Жена пахнущая бензином 5

ГЛАВА 1. 28 января 1938 года

Автобан A5, между Франкфуртом и Дармштадтом, 10:30

Команда Mercedes-Benz была на месте с рассвета. Серебристый W125 Rekordwagen стоял на обочине автобана, окружённый механиками. Рудольф Караччиола проверял крепления шлема. В сорок лет он был всё тем же спокойным профессионалом, каким я помнила его с первой встречи.

– Ветер усиливается, – сказал главный инженер команды, глядя на флажки. – Может, стоит подождать?

– Нет, – ответил Руди. – Утром он слабее. После полудня будет только хуже.

Я стояла рядом с Эрихом у километрового столба. Наша работа была закончена. Двигатель V12 мощностью 765 лошадиных сил, который должен был нести Караччиолу к рекорду, был нашим общим детищем. Теоретически он мог разогнать машину до 450 километров в час и даже больше. Практически – предстояло узнать.

В 10:47 Mercedes тронулся с места.

Я наблюдала через бинокль, как серебристая торпеда набирает скорость. Сначала машина казалась обычной, потом – быстрой, потом… потом она превратилась в нечто иное. На скорости выше трёхсот километров в час автомобиль перестал быть автомобилем. Он стал снарядом, летящим в дюймах от земли.

– Четыреста! – крикнул хронометрист.

– Четыреста двадцать!

– Четыреста тридцать два километра семьсот метров в час!

Новый мировой рекорд.

Когда Караччиола остановился, он вылез из машины спокойно, почти буднично. Как рабочий, закончивший смену.

– Как ощущения? – спросила я.

– Машина идеальна, – ответил он просто. – Ваши расчёты работают безупречно. Можно было ехать ещё быстрее, но зачем? Рекорд есть рекорд.

Я посмотрела на Эриха. Он улыбнулся сдержанно, но в глазах читалось облегчение. Наш двигатель выдержал. Караччиола жив.

12:30, тот же автобан – первая попытка Роземайера

Auto Union Type C появился на горизонте. Бернд Роземайер готовился отбить рекорд Mercedes. Ветер усилился с утра, но он не мог ждать дольше.

Я смотрела, как он затягивает ремни. Двадцать восемь лет, отец десятинедельного сына, муж Элли Байнхорн. И всё ещё мальчишка, который не может проиграть.

Когда машина финишировала, хронометрист объявил результат. Рекорд побить не удалось – не хватило совсем чуть-чуть.

Бернд вылез из кокпита, сняв шлем. На его лице было разочарование.

– Мало, – сказал он механикам. – Двигатель ещё холодный. Мощности не хватает.

Эрих тихо произнёс рядом со мной:

– Ему надо остановиться. Ветер слишком сильный.

Я знала, что он прав. Но знала и другое: Роземайер не остановится.

13:15 – подготовка ко второй попытке

Механики Auto Union работали лихорадочно. Они частично закрыли радиатор материей, чтобы двигатель быстрее прогрелся до рабочей температуры. V16 должен был показать всю свою мощь – 520 лошадиных сил.

– Ветер усиливается, – сказал кто-то из команды. – Может, отложим?

– Нет, – ответил Роземайер, затягивая ремни безопасности. – Сейчас или никогда.

Я видела его в кокпите – сосредоточенного, готового к бою. Двигатель теперь работал на полную мощность, прогретый до рабочей температуры. Я сжала руку Эриха. Он сжал мою в ответ.

13:47 – фатальная попытка

На этот раз серебристая торпеда Auto Union разгонялась агрессивнее. Прогретый двигатель выдавал всю заложенную мощность.

– Четыреста тридцать!

– Четыреста сорок!

На скорости выше четырёхсот сорока километров в час серебристая торпеда внезапно дёрнулась влево. Совсем чуть-чуть. На такой скорости чуть-чуть означает катастрофу.

Я видела, как серебристая торпеда начала терять управление. Видела, как Бернд пытается удержать её на траектории – корректирует руль, но машина уже не слушается. На такой скорости воздух перестаёт быть воздухом. Он становится жидкостью, плотной, как вода. А боковой порыв – это волна, которая сбивает с курса.

Мой инженерный мозг просчитал всё мгновенно. Аэродинамическая неустойчивость. Центр давления сместился назад. Машина стала неуправляемой. Скорость за пределами возможного. Траектория одна – вылет с дороги. Результат один.

Когда я сама была в W125 на трёхстах километрах в час, в заносе, когда серебряная прядь выжгла мои волосы – я была холодна. Руки не дрожали. Мозг работал чётко: корректировка угла, компенсация заноса, выравнивание траектории. Я контролировала ситуацию. Я действовала.

Но сейчас я не могла ничего. Я только смотрела.

И в ту же секунду – другая мысль, не инженерная, а человеческая: «Курт тоже знал. В последнюю секунду перед падением он тоже понял, что не выйдет. Что управление потеряно. Что это конец. И я не могла ему помочь. Не могла остановить».

Последнее, что я увидела – как машину швырнуло влево, как она взлетела, как начала переворачиваться в воздухе. Бернд был внутри. Пристёгнутый. Живой ещё на секунду, но уже мёртвый – потому что исхода не было.

Грохот удара. Металл о землю. Звук разрушения.

И внутри меня что-то сломалось. Не рационально, не постепенно – мгновенно, как та серебристая машина, которая превратилась в груду металла.

Мир накренился. Земля ушла из-под ног. Я почувствовала, как проваливаюсь в темноту – быструю, беззвучную, безжалостную.

Последнее, что я услышала – голос Эриха, далёкий, искажённый:

– Грета!

Потом – ничего.

Гастхауз "Цур Линде", 16:00

Когда я очнулась, первое, что я почувствовала – руки Эриха. Он держал меня, сидя на скамье в придорожной пивной. Вокруг стоял гул голосов, смешанный с тишиной – той особой тишиной, которая наступает после катастрофы.

Голова раскалывалась. Во рту был привкус металла. Я попыталась встать, но Эрих удержал меня.

– Не торопись, – тихо сказал он. – Ты упала. Я едва успел подхватить.

– Он… – начала я.

– Да, – ответил Эрих, не давая мне договорить. – Мгновенно. Он ничего не почувствовал.

Я не заплакала. Слёз не было. Была только пустота и странное, отстранённое понимание: ещё один. Ещё один из тех, кого я знала, кого уважала, кого… кого любила? Нет. Не любила. Не в том смысле. Но ценила. Хотя, что скрывать, любила. И теперь его нет.

Курт разбился в небе. Бернд – на земле. Остался только тот, кто сидел рядом и выбрал жизнь вместо славы.

Эрих смотрел на меня внимательно.

– Ты никогда не теряла сознание, – сказал он тихо. – Даже когда W125 едва не убил тебя в сентябре. Я читал отчёт. Ты вышла из машины, спокойно сказала механикам, что нужно изменить в балансировке, и только потом заметила, что руки дрожат.

Он помолчал.

– Но сейчас ты упала. Почему?

Я не ответила сразу. Потому что ответ был слишком страшным.

– Потому что тогда я действовала, – сказала я наконец. – А сейчас я только смотрела. И ничего не могла сделать.

Эрих кивнул медленно, понимая.

– Грета, – сказал он осторожно, – ты же понимаешь, что это не твоя вина? Ты не могла его спасти. Никто не мог.

– Знаю, – ответила я. – как инженер я это понимаю. Но…

Я замолчала. "Но как человек я не могу этого принять", – хотела я сказать. Но не сказала. Потому что это прозвучало бы как слабость.

Вся команда собралась за столами. Заказали не пиво – шнапс. Молча, как на поминках. Передавали рюмки, наливали, не чокаясь.

Караччиола стоял у стойки, держа рюмку обеими руками. Его лицо было серым, будто все краски выцвели за последние три часа. Он поднял рюмку – медленно, через силу.

– За Бернда, – сказал он глухо. – За лучшего из нас.

Я смотрела на свою рюмку. В прозрачной жидкости отражался свет лампы – маленький, дрожащий огонёк. Как жизнь Бернда. Как жизнь Курта. Как моя собственная, которая могла оборваться сотню раз на тех же скоростях, в тех же заносах.

«Сколько ещё?» – подумала я. «Сколько ещё имён мы будем поминать шнапсом в придорожных пивных? Кого в следующий раз? Штука? Нуволари? Эриха?»

Или меня?

Я подняла глаза. Эрих сидел рядом, держа рюмку, которую так и не поднёс к губам. На его лице не было ужаса, не было восторга от чужого рекорда. Только усталость и тихая благодарность за то, что он здесь, в этой пивной, живой, а не там, на автобане, накрытый брезентом.

Три года он ждал моего ответа. Три года я откладывала, потому что боялась, что любовь сделает меня слабой. Что семья оторвёт меня от работы. Что материнство закроет дорогу к моторам.

Но сегодня я поняла: не любовь делает слабым. Смерть делает слабым. А жизнь – особенно та, которую выбираешь сам, – делает сильным.

Караччиола ещё не успел чокнуться. Я встала – резко, так что стул скрипнул по полу. Несколько голов обернулись.

– Руди, – сказала я, глядя на него прямо. – Подожди.

Он замер, не понимая.

Я повернулась к Эриху. Мой голос дрожал – не от слабости, а от того, что внутри что-то ломалось и одновременно собиралось заново.

– Эрих, – сказала я. – Три года назад ты спросил, выйду ли я за тебя. Я не ответила. Потому что не была готова. Потому что думала, что ещё есть время.

Я сделала вдох.

– Сегодня я видела, как заканчивается время. За три секунды. На скорости четыреста сорок километров в час. Бернд не успел даже понять, что умирает.

Эрих молча смотрел на меня. Его глаза расширились.

– Я не хочу умереть, не ответив, – прошептала я. – Я согласна, Эрих. Я хочу быть твоей женой.

В пивной стало так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в печи. Кто-то кашлянул. Кто-то поставил кружку на стол – слишком громко.

Караччиола медленно опустил рюмку на стойку. Он смотрел на меня долго – не удивлённо, а с каким-то болезненным пониманием. На его лице было написано всё: вина за рекорд, который стоил Бернду жизни; усталость от гонок, в которых победа всегда пахнет чужой кровью; и ещё что-то – благодарность, что хоть кто-то сегодня выбрал жизнь.

Он снова поднял рюмку – уже не так торжественно, а просто, по-человечески. Голос у него дрогнул:

– Тогда меняю тост. К чёрту рекорды. К чёрту скорость. – Он посмотрел в свою рюмку, словно искал там ответ. – Пьём за живых. За тех, кто остался жить. За тех, у кого хватило ума остановиться вовремя.

Последние слова он произнёс, глядя на Эриха. И в этом взгляде было не презрение к тому, кто выбрал жизнь вместо славы, – а зависть.

И мы выпили. За жизнь, которую выбрала я. За жизнь, которую я наконец позволила себе прожить.

Кто-то хлопнул Эриха по плечу. Кто-то поцеловал мне руку. Кто-то пробормотал поздравление. Всё это происходило быстро, неловко, почти по-пьяному. Но в этой неловкости была правда: мы все сегодня видели смерть. И выбрали жизнь.

Я посмотрела на Эриха. Мои глаза были полны решимости, смешанной с усталостью.

– Поедем домой, – тихо сказала я. – К моим родителям. Сегодня.

Эрих кивнул, не задавая вопросов. Он понимал: этот день перевернул во мне всё.

Дом родителей, Штутгарт, вечер

Дорога была тихой. Снег падал густо, покрывая автобан белым покрывалом, которое глушило звуки мотора. Я сидела рядом, глядя в окно, но моя рука оставалась в ладони Эриха.

Я думала о Роземайере – о его последнем взгляде перед заездом, о той скорости, которая забрала его. «Жизнь слишком коротка, – повторяла я про себя. – Слишком коротка, чтобы ждать».

Когда мы подъехали к дому родителей, я вышла первой. Они ждали – отец у окна, мать в дверях. Новости о катастрофе уже разнеслись по радио.

– Грета, детка, слава богу, ты жива, – прошептала мать, обнимая меня.

Я дала ей обнять себя. Несколько секунд стояла, не двигаясь. Потом отстранилась, посмотрела на родителей – потом на Эриха, стоявшего позади.

– Мы с Эрихом решили пожениться, – сказала я.

Никаких предисловий. Никаких «я хотела бы» и «мы думаем». Просто факт.

Отец нахмурился. Мать кивнула – медленно, как человек, который давно ждал этих слов, но не знал, в какой день они придут.

– Формальности уладим потом, – продолжила я. – Но сегодня – сегодня мы считаем нашей свадьбой. И началом всего. Я хочу, чтобы это началось здесь. В моём доме, а не в его квартире. Мы ждали три с половиной года. После сегодняшнего дня я больше не могу ждать.

Голос у меня не дрожал. Я сама удивилась.

Родители переглянулись. Что-то передалось между ними – как всегда, без слов. Отец вздохнул, шагнул вперёд и молча пожал Эриху руку. Крепко. Дольше, чем обычное приветствие.

Мать сняла передник.

– Тогда тихий семейный ужин, – сказала она. – Как положено.

Ужин был простым: картофельный суп, хлеб с маслом, бутылка вина из погреба – той самой, которую отец берёг для особых случаев. Мы сидели за столом вчетвером, и никто не произносил тостов. Говорили мало – о Курте, о Роземайере, о том, как скорость забирает лучших. О том, что выжить – это тоже решение.

Моя рука под столом нашла ладонь Эриха и больше не отпускала.

Когда ужин закончился, мать убрала тарелки. Родители поднялись. Отец на прощание положил руку мне на плечо – коротко, тяжело. Не слова. Просто рука.

Потом они ушли в свою комнату.

Мы остались одни.

Посуда была убрана. Эрих поставил на стол стакан с недопитым вином, но не пил – просто держал.

– Эрих, – сказала я наконец.

Он поднял глаза.

– Этот ужин – это наш свадебный пир. Для меня. Не потому что мне лень заниматься церемониями. А потому что важно то, что произошло сегодня. За этим столом. С этими людьми.

Эрих молчал. Слушал.

– Но я понимаю: у тебя другая вера, – продолжила я. – Я не собираюсь с ней спорить. Договорись о венчании. Выбери церковь, пастора, дату. Позови, кого нужно. Я приеду, скажу «да», буду рядом. Всё, что ты считаешь необходимым, – я поддержу.

Пауза.

– Но знай: я уже твоя жена. С сегодняшнего вечера. Церковный обряд – это для тебя. Снисхожу к твоей немощи в вере.

Тишина.

Потом где-то в глубине комнаты послышался тихий смех. Отец – из-за закрытой двери.

Эрих смотрел на меня долго. Потом кивнул:

– Хорошо. Я договорюсь.

Моя комната, ночь

Я взяла Эриха за руку и повела в свою комнату – ту, где на стене висела фотография Курта.

– Я готова, – прошептала я. – Здесь и сейчас. После всего… я не хочу ждать.

Мы раздевались медленно, неловко. Я видела, как дрожат его пальцы, когда он расстёгивает пуговицы. Видела, как он смотрит на меня – с благоговением, страхом и нежностью.

Когда Эрих вошёл в меня одним уверенным движением, я стиснула зубы. Боль была резкой, как удар ножа – неожиданно острой, будто что-то внутри порвалось.

Но я не вскрикнула. Не застонала. Не отстранилась. Я лежала неподвижно, стиснув челюсти так, что скулы свело.

Я вспомнила слова Курта, сказанные давно, когда он учил меня прыгать с высокого обрыва в озеро: «Страх перед болью хуже самой боли. Если неизбежно – лучше быстро. Не думай. Прыгай».

Лучше одним движением. Без обмана. Без притворства. Без жалости к себе.

Эрих замер мгновенно. Я почувствовала, как напряглись мышцы его рук, удерживающих собственный вес над моим телом. Он смотрел на меня сверху вниз – внимательно, изучающе, как смотрят врачи на пациента.

– Грета… – начал он тихо. Потом замолчал, всматриваясь мне в лицо. – Твои зрачки…

Я поняла. Расширенные зрачки. Физиологическая реакция на боль, которую невозможно контролировать волей. Тело выдало меня, хотя я не издала ни звука.

– Боже, – прошептал он. – Ты была… ты…

– Девственница? – закончила я за него сквозь стиснутые зубы. Голос вышел хриплым, но твёрдым. – Уже нет. Уже не важно.

Он начал выходить, но я схватила его за плечи – резко, больно для него, судя по тому, как он вздрогнул.

– Не смей, – прошептала я. – Не смей останавливаться. Не смей жалеть меня.

– Но тебе больно… Я вижу. Твои зрачки…

– Конечно, больно, – я почти усмехнулась, хотя на глазах выступили слёзы. – Первый раз всегда больно. Я читала. Я знала. Но если ты сейчас остановишься, я не прощу. Понимаешь? Не прощу.

Он смотрел на меня, не двигаясь, и я видела, как в нём борются жалость, страх и желание.

– Ты помнишь про Роземайера? – спросила я, глядя ему прямо в глаза. – Как он ехал на Нюрбургринге в тридцать пятом? Радиатор пробило, кипящая вода текла ему на ногу, обжигала кожу до волдырей. Боль была адская. Но он не сошёл с трассы. Он довёл машину до финиша. И принес очки команде.

Я сжала его плечи крепче.

– Это моя гонка, Эрих. Моя. Я не схожу с трассы. Продолжай. Я хочу почувствовать твой финиш. Твою победу. Нашу с тобой победу.

– Но… – он всё ещё колебался.

– Знаешь, что самое странное? – сказала я, и голос мой неожиданно смягчился. – Если бы это случилось с Берндом той ночью в тридцать четвёртом… – я замолчала на секунду. – Кстати, не случилось тоже потому, что он боялся сделать мне больно. Он был слишком… деликатным. И я была слишком испуганной. А сейчас, если бы ты спросил: «Грета, ты в первый раз?» – я бы спокойно, даже с гордостью ответила: «Нет. Не в первый». И мне не было бы стыдно.

Эрих молчал, не понимая.

– Я немного жалею, что тогда не случилось, – продолжила я тихо. – Не потому, что не люблю тебя. А потому, что мне не хочется оправдываться за то, в чём нет моей заслуги. Я хочу, чтобы ты любил мой ум, мою работу, мой характер – а не мою проклятую девственность, которая осталась при мне просто потому, что я всю жизнь выбирала моторы вместо мужчин.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно склонился и поцеловал меня в губы – осторожно, нежно.

– Грета, – прошептал он, отстраняясь. – Я люблю твой ум. Я люблю твою смелость. Я люблю твоё упрямство. Девственность – это просто стечение обстоятельств. Случайность анамнеза. Не больше.

Он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу, о которой я не знала.

– Но твои зрачки меня не обманут, – добавил он тихо. – Я вижу, когда тебе больно. И не потому, что ты слаба. А потому, что ты человек. И это… это прекрасно.

Он продолжил двигаться – осторожно, медленно. Боль постепенно отступала, уступая место другому ощущению – странному, непривычному, но не неприятному. Я тихо стонала, отдаваясь волнам тепла и облегчения после долгих лет ожидания.

Когда мы достигли пика – сначала он, потом, неожиданно для себя, и я – я прижалась к нему, и слёзы текли по щекам. Не только от боли. От полноты. От конца одной жизни и начала другой.

– Теперь мы по-настоящему вместе, – прошептала я. – Спасибо, что ждал.

Он поцеловал меня в висок:

– Я бы ждал вечно. Но рад, что не пришлось.

Той ночью, в доме родителей, под крышей, где прошла моя юность, я впервые почувствовала – я не одна.

Грета осторожно высвободилась из-под руки Эриха. Он даже не пошевелился – спал мертвым сном. Неудивительно: утром рекордные заезды под Франкфуртом, потом эта ужасная смерть Бернда, траурная церемония, почти двести километров за рулем в темноте от Франкфурта до Штутгарта, тихий семейный ужин… А потом – эта комната, ее девичья комната, где он впервые стал ее мужем.

Боль почти прошла, осталась только странная тяжесть внизу живота и влажность между ног. Грета потянулась за полотенцем, вытерлась, накинула халат. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышла в коридор.

Из кухни пробивалась узкая полоска света.

Мать сидела у стола с чашкой в руках. Подняла глаза – и сразу все поняла.

– Не спится? – тихо спросила она.

Грета кивнула, опустилась на стул напротив. Мать молча придвинула ей чашку, налила из чайника. Кофе был крепкий, почти черный – отец всегда любил такой.

– Больно было? – спросила мать после паузы.

– Да, – честно ответила Грета. – Но… не так страшно, как я думала. Он был нежен.

Мать улыбнулась одними уголками губ.

– Эрих хороший мужчина. Терпеливый.

Грета обхватила горячую чашку обеими руками. За окном – январская тьма Штутгарта, где-то совсем рядом Унтертюркхайм, завод Daimler-Benz, где у Эриха маленькая квартира…

– Я все время думала о Бернде, – тихо сказала Грета. – Даже когда мы… когда Эрих…

– Это нормально, – мать не осуждала. – Сегодня утром он был жив.

– Бернд был не просто другом, – Грета посмотрела матери в глаза. – Мы пытались быть вместе. Близко. Но… не получилось. Не у нас. А потом он встретил Элли. И я отступила.

Скрип половиц. Отец стоял в дверях в старом шерстяном халате, растерянный.

– Можно? – хрипло спросил он. – Или это женский разговор?

– Садись, папа, – Грета улыбнулась сквозь слезы.

Он опустился на стул, мать налила ему кофе. Они сидели втроем в теплой тишине ночной кухни.

– Эрих ждал тебя три с половиной года, – тихо сказал отец. – Не каждый так умеет.

– Я знаю, – Грета сглотнула комок в горле. – Он продолжал спрашивать. Каждые несколько месяцев: «Ты готова? Ты подумала?» И я все время говорила «нет». Потому что не могла забыть Бернда.

– А сегодня ты готова? – спросила мать.

Грета подняла глаза.

– Сегодня я поняла, что Бернда больше нет. И что Эрих всегда был рядом. Когда мы узнали о смерти, он просто обнял меня и спросил: «Ты хочешь побыть одна или хочешь, чтобы я был рядом?» И я сказала: «Давай поженимся. Сегодня».

Отец откашлялся, отвел взгляд.

– Ты его любишь? – спросил он.

Грета задумалась. Долго.

– Не так, как я думала, что люблю Бернда. С Берндом сердце билось так, что дышать невозможно. А с Эрихом… с Эрихом тихо. Спокойно. Но когда я проснулась и увидела его рядом, я подумала: «Я хочу, чтобы он был рядом всегда». Это тоже любовь?

– Это и есть настоящая любовь, – тихо сказала мать. – Та, что колотится в груди, проходит. А то, что ты чувствуешь сейчас, остается.

Грета допила кофе. В груди что-то разжалось.

– Я хочу ребенка, – сказала она вдруг. – От Эриха. Раньше я говорила ему «не сейчас». Но сегодня… после того, что было… я поняла, что готова.

Мать взяла ее за руку.

– Тогда скажи ему это утром.

Отец кивнул, ничего не говоря. Но в его глазах стояли слезы.

Они еще немного посидели втроем. Потом Грета поднялась, поцеловала мать в щеку, обняла отца.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, доченька.

Грета вернулась в комнату. Эрих по-прежнему спал, раскинув руку на ее половине кровати. Она осторожно легла рядом, прижалась к его теплому боку.

Теперь она могла уснуть.

Проснулась она от того, что Эрих целовал ее плечо. За окном было еще темно – зимний рассвет приходит поздно.

– Доброе утро, – прошептал он. – Я разбудил?

– Нет, – Грета повернулась к нему лицом. – То есть да. Но это хорошо.

Он улыбнулся, провел рукой по ее бедру. Она почувствовала, как тело откликается – уже не страхом, а предвкушением. Вчера было больно. Сегодня будет иначе.

Эрих потянулся к тумбочке, где лежала аптечная упаковка. Коричневая бумага, никаких надписей – с 1933 года презервативы продавали только так, без фирменной упаковки Fromms. Он купил их заранее, предусмотрительно.

Грета остановила его руку.

– Не надо, – сказала она тихо.

Он замер, не понимая.

– Я твоя жена, – Грета посмотрела ему в глаза. – И я не против стать матерью твоего ребенка.

Эрих открыл рот, но ничего не сказал. Просто смотрел на нее – недоверчиво, изумленно, счастливо.

– Но ты говорила… ты всегда говорила «не сейчас»…

– Это было раньше, – Грета провела пальцами по его щеке. – А сейчас я готова.

Он поцеловал ее – долго, глубоко. А потом вошел в нее – медленно, осторожно, но уже без того барьера, который разделял их вчера. Она приняла его полностью. Без боли. Без страха. Открыто.

Это было совсем другое. Не первая неловкая попытка двух людей, которые едва знают друг друга. А начало чего-то настоящего.

Когда они лежали после, Эрих все еще не мог поверить.

– Ты правда хочешь ребенка? – спросил он. – Или просто…

– Правда, – сказала Грета. – Я разговаривала с мамой ночью. И поняла, что готова.

Он обнял ее крепко, уткнулся лицом в ее волосы.

– Я так долго ждал, – прошептал он. – Три с половиной года. И уже не надеялся…

– Я знаю, – Грета гладила его по спине. – Прости.

– Не за что прощать, – он поцеловал ее в висок. – Ты пришла. Это главное.

За окном шёл снег, накрывая мир белым покрывалом. Где-то на автобане между Франкфуртом и Дармштадтом лежала разбитая машина. Где-то плакала вдова с младенцем на руках.

Но здесь, в этой комнате, под фотографией Курта, который тоже когда-то выбрал небо вместо земли, я выбрала жизнь.

И спала спокойно.

ГЛАВА 2. Утро. 29 января

Я проснулась от запаха кофе и звука мужских голосов внизу. За окном было ещё серо – то ли поздний рассвет, то ли просто зимнее небо, затянутое облаками. Рядом на подушке – вмятина от головы Эриха, но его самого не было.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к ощущениям в теле. Боль внизу живота – тупая, ноющая, но терпимая. Странная тяжесть в руках и ногах, как после долгой физической работы. И ещё – непривычное спокойствие. Словно что-то, что долго было сжато внутри, наконец разжалось.