделала несколько шагов по комнате, трогая вещи – книжный корешок, край шторы, спинку стула. Всё было на месте. Всё было настоящим. Но цвета… цвета лгали.

И в эту звенящую, вязкую тишину, наполненную моим сбивчивым дыханием, ворвался звук – резкий, требовательный звонок в дверь.

Я подпрыгнула на кровати. Звонок был механический, дребезжащий, тот самый звук, который я слышала сотни раз, когда приходили с доставкой или соседка за солью. Но сейчас, в два часа ночи (или сколько там было времени в этом новом, жёлто-зелёном мире?), он прозвучал как набат. Я замерла, боясь даже дышать. Может, показалось? Звонок повторился. Длинный, настойчивый.

Первым, почти рефлекторным движением, я обернулась в поисках единственного живого существа, которое всегда было моим молчаливым союзником. – Тимка, – позвала я шёпотом. – Тим, ты слышишь?

Тишина. Такая глубокая, ватная тишина, какой не бывает в квартире с котом. Тимка, мой пушистый будильник, мой мохнатый ответчик, который на любой мой зов, даже самый тихий, всегда отзывался коротким, вопросительным «Мррр?» или стуком лап по полу, сейчас молчал. Я позвала ещё раз, громче. Ничего. Только дребезжащая трель звонка прорезала воздух в третий раз.

Страх сковал меня ледяными пальцами. Но и любопытство – острое, почти болезненное – тоже давало о себе знать. Я не могла прятаться вечно. Если это безумие, оно уже поглотило меня. Если это что-то иное… нужно было узнать. Я спустила ноги с кровати. Жёлтая простыня неприятно резанула взгляд. Я на цыпочках, стараясь не издавать ни звука, прошла в коридор. Свет из кухни я оставила включённым, и теперь он падал на входную дверь, выхватывая её старую, обшарпанную поверхность.

Я прильнула к глазку. Сначала я увидела искажённый линзой коридор подъезда – тусклая лампочка, облупившаяся краска на стенах. А потом в поле зрения появилось лицо. Девушка. Она стояла близко к двери, и линза глазка делала её черты слегка вытянутыми и гротескными. Но даже сквозь это искажение я видела, что она спокойна. У неё были светлые волосы, собранные в небрежный, чуть растрёпанный пучок на затылке, из которого выбивались тонкие пряди, обрамлявшие лицо. И внимательные, светлые глаза – серые, кажется, или голубые, в темноте было трудно разобрать. На ней была простая тёмная куртка, джинсы, кроссовки. Обычная девушка. Ничего примечательного.

Кроме одного: она не выглядела напуганной. Она не оглядывалась по сторонам, не пряталась, не дрожала от холода. Она просто стояла и ждала. И в этом ожидании было что-то пугающе-терпеливое, будто она могла стоять так вечность.

Что-то в её лице показалось мне смутно знакомым. Где-то я её видела. Не в магазине, не на работе… а где-то здесь, в орбите этого дома.

– Кто там? – спросила я, и мой голос предательски дрогнул.

– Лиза, это Инга, – раздался из-за двери спокойный, ровный голос. – Твоя соседка сверху. Извини за поздний визит. Открой, пожалуйста. Это важно.

Инга. Точно. Я выдохнула с лёгким облегчением. Я вспомнила её. Мы сталкивались пару раз в подъезде, на лестнице. Она всегда вежливо здоровалась, и я помнила её неброскую, аккуратную внешность. Но что ей нужно посреди ночи? И откуда в её голосе такая странная, непоколебимая уверенность, что я открою?

Цепочка всё ещё была накинута. Я отодвинула её дрожащими пальцами, щёлкнула замком и приоткрыла дверь. На пороге стояла Инга. Вблизи она казалась ещё обычнее – бледное, чуть уставшее лицо, никакой косметики, лёгкие тени под глазами. Простая, неприметная девушка, каких тысячи. В джинсах, в тёплом свитере, в куртке на молнии. Её лицо не выражало ни удивления, ни испуга – только спокойное, участливое понимание. Как у врача, который собирается сообщить пациенту диагноз, но делает это мягко, чтобы не травмировать.

– Привет, – тихо сказала она. – Я знаю, это всё выглядит… странно. Но ты, Лиза, должна была попасть сюда гораздо раньше. Мы тебя уже заждались.

Я уставилась на неё, чувствуя, как смысл сказанного ускользает, словно вода сквозь пальцы.

– Куда – сюда? – тупо переспросила я. – О чём вы?

Инга мягко, но очень серьёзно взглянула мне в глаза.

– Ты сейчас во временной петле, Лиза. И ты здесь не случайно. Завтра утром тебе нужно будет пойти к Боссу. Я приду за тобой и провожу. Возможно, он расскажет тебе, почему ты здесь. А сейчас я могу рассказать тебе то, что знаю сама – о том, как устроена петля. Ты меня впустишь?

Мир закружился. «Временная петля». Два слова, которые я слышала только в фантастических фильмах. Это объяснение было настолько же абсурдным, насколько и пугающим. И в то же время оно объясняло всё. И цвета, и пузырьки, и исчезнувшего кота. Мой рациональный ум кричал, что это бред, розыгрыш, начало психоза. Но в глазах этой девушки, Инги, не было ни тени безумия или насмешки. Только спокойная констатация факта. И от этого становилось ещё страшнее.