Житейские проблемы Антошки и его компании

«Вадим, брат, я бы с радостью, но сегодня надо разобраться с сотрудниками, документами, одним разговором, который я откладывал, и ещё Артурку на занятия отвезти».

Через минуту пришло второе:

«И забрать».

Потом третье:

«И понять, с каких именно занятий».

Вадим посмотрел на экран.

— Понятно, — сказал он.

Не обиженно. Просто так, как говорят взрослые, когда им на душу аккуратно поставили ведро с мокрой тряпкой.

Следующим он написал пушному Соболю.

Соболь ответил голосовым сообщением на семь минут, из которых первые пять он извинялся, шестую минуту плакал, а на седьмой сказал, что не сможет, потому что у него линька, важная встреча с парикмахером по меху и необходимость морально подготовиться к зиме, хотя на улице была середина лета.

— Я бы пришёл, Вадимчик, — всхлипывал Соболь в голосовом. — Но если я сейчас не займусь собой, я потом буду выглядеть как забытый плед в электричке.

Вадим положил телефон на стол.

— Плед тоже имеет право на жизнь, — тихо сказал он.

Потом он написал хитрому Фоксу.

Фокс прочитал сразу.

Ответил через секунду:

«Не могу. Дела».

Вадим прищурился.

«Какие?»

Фокс ответил:

«Хитрые».

Это было настолько в стиле Фокса, что Вадим даже не стал уточнять. Потому что когда Фокс говорил «хитрые дела», это могло означать всё что угодно: от покупки семечек со скидкой до попытки продать кому-нибудь его же собственную тень как редкий антиквариат.

Последним Вадим написал Артурке, сыну Антошки.

Артурка был гусем. Молодым, бодрым, шумным и уверенным в себе настолько, насколько может быть уверен в себе гусь, который ещё не платил за отопление.

Артурка ответил быстро:

«КРЯ!»

Потом исправился:

«То есть ГА!»

Потом добавил:

«Я бы пошёл, дядя Вадим, но у меня важные дела».

«Какие?» — спросил Вадим.

«Я учусь угрожающе смотреть на хлеб».

Вадим отложил телефон.

Он сел у окна.

За окном был отличный день. Такой день, который специально создавали для прогулок, смеха, озера, разговоров ни о чём и того редкого чувства, когда время не гонится за тобой с квитанцией.

А у всех были дела.

Вадим долго молчал.

Потом сказал:

— Ну конечно.

И в этих двух словах было столько взрослой печали, что даже чай в кружке остыл из уважения.

Руконожка подошла и села рядом.

— Расстроился?

— Нет, — сказал Вадим.

— Вадим.

— Сильно, — признался Вадим.

Он пошевелил клешнёй.

— Просто я думал… знаешь… вот у меня внезапно появилось время. Редкое. Живое. Настоящее. И я хотел потратить его не на дела, не на полку, не на «надо», а на своих. А выходит, у моих своих — тоже своё.

Руконожка кивнула.

— Так бывает.

— Бывает, — сказал Вадим. — Но от этого не легче.

Он посмотрел на свой отражённый в окне красный силуэт.

— Когда мы были моложе, собраться было просто. Кто-то крикнул: «Пошли!» — и все пошли. Без календарей, без согласований, без «я посмотрю по силам». А теперь, чтобы увидеть друзей, нужно планировать так, будто мы запускаем космическую станцию из картона и надежды.

— Взрослая дружба не исчезает, — сказала Руконожка. — Она просто ходит медленнее. Иногда боком. Как ты.

— Очень смешно.

— Я не шутила. Это комплимент.

Вадим хотел улыбнуться, но не смог.

Он встал, взял маленькую сумку, положил туда яблоко, печенье, термос и зачем-то отвертку, потому что взрослый мужчина-рак не может выйти из дома без предмета, который может «вдруг пригодиться».

— Куда ты? — спросила Руконожка.

— К озеру, — сказал Вадим. — Раз уж выходной есть, проведу его сам.

— Можно я с тобой?

Вадим посмотрел на неё.

— А у тебя разве нет дел?

Руконожка подняла длинный палец.

— Есть. Проследить, чтобы один красный рак не утонул в собственной грусти на мелководье.

Так они пошли к озеру.

Лес встречал их обычной лесной суетой. Белки спорили из-за орехов так яростно, будто делили наследство. Дятел стучал по дереву с видом работника, которому сказали: «Ну ты же быстро». Где-то вдалеке неизвестный зверь кричал: «Я не опоздал, я драматично появился!»

Вадим шёл боком и молчал.

Руконожка шла рядом и тоже молчала. Она умела молчать так, что рядом с ней становилось не пусто, а спокойно.

У озера всё было почти как раньше.

Старая скамейка. Тихая вода. Камыши, которые шептались так подозрительно, будто знали все чужие тайны и одну свою. На берегу лежал тот самый плоский камень, с которого Антошка когда-то пытался запустить «блинчик», но попал себе по самолюбию.

Вадим сел на скамейку.

— Хорошее место, — сказала Руконожка.

— Да.

— Можно грустить красиво.

— Я не хочу красиво, — сказал Вадим. — Я хотел весело.

Руконожка достала из сумки печенье.

— Иногда весело приходит позже. Сначала оно стоит за деревом и проверяет, безопасно ли.

Вадим взял печенье.

— Ты всегда так говоришь, будто внутри тебя живёт маленький мудрый дед.

— Не дед, — сказала Руконожка. — Бабушка с бухгалтерией чувств.

Вадим всё-таки хмыкнул.

И в этот момент из кустов донёсся тихий шорох.

Вадим обернулся.

— Кто там?

Из кустов никто не вышел.

Только очень быстро исчез рыжий хвост.

Вадим прищурился.

— Фокс?

Тишина.

Потом из другого куста послышался глухой всхлип.

— Соболь?

— Нет, — сказал куст голосом Соболя. — Это куст эмоционально нестабилен.

Вадим медленно повернулся к Руконожке.

Она смотрела на озеро с таким невинным видом, что любой суд сразу понял бы: виновна, но красиво.

— Что происходит? — спросил Вадим.

Руконожка сделала глоток чая из термоса.

— Не знаю. Может, природа.

Из-за дерева вдруг вылетело перо.

Потом второе.

Потом появился Артурка. Он крался на цыпочках, насколько это возможно для гуся, который считает себя тайным агентом, но при каждом шаге говорит: «га-га» просто от внутреннего давления.

За ним выглянул Антошка.

У Антошки был вид человека, который отменил три дела, перенёс два разговора, забыл один список и теперь надеется, что жизнь не заметит.

— Привет, — сказал Антошка.

Вадим моргнул.

— Ты же не мог.

— Не мог, — сказал Антошка. — А потом понял, что некоторые дела прекрасно портят жизнь и без моего участия.

Артурка гордо выпятил грудь.

— А я отказался угрожающе смотреть на хлеб.

— Серьёзная жертва, — сказал Вадим.

— Очень, — подтвердил Артурка. — Хлеб расслабился.

Из кустов вылез пушной Соболь. Он был причёсан только с одной стороны, поэтому выглядел как роскошный меховой аристократ, попавший под небольшой жизненный компромисс.

— Я пришёл, — сказал Соболь и сразу заплакал. — Правда, парикмахер успел сделать только левую половину, поэтому справа я ещё в процессе становления личности.

Следом вышел Фокс.

В лапах у него была корзина.

— А я, между прочим, всё организовал, — сказал он.

Руконожка кашлянула.

— Почти всё, — поправился Фокс. — Организовал ту часть, где можно сказать, что это организовал я.

Вадим смотрел на них и не понимал, что делать с лицом. Потому что оно собиралось то улыбаться, то возмущаться, то пустить слезу, но рак всё-таки был красный, и эмоции на нём выглядели как оттенки одного и того же помидора.

— Вы же все были заняты, — сказал он.

— Были, — сказал Антошка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.