Иллюзия счастья

Глава одиннадцатая

— Ты просто захлебываешься в горе, — заявляет Саша.

— Ничего подобного, — возражаю я.

Саша критически осматривает мои спутанные, немытые волосы, необъятное худи и заляпанные спортивные штаны — все тот же наряд, в котором она видела меня накануне.

Я хмурюсь, встретив ее взгляд: выражение лица подруги красноречивее любых слов.

— Я не захлебываюсь в горе.

Она недоверчиво приподнимает брови, переводит взгляд на контейнер с мороженым в моих руках и пустые пачки из-под чипсов, разбросанные по кофейному столику.

— А как тогда это назвать?

— Заедаю свои чувства, — бурчу я. — Оставь меня в покое.

Теперь уже она хмурится, расчищает место на столике и устраивается прямо передо мной.

— Ты не против? Я тут смотрю.

Оборачивается к экрану:

— «Терминатор»?

— Третий, — подтверждаю я, запихивая в рот очередную ложку мятно-шоколадного мороженого.

— Ну, выбор так себе… — Она снова поворачивается ко мне, и глаза ее расширяются. — Подожди… — Наклоняется, хватает меня за рукав худи и дергает. — Вчера я не приглядывалась — боялась, что ты превратишь меня в камень. Но скажи, что это не…

Я отшатываюсь, вырываясь из ее хватки, и твердо заявляю:

— Не понимаю, о чем ты.

— Лиза Белова, скажи, что на тебе не худи Волан-де-Морта.

— Смысл как раз в том, чтобы не произносить его имени, — возражаю я.

Саша закатывает глаза:

— Я и не произнесла. Я сказала: «Тот, Кого Нельзя Называть».

Я морщу лицо, изображая недоумение:

— Это только путает. Смотри, сейчас будет самое интересное. — Показываю ложкой на телевизор за ее спиной. — Может, ты…

— Оставишь меня захлебываться в горе в одежде бывшего? Нет, не оставлю. — Она нетерпеливо фыркает. — Лиз, уже неделя прошла. Ты вправе чувствовать все, что чувствуешь, но жизнь не останавливается, когда тебе больно.

— Ее голос смягчается, взгляд теплеет. — Твой отец обрывает мне телефон.

— Правда? — бормочу я.

После сотой — или около того — попытки дозвониться я заблокировала номер Волан-де-Морта. Зато начала получать массу «увлекательных» сообщений от Ники. Однажды пришла просто фотография: она и Макс сидят рядом на диване, ее рука на его колене. На следующий день — селфи в его кабинете: она обедает, а Максим на заднем плане работает за столом. Но она не ограничивалась фотографиями.

Ника: Не волнуйся, Лизавета. Теперь я позабочусь о нем.

Ника: Ты правильно сделала, что ушла. Он никогда не был предназначен для тебя.

Так что я сохранила сообщения как доказательства… чего-то. В тот момент это казалось разумным. Потом заблокировала и ее, выключила телефон — три дня назад.

— Я отправила папе сообщение, что у меня все нормально.

— И он явно понимает, что это не так, — говорит Саша, пересаживаясь рядом со мной на диван. Несмотря на мои протесты, выключает телевизор, выхватывает у меня мороженое и ставит на столик. Убедившись, что полностью завладела моим вниманием, продолжает: — Я знаю, тебе больно, детка. Даже представить не могу, через какую боль ты сейчас проходишь. Но нельзя продолжать в том же духе.

— Почему это? — упрямо возражаю я.

Но Саша, словно не слыша, продолжает:

— Ты, похоже, объявила бойкот моему прекрасному душу…

— Давление могло бы быть и получше, — бормочу я.

— …а твой отец сходит с ума. Не думай, что я преувеличиваю, Лиз. Уверена, он уже готов нанять команду наемников, чтобы похитить тебя и заставить поговорить. — Она бросает на меня многозначительный взгляд. — Любыми способами.

— Папа не станет меня пытать, — возражаю я, но тут же задумываюсь. — Ну, может, эмоционально. Но совсем чуть-чуть. Нет ничего хуже родительских манипуляций чувством вины.

Выражение лица Саши не меняется, в глазах появляется почти опасный блеск. Я вскидываю руки:

— Ладно! Я пойду к нему.

Блеск в ее взгляде сменяется самодовольством. Я указываю пальцем ей в лицо:

— Но я все равно не захлебывалась в горе.

Она приподнимает одну бровь:

— Надеюсь, ты перед этим примешь душ, — говорит она, преувеличенно принюхивается и морщится.

«Стерва», — мысленно фыркаю я.

***

Три часа спустя я сижу на кухне дома, где выросла, и рассказываю Русе всю печальную историю. Она готовит ужин, сочувственно поддакивает и время от времени бормочет «козел» себе под нос.

Богом клянусь, каждый раз, когда она ругается, я ликую.

Я заканчиваю рассказом о том, как по сути заперлась в квартире Саши. Руся отрывается от плиты. От аромата ее жареного риса с курицей у меня тут же текут слюнки. Неудивительно — тело отчаянно жаждет нормальной еды после недели фаст-фуда.

— Так что ты собираешься делать? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами, ковыряя ногти:

— Наверное, расскажу папе. А дальше… не знаю.

— Он не обрадуется, ты же понимаешь.

— Понимаю, — уныло отвечаю я. — Мне вообще не стоило… — Качаю головой, выдыхаю с досадой. — Не стоило молчать. Нужно было рассказать ему в тот вечер, когда вернулась. Может, тогда он не стал бы продавать компанию. Если бы я знала…

Руся поправляет регулятор на плите, поворачивается ко мне — все ее внимание сосредоточено на мне:

— Я имела в виду не это. Но мне интересно, почему ты не рассказала ему в тот вечер.

— Подожди, а что ты тогда имела в виду? — поднимаю голову, озадаченно хмурясь.

— Лизочка, твой отец… Компания для него важна. Мы обе это знаем. Но ты — его дочь, и это превыше всего, что связано с Hi Tors. — Вера Семеновна подходит, обнимает меня за плечи. — Твой папа будет опустошен, узнав, что ты чувствовала: тебе пришлось пройти через это в одиночку. Ему будет больно, что ты не дала ему возможности поддержать тебя.

Волна жара поднимается в груди — горькие слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить:

— У меня не было привычки, что он меня поддерживает, Русь.

Она сжимает меня в объятиях — молчаливый упрек за злобу. Я прислоняюсь к ней, вдыхая фруктовый аромат ее духов. Руся была нашей домработницей с тех пор, как я была ребенком, и стала мне большей матерью, чем та, что от меня ушла.

— Он совершал ошибки, — говорит она. — Но старается их исправить, и это был бы его первый шанс. — Делает паузу, затем спрашивает: — Так почему ты избегала его?

— Эм… — мямлю я. — Там не горит? — Смотрю на рис.

Руся фыркает:

— Ты видела, как я убавила огонь. Давай, выкладывай, девочка.

Я вздыхаю, но постепенно все и рассказываю:

— Папе сначала не понравился Макс, помнишь? Совсем не понравился. И он старался это скрыть. Я думала, может, он просто не может смириться с тем, что я всерьез встречаюсь с кем-то.

— Максим был первым мужчиной, которого ты привела в дом, — говорит Руся.

— Вот именно. Я думала, папа просто не хочет соперничать с другим мужчиной в моей жизни, понимаешь? Но чем больше времени они проводили вместе, тем больше Максим ему нравился. — Я замолкаю, перебирая в памяти картины их совместных посиделок, и тихо добавляю: — Теперь-то мы знаем, зачем Макс так старался его очаровать.

Руся молчит, лишь ласково гладит меня по голове — словно незримо подбадривает продолжать.

— Папа всегда хотел, чтобы Hi Tors досталась тому, кому она небезразлична. Но это никогда не была я. Мне, конечно, было не все равно, но не так, как ему. Я не горела желанием ею управлять и никогда этого не скрывала.

— Он всегда поощрял тебя следовать за мечтами и не навязывал своих.

Я киваю, чувствуя, как щиплет в глазах.

— Я знала, что он хочет продать компанию, что готов отойти от дел. Но еще я знала: в глубине души он все же немного разочарован, что преемником стану не я. А когда он сказал, что покупатель — Максим… — Я крепко зажмуриваюсь, не желая ронять ни единой лишней слезы. — Папа был так счастлив, Русь. И я не хотела…

— Чего, Лизонька?

Я с трудом сглатываю.

— Не хотела, чтобы он винил себя за то, что не разглядел, каков Максим на самом деле. Но и не хотела, чтобы винил меня, — срывающимся голосом признаюсь я. — Ведь это я привела Максима в нашу жизнь. Если бы не я…

Руся тянет меня за плечо, заставляет развернуться к ней, а потом прижимает к себе, укладывает мою голову на свое плечо. Впервые после того телефонного звонка я отпускаю все. Плечи содрогаются под тяжестью эмоций, слезы падают на рубашку Руси.

Мы остаемся в таком положении несколько минут. Руся медленно покачивается, поглаживая меня по спине. Когда мое дыхание выравнивается, она отстраняется и берет мое лицо в ладони.

— Ты на эмоциях, — говорит она. — Ты измучена и в шоке. Мы не всегда принимаем разумные решения даже в лучшие времена, а уж в таких экстремальных — тем более. Но ты забыла одну вещь, милая девочка. — Ее голос переходит в мягкий шепот: — Твой папа, может, и пропускал многое, очень многое, очень многое… — Мы обе усмехаемся ее сухому тону. — Но ты всегда была его главной радостью. Не компания. И он никогда не стал бы винить тебя за ошибки других.

Я шмыгаю носом, вытираю его тыльной стороной ладони.

— А теперь? Когда я могла помешать ему потерять Hi Tors? — Я качаю головой. — Если бы я сказала ему в тот первый вечер, он бы не встретился с Максимом на следующий день. А теперь…

Резкий голос прерывает меня:

— А теперь ты наконец увидишь, как я появляюсь в твоей жизни.

Глава двадцать пятая

Я открываю входную дверь.

— Папа? Вера? — мой голос эхом отдается в пустоте, но справа слышится тихий шепот, и Вера откликается:

— Гостиная, Лиза!

Я иду к ней, чувствуя легкость, которой не испытывала уже несколько недель.

Несколько дней назад я вернулась на работу — последний шаг к возвращению к нормальной жизни. Как я и предполагала, это было унизительно: разговоры обрывались, стоило мне войти в комнату, на меня бросали косые взгляды. Но теперь это позади, и словно туман рассеивается, впервые за долгое время позволяя ясно видеть — даже сквозь боль.

Прошло тринадцать дней с нашей последней встречи. Максим делает именно то, о чем я просила, — полностью исчезает из моей жизни. Никаких неожиданных визитов, сообщений или подарков.

Я ценю его уважение к моим границам, хотя какая-то часть меня раздражена его внезапным исчезновением. И тут же я злюсь на себя: как я могу злиться и чувствовать себя преданной, но при этом скучать по нему каждой клеточкой души?

Папа сидит на диване в гостиной рядом с Верой: их ноги прижаты друг к другу, руки переплетены. Я замираю, отмечая, насколько бледным и измученным выглядит отец.

— Что происходит? — нерешительно спрашиваю я.

Вера смотрит на моего отца, который молчит, а затем одаривает меня долгим взглядом:

— Произошло кое-что… скажем так, неожиданное.

Папа резко смеется:

— Как и любое другое — подойдет.

Я сажусь в кресло рядом с ними:

— Что именно произошло?

Они обмениваются взглядами, и наконец Вера мягко подталкивает:

— Давай, скажи — как будто срываешь пластырь.

— Да, пластырь на ампутированной конечности, — бормочет он, тяжело вздыхая. — Сергея Мирова арестовали.

Я хмурюсь:

— Я в курсе. Об этом трудно было не услышать, — добавляю я сухо.

— Верно. Ему также приказали сдать анализ ДНК.

— Это необычная практика, да?

Папа качает головой:

— Это не стандартная процедура. Видимо, они получили какую-то информацию от нынешнего заключенного в тюрьме, и этого оказалось достаточно, чтобы забеспокоиться. — Он снова смотрит на Веру, которая ободряюще улыбается ему, и прочищает горло. — Лиза, когда я велел твоей матери уйти, я даже представить не мог, насколько серьезно она воспримет мои слова. Она… — Его кадык дергается при глотании, лицо искажается болью. — Она оказалась в каком-то захолустном городке на другом конце страны, под вымышленным именем, работала неофициально.

— Я не понимаю, — говорю я оцепенело. Подбородок дрожит, хотя я не знаю почему. Вера бросает на меня сочувственный взгляд, не отпуская руку отца. — Ты говорил, что никто не знал, где она. Ты сказал, что никто не знал.

Он смотрит на меня широко раскрытыми, опустошенными глазами, и Вера Семеновна наклоняется вперед, перехватывая инициативу:

— Лизочка, никто не знал — пока не стало известно сейчас. Твой отец пытается сказать, что… похоже, Сергей Федорович нашел твою мать примерно через три года после ее исчезновения.

— И? — слабо спрашиваю я. — Что случилось, когда он нашел ее?

Папа зажмуривает глаза:

— Она мертва, Лиз.

Меня пробирает дрожь, словно ледяная вода разливается по венам.

— Она мертва? — спрашиваю я потрясенно. До этого момента я даже не осознавала, но всегда предполагала, что она живет где-то, не думая о дочери, которую оставила, спасаясь от собственного ада.

Папа кивает, опуская голову так низко, что подбородок почти касается груди.

— Мы думаем, — тихо начинает Вера Семеновна, — что, когда он узнал о ребенке… — она качает головой, глаза блестят. — Кто может сказать, почему он это сделал? Но ее тело нашли десять лет назад, и не было никакой возможности…

— Он позаботился о том, чтобы никто не узнал, кто она и что с ней случилось, — тихо перебивает отец. — Это было нераскрытое дело. Никто не знал, кто она на самом деле и что с ней произошло.

— А теперь? — спрашиваю я напряженно. — Как они…

— Ее похоронили, — он поднимает голову, встречаясь с моими глазами, полными боли. — Завернутой в шерстяное одеяло. Когда ее нашли, они собрали все возможные улики, чтобы установить ее личность и выяснить, кто убил ее. На одеяле были обнаружены следы ДНК мужчины

***

Тем вечером мы с отцом сидели в его кабинете, погруженные в тяжелое молчание. Наконец он нарушил тишину:

— Ты готова к завтрашнему дню?

— Думаю, да, — тихо ответила я, и он бросил на меня странный взгляд.

— Если у тебя есть сомнения, мы можем отложить. Сегодня уже было достаточно потрясений. Я не буду винить тебя, если ты захочешь взять паузу. Или передумать.

Я поджала губы:

— Нет, — твердо ответила я. — Это должно случиться. Не в том смысле, что я пытаюсь вычеркнуть Максима из своей жизни. Он впечатался в каждую частичку моего существа, и я не думаю, что смогу это изменить. — Я сухо улыбнулась. — Но этот брак никогда не будет настоящим для меня после того, как он начался. Это напоминание о том, что все, что было раньше, было ложью, даже если потом что-то изменилось. Если я дам Максиму еще один шанс, я хочу начать с чистого листа.

Отец задумчиво промычал:

— Думаю, я понимаю. Знай: что бы ты ни выбрала, мы будем рядом.

Я подняла брови:

— «Мы»? — повторила я с любопытством, сдерживая улыбку, когда его щеки покраснели.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — ворчливо ответил он. — Вера — часть семьи.

— Она и правда часть семьи, — мягко согласилась я, позволяя себе немного самодовольства. Он бросил на меня мрачный взгляд, прежде чем прочистить горло.

— Думаешь, я должна простить Максима?

Папа долго молчал, выражение его лица было задумчивым.

— Я бы немного помучил его, — он согнул пальцы правой руки, глядя на свои костяшки странным взглядом. — Но не тогда, когда ты мучаешь саму себя.

— Ты думаешь, я это делаю? — спросила я удивленно.

— Не специально, — ответил он. — Я любил твою маму, и эта любовь стоила мне больше, чем я мог себе представить. — Его взгляд стал далеким. — И ее предательство стоило мне еще дороже. Но если бы она вернулась… если бы она не сбежала… — Он поднял глаза на меня, и его выражение смягчилось. — Возможно, я бы принял ее обратно.

— Правда?

Его улыбка была маленькой, и она не достигала тяжести в его глазах.

— При условии, что она наконец порвет все связи с Сергеем.

Я наклонилась вперед, кладя руку на его руку:

— Пришло время перестать мучить себя, — сказала я мягко. — И, возможно, это то завершение, которого нам обоим не хватало.

— Возможно, — пробормотал он, и мы снова погрузились в спокойное молчание.

Через некоторое время я встала и потянулась.

— Мне лучше пойти домой, — сказала я. — Не уверена, что смогу уснуть сегодня, но завтра важный день. — Я встретилась взглядом с папой, когда он молчал, и увидела блеск в его глазах. — Что?

— Есть еще кое-что, что я хотел тебе сказать.

Я напряглась, хмуро глядя на него:

— Разве сегодня не было достаточно сюрпризов?

— Возможно, но это сюрприз не так плох, — он добавил: — Думаю. — Я молчала, и отец продолжил: — Я не продаю Hi Tors. Сейчас просто не лучшее время с точки зрения рынка. И у меня есть новый преемник, которого нужно обучить. Было бы расточительно упускать его потенциал.

— Преемник, — медленно повторила я, сведя брови. — Кто это?

Он не ответил, одаривая меня долгим, многозначительным взглядом:

— Думаю, будет лучше, если ты выяснишь это сама.

Глава двенадцатая

Мы обе вздрагиваем и оборачиваемся: в дверях стоит папа. Он прислонился к косяку, скрестив ноги в лодыжках. Поза непринужденная, а лицо — словно маска: ни тени эмоций.

Паника ледяной глыбой скользит по горлу, обжигая все на своем пути. Когда она оседает тяжелым комком в животе, я уже дрожу, бессмысленно открывая и закрывая рот, словно рыба.

— Я оставлю вас ненадолго, — объявляет Вера, торопливо подходя к плите, чтобы выключить конфорку. Бормочет что-то о том, что еда не испортится, и выходит, оставляя нас наедине.

Папа не сдвигается с места ни на дюйм. Я нервно сжимаю руки на коленях.

— Привет, пап.

Его лицо остается бесстрастным.

— Привет, Лизочка.

Папа молчит. Я тоже не нахожу слов — язык словно онемел.

Наконец он качает головой:

— Пойдем поговорим в кабинете.

Разворачивается и уходит, ясно давая понять, что я должна пойти за ним. Воспоминания о том, как в юности меня не раз вызывали «на ковер», всегда в этом кабинете — заставляют меня замедлить шаг.

Когда я переступаю порог, папа уже наливает себе виски — чистый, без льда. Осушает стакан, пока я стою с открытым ртом. Я прекрасно знаю, сколько стоит этот виски: я дарила его не на один день рождения.

Он не замечает моего взгляда, снова наполняет стакан, но на этот раз добавляет два кубика льда из встроенного морозильника. С напитком в руке подходит к столу; кожаное кресло с высокой спинкой скрипит, когда отец опускается в него. Смотрит на виски, словно в этой жидкости скрыты все ответы, которые он ищет.

Не в силах видеть эту откровенную уязвимость на его лице, я обвожу взглядом строгий кабинет: темные деревянные панели. Одна стена занята книжными шкафами из красного дерева — все полки заполнены. Слева — два кресла с обивкой из зеленого бархата, где мы с папой часто проводим воскресные утра за чтением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.