За поворотом Клязьмы

4. Дом

Вновь заботливо просканированный, Паша ехал домой.

«Странно, — подумал Паша в вагоне метро, — в детстве дорога кажется бесконечной. Маленькому человечку, только пришедшему в этот огромный мир, горящему получше разглядеть его, вобрать весь его свет, предельно скучно лицезреть лишь темноту за окном.

В какой-то момент приходит возраст, когда ты едешь с удовольствием, наслаждаясь предчувствием, предвкушая финал поездки. Будь то залитая солнцем незнакомая улица с веселой компанией или чья-то прокуренная квартира с разговорами до утра, дышащий свежестью парк со столетними деревьями или кафешка с первым свиданием. В ослепительных цветах иль белом снегу, в косом дожде иль непроглядном тумане — все пути кажутся открытыми, ведущими лишь к неизбежному счастью. И все будет, все обязано быть, все подчинится всесильной воле, кипящему разуму и всевидящему сердцу. И любая песнь, исполненная пусть хоть самой распечальной тоски, звучит светло в твоей душе!

А потом дорога вновь становится бесконечной. Страшно это признавать, но ты уже давно на этом свете. И, понуро перемещаясь из А в Б, ты уже знаешь: в Б тебя не ждет ничего, что обласкало бы истомившееся сознание. Крылатые качели взлетали не навстречу небу, ветру и радости, но лишь в грязный вихрь апатии, жестокости и крушения надежд. Луч Солнца — и он в глаза! Ворох никчемных дел! Союз монструозной глупости и еще раз глупости, откуда только один выход. И выход этот безотраднее всего».

— Привет, милый! — привычно сказала на входе Света.

— Эге-ге-гей, — откликнулся Паша.

— Как день прошел?

— По-боевому: в борьбе и тревоге…

Паша рассказал о бодрящих рабочих перипетиях.

— И что такого? Рабочие моменты, — выказала мнение Света.

— Ну это же, кхм, подло, что ли?

— Ну, я бы не стала мастурбировать на рабочем месте, да, — задумчиво ответила Света. — Бай зе вей, нужно выбрать подарок Ване и Лизе — им и так нелегко пришлось, собрать тумбу, сделать доверенность для моей мамы, апостилировать доверенность для папы, сфоткать счетчики, устранить течь под раковиной, пропылесосить все и помыть окна к выходным, продать утюг и выбрать новую гладильную доску. Вот, я скинула тебе список, — добавила она.

Паша ощутил зловещую вибрацию в штанах. «Столько дел, с чего бы начать?» — подумал Паша и открыл бутылку рома. Он включил ноутбук, налил бухло в стакан и сел за стол. Света одарила его таким неповторимо бытовым взором, каким матерая жена смотрит на мужа-алкоголика, грозно пропившего последнюю в доме табуретку. Однако нужно отдать Свете должное — она удержала сожительскую ярость в недрах возмущенного разума и куда-то удалилась.

Через окно на Пашу давили огни циклопических ЖК, а свет ноутбука ласкал его подмосковными просторами. Где-то там, совсем недалеко, шумели леса и текли реки. Их воды видели, как в палеолите наши далекие предки добывали нелегким трудом пищу; они видели корабли древних славян и ударные стройки века 20-го, чтобы, как и сотню веков назад, безмятежно течь, никогда не покинув землю. Там вольной жизнью прыгали в травах кузнечики и летали стрекозы, там грозы разрезали небо и устремлялись ввысь потоки ветров. А Паша сидел за столом и уже наливал себе второй стакан рома, и Дамоклов меч невыполненных дел был готов в любую минуту сорваться на его голову.

На кухню зачем-то вернулась Света.

— А ты знала, что на Клязьме есть стоянки древних людей? — вдохновенно спросил Паша.

— Что за Клязьма? И зачем им нужны были стоянки?

— Река тут, недалеко. Они там жили.

— Слушай, ты сидишь, пьешь свой ром, а у меня тут жизнь. Зачем мне эта информация? Какой от нее смысл? Что она мне даст? — искренне спросила Света.

Ром внутри Паши запротестовал: «Давай! Скажи ей! Скажи, что знание прекрасно само по себе! Что не все в этом мире должно быть подчинено утилитарной функции! Мы же родились не роботами-пылесосами! Зачем жизнь? Только чтобы поддерживать саму себя до окончания, аки замкнутый цикл в говнокоде? Да и вообще, — разогнался коварный дистиллят, — скажи, мол, хочешь практических смыслов? Лови! Мне с тобой не о чем говорить, мне с тобой чудовищно скучно. Да все губернии плюют на твои доверенности! Что мне нравится с тобой лишь заниматься сексом, но на одном сексе до победы мировой революции не добраться. Ты переехала ко мне полгода назад, вместе мы год. Но я уйду. Просто не решаюсь пока сказать. Как тебе такой практический смысл знания, а?!»

— Да ладно, черт с ним, — махнул рукой Паша.

— И это твой ответ на вопрос? И ты всегда так!

Паша отпил еще глоток рома под вдохновляющую речь Светы фоном. «Что дальше? — думал он. — Пора посмотреть правде в глаза. Кольщик был прав. Я — хуй. Но как мне лишить себя этого гордого статуса? Что я могу сделать? Посвятить себя борьбе против старения? Но я же вшивый маркетолог. Я им что, рекламу запущу? Ага, „Борьба со старением от 4000 рублей в месяц“. Или задачу поставлю? „Пофиксить смерть, срок — послезавтра“. Может надо начать с мелочей? Но я и так: я отжимаюсь, питаюсь правильно, работаю это проклятую работу так, как надо. Стараюсь везде вести себя, чтобы соответствовать сомнительному званию человека. И где это удовлетворение? На каком стакане воды с лимоном я должен почувствовать, что все не зря?»

— Без доверенностей я не смогу получить справки! — яростно сокрушалась Света на заднем плане.

Паша продолжал размышлять: «А может я не прав? Может надо отпустить все это, всю эту глупость. Стоп, а какую глупость? Я же ничего и не придумал. Хочу чего-то, но даже не понимаю, куда ткнуться. Потому что я жалок. Стоянки на Клязьме. Предок-гоминид посмотрел бы на меня и, задумчиво теребя волосы на груди, сказал: «Ну и жалок же ты. Я бы с тобой на одном поле прямо ходить не стал».

Да, объективных возможностей небогато. Но разве это может служить оправданием? Где тот источник радости? Даже старый-добрый алкоголизм уже не спасает. Раньше «Виноградный день» на лавке умножал радости, а теперь хоть трижды элитное бухло, выгнанное из спермы быка, подобно познанию — умножает скорбь. О! Все дело в окружении! Да, все дело в окружении!»

В голове Паши начинал созревать план-минимум:

«Нужно развеяться, удалиться из окружения. Я все лето провожу в парадигме дом — офис. А ведь не сказать, что судьба уготовила этих лет вволю. Сука. Как бы поступил предок-гоминид?»

Общительный кроманьонец не замедлил присоединиться к диалогу:

— Позвольте-с! Мой излюбленный досуг — охота на росомах. Покамест оным промышляешь в наших клязьминских угодьях, завсегда ласка девичья будет вам наградой, барин, — сказал гоминид, почесывая волосатую спину.

— Что ты имеешь в виду?

— Соитие-с, — томно пояснил мастер охоты.

— Ну этого добра я уж пригубил. Хотя, конечно, не лишнее… Вот беда: в наших краях нет росомах. Что тогда?

— Коли росомаха уходить изволит, снаряжаться надобно в странствие за ней немедля. Cent pour cent.

— И как вы это делаете?

— Малые суда более всякого употребить для сего предприятия удобно, — пояснил кроманьонец.

— Лодка! — восторженно вскричал Паша. — Спасибо тебе колоссальное!

— De rien, monsieur, — элегантно улыбнулся кроманьонец и растворился в недрах воспаленного разума.

Паша стремительно, как бросок советских танковых армий, заказал легкую надувную байдарку с рюкзаком и бутылку хлебного вина.

На следующий день он забрал все и принес домой. Он проверил лодку, сверил маршрут, глянул расписание электричек, посмотрел прогноз погоды, собрал все необходимое и в придурковатом радостном возбуждении решил часть опостылевших дел, чугунным якорем тянувших душу ко дну.

— Привел дела в порядок! — с улыбкой доложил Паша.

— Ну и куда мы это ставить будем? — скептически выдала Света, смотря на внушительный рюкзак с лодкой.

Пашу это уже не волновало: «Так, станция Назарьево. Доберусь часа за два с половиной. В те края, где скитался Слепцов, где искал счастья Ерофеев, где воспел юность Фатьянов, куда ходили многие до них, и куда без числа будут ходить после. Там грозы разрезают небо, там ветра устремляются ввысь!»

5. Минувшее — Назарьево

Утром Паша не пошел на работу. Он сказал, что ужасно себя чувствует и вынужден взять день за счет отпуска. То была наглая ложь — этим утром Паша чувствовал себя замечательно. Он очень торопился: клязьминская вода истосковалась по нему, заждались его залитые солнцем прибрежные плесы. «Мне 35 — я не могу позволить себе тратить остатки земного времени на чистку зубов», — рассудил Паша, быстро все в последний раз проверил и выступил в дорогу.

И когда Паша оказался на вокзале, в царстве досмотров и аккуратных, строго по ГОСТу расставленных будок, он не раздражался. Он знал, что скоро сойдет с этого плаца, прикрытого маской урбанистики, но где передвигаются лишь строем. Где все, что может выдать в тебе живого человека — будь то бутылочка с алкоголем, сигарета или напевание песни — является нарушением порядка. «Образцовый гражданин должен быстро и молчаливо перемещаться из дома на работу и обратно. Вечером зачинать ребенка, а на следующий день уже чинно прогуливаться с дитем в парке. В зоне для прогулок родителей с детьми. И платить налоги, — подумал Паша. — Не зря еще Герцен писал, что идеал общественного порядка для петербургских царей — передняя и казармы».

— Счастливого пути! — прозвучало после финального просвечивания лодки.

— Спасибо, — дружелюбно ответил Паша.

«Все! Теперь осталось только домчаться и выгрузиться! — с восторгом подумал Паша, садясь в душную электричку Горьковского направления. — Вот и последний этап моего пути!»

Был будний день, и боги перевозок позволили ему занять место у окошка. За стеклом проплывали твердыни Андроникова монастыря, дворец культуры завода Серп и молот, утонувшие во времени дома Карачарова и Чухлинки… Когда электричка вырвалась за МКАД, Паша испытал подзабытое чувство какой-то детской беспричинной радости. Мосты и обветшалые домики непонятного назначения, плутающие в зелени дорожки у станций, полоска теплотрассы на фоне заброшенных промышленных строений, исписанные нечитабельными словами заборы, усталые люди на перроне, лучи солнца на старых, пошарпанных хрущевках… Все это отозвалось образами из далекого детства, будто он вновь ехал куда-то, держа мать за руку, и все казалось большим и интересным, и все было впервые!

Его окутала сокровенная нежность, и прошлое расплывчатыми милыми обрывками наводнило уставшую от рутины взрослой жизни душу. Странна и избирательна самонадеянная память. Почему она не решается сохранить первые шаги или первые слова, сошедшие с детских уст? А может, она и права — никчемно их значение в хладнокровном ходе времени. Но зачем тогда Паша помнил ту снежную горку? Он, совсем крошечный человек, шел через парк Кусково с родителями, и вдруг пред ним открылась Она. Она появилась внезапно, и Она предстала ему апофеозом детского блаженства: кучи ребят съезжали с огромного склона с радостными криками — на картонках, линолеуме, санках и собственных детских жопках, беззаботно и светло, а сверху все падал и падал без конца пышными хлопьями снег.

Паше довелось расти во времена темные, дремучие: дети с яростными воплями беззаветно прыгали по вкопанным в землю покрышкам и катались на качелях, кои больше напоминали средневековое орудие пыток. Они задорно крутились на каруселях, норовивших вот-вот слететь со своей оси, и скатывались с жестяных горок, где порванные штаны были лучшим порванным, что ребенок мог приобрести на этих горках. И среди всего этого торжества детской боли, в Пашиной памяти навек сохранился Его Величество Шинозавр. Шинозавр жил на почтительном расстоянии от Пашиного двора, поэтому визит в ареал его обитания Паша всегда воспринимал как праздник. Несмотря на свою твердую покрышечную шкуру, суровый вид и размеры — а шея шинозавра возвышалась на добрые несколько метров над землей — шинозавр был очень добрым, и не было случая, чтобы он вел себя агрессивно по отношению к детям. Он всегда встречал их тепло и позволял сколь угодно лазить по себе, и желающих всегда было в избытке.

Когда Паша стал уже взрослым, шинозавр вымер. Пришли люди в безразличных костюмах и навек оборвали невинные его чаяния потоком бездушного мертвого канцелярита: «…в целях обеспечения безопасности, несоответствие, множественная коррозия…» Но поколениям окрестных дворов ни за что не забыть ласковой доброты шинного гиганта, посвятившего жизнь детскому счастью.

Пашин вагон был залит солнцем. Людей было немного. Какой-то мужик деловито потягивал пивко. В этой простой, неказистой картине величественно проглядывалось что-то аж из сакральных мечтаний Лермонтова — свобода и покой. Паша взглянул на небо: на нем не было ни облачка. Казалось, сама природа благоволила его скромному путешествию. Он уносился в электричке все дальше от Москвы и вдохновенно все глубже погружался в воспоминания, столь свойственные стуку вагонных колес.

И если детство казалось безнадежно далеким, скрытым за сетью пройденных дорог, то 2008-й год стоял у него пред глазами будто вчера. Будто вчера Максим сетовала на сжигающий фонари проклятый дождь. Будто вчера важно аоукала ICQ посреди вечернего полумрака. Будто вчера Паша пил дешевую водку за свое поступление в институт, морщась и всласть, как и назначено пить водку в 17 лет. Будто вчера впервые встретился он глазами с той, казалось, абсолютно обыкновенной, чтобы не позабыть ее до самого конца.

В те годы «Виноградный день» имел крепость в цельные 8,9%, а царь Леонид достиг пика популярности за 25 веков — это обнадеживало и заставляло верить в лучшее. Поколение Паши было последним, которое застало мир таким, каким он был до интернета. С шумом листаемых страниц и ворохом канцелярских принадлежностей, с информацией, жадно выхватываемой по крохам из книг, телевизора и журналов. С вылавливанием песни на радио, с тоской ожидания и долгими раздумьями под завывания ветра за окном. И тогда, на переходной грани конца нулевых, казалось, что с такими технологиями человечество никогда не сможет, не имеет права вновь двинуться в сторону темной грязи Вердена и Сморгони. Казалось, что даже самый отпетый адепт тренингов личностного роста сможет воспользоваться всем тем, что ему предоставлено, чтобы сделать логические выводы. И лишь те люди, которые во время просмотра «Операции «Валькирия» гадали, получится ли у Тома Круза, вызывали некоторое опасение.

Поезд неумолимо мчался в края бескрайних полей, и где-то в районе Электроуглей в вагон взошла неземной красоты девушка. Ее густые темные волосы падали ей на лицо, но она грациозным движением поправила их. В этот момент она поймала на себе нечаянный и восхищенный взор Паши. Он немедленно смущенно отвел глаза. Но девушка все заметила и послала ему в ответ робкую, едва уловимую улыбку, напомнив что-то, что было с ним когда-то очень давно. Первые, неуверенные и чарующие взгляды! Милый голос посреди хора пьянящей юности. И теперь, спустя многие года, ты вспоминаешь не эпические карьерные успехи, не всю мастерски собранную для квартиры мебель, и даже не с боем полученные справки. Ты вспоминаешь тот тихий голос, все так же нежно звенящий сквозь безжалостное время.

То была одна из первых, а может и вовсе — первая встреча тех, кому предстояло вместе пройти тернистыми тропинками отечественного высшего образования. Сентябрь 2008-го был умыт осенними дождями, но в тот, первый его день, светило солнце. Пестрели рекламные растяжки, леди бодро шагали в джинсах с заниженной талией, а в бесчисленных палатках ждали покупателей пиво и сигареты. Овип Локос — это наше вечное знамя! На горизонте виднелись первые недостроенные башни Москва-Сити — грозный предвестник эпохи человейников, а компания еще не вполне знакомых, но уже студентов ошивалась по улице. Они насладились парадной официозной частью, и, отчаянно вдохновившись своей гордой участью будущего России, искали продуктовый магазин. И разве могло отсутствие онлайн-карт остановить этот порыв юности?

— Я надеваю свой плащ и волшебную шляпу, иии… — выдержал паузу студент, прежде чем торжественно достать из перекинутой через плечо сумки полторашку «Виноградного дня».

Кто-то из компании неуверенно переглянулся, но не решился сразу показать свое буржуазное нутро. Кто-то скептически подметил, что это на половину человека. Но в целом все были открыты этому дню и с энтузиазмом начали разбирать стаканчики.

— А теперь давайте еще раз познакомимся на всякий случай, — шутливо продолжил студент. — Меня Слава зовут.

— Гриша.

— Паша.

— Марина.

— Ольга…

— Акулина, — нарочито отчетливо и серьезно представилась девушка.

Компания слегка смутилась и на секунду замолчала. Девушка поймала на себе странные непонимающие взгляды.

— Извините, — хихикнула она, — мне почему-то показалось это смешным. Маша я, — продолжила она чуть серьезнее.

Паше это тоже почему-то показалось смешным. Он куртуазно потягивал «Виноградный день» и смотрел на Машу. Ему понравилась ее пленительная улыбка с каплей грусти, ее короткие темные волосы, ее тонкие губы, ее изящная нежная фигура, ее тихий искренний голос, ее манера держать себя открыто, но, в то же время, как ему показалось, не слишком подпускать к себе кого-то. И все в ней — ее речь, ее вид, ее мимика — было живое и неподдельное, подвижное и высокое. И когда она закуривала сигарету, ее красивые тонкие пальцы без маникюра мягко скользили по колесику зажигалки.

Закат обволакивал улицы Шаболовки, и последние лучи играли на стенах Донского монастыря, и старая ажурная башня видела первые их слова друг к другу. Уже давно разошлась половина новоиспеченных студентов, но оставшиеся не считали возможным так легко отпустить первый день своей университетской жизни. «Неужто он не заслуживает водки?» — рассудили они. Тотчас была снаряжена экспедиция, но Паша остался с Машей во дворике.

— А что ты не пошел?

— Ну разве я могу оставить даму одну? …да и ебаная нога что-то болит, — галантно изрек уже довольно пьяный Паша. — А ты будешь водку? — с джентльменскими нотками вопрошал он.

— Ну если кто-нибудь опять включит рэп, то у меня просто не останется выбора, — улыбнулась Маша.

В ответ Паша расплылся в идиотской ухмылке, коя, впрочем, ему казалась если и не столь обаятельной, как улыбка молодого Брюса Уиллиса, то чем-то определенно очень близким.

— Какие впечатления, что думаешь по поводу всего этого?

— Я вообще не слишком положительно отношусь к образованию: многие знания — многие печали, — усмехнулась она. — Но, учитывая наш факультет, думаю, мы в безопасности.

— Я не могу видеть будущее, — посетовал Паша, — как говаривал Робокоп, мы всего лишь люди. В любом случае, уже рад знакомству с тобой, — сказал он с подлинной искренностью, не в силах сдержать порыв.

— Тудун-тун-тун-тун, тудун-тун-тун! — с улыбкой пропела она в ответ мелодию из упомянутого им фильма.

Первые встречи, последние встречи! И если бы Павел и Мария были персонажами синематографа, то, разумеется, сразу же влюбились. Но жизнь несколько витиеватее полуторачасового нарративного канона. Невозможно утонуть в омуте любви, лишь помочив в нем ноги. Но что они вынесли из того невозвратного дня, так это первое впечатление друг о друге. И видит любой из богов: идиотская Пашина ухмылка пришлась Маше по душе.

Те годы были эпохой колоссальных перемен: ученые мужи усиленно спорили, кем должны выпускаться студенты — специалистами или бакалаврами. Одни заявляли, что специалистов ни один уважающий себя работодатель даже со своей тряпкой пол мыть не возьмет; другие были уверены, что новомодный бакалавр не стоит и мизинца исконного специалиста. Кто знает, может кто-то даже предложил радикальное решение проблемы — введение эксперториата. Но никто так и не потребовал массовой казни оппонентов — ах, как невинны были тогдашние споры! Под их аккомпанемент Паша с Машей грызли гранит наук и отворяли ворота в другую, скрытую доселе жизнь. Они бесцельно слонялись после пар туда, куда глядят глаза, и все пути радостно встречали своих первооткрывателей. И они говорили, говорили и говорили без конца, чтобы открыть друг другу новые, неизвестные миры.

И даже Паша не упомнит, в какой из дней того сентября она впервые обронила фразу «мой парень». Раньше он никогда не испытывал такого чувства внезапной, пронзающей душу досады и разочарования. Будто чудовищный гермозатвор мгновенно рухнул внутри него и своей массой раздавил, перечеркнул что-то очень сакральное, скрытое глубоко внутри. И он еще не до конца понимал, почему ощутил это в тот момент.

— Что с тобой случилось? Ты как-то погрустнел… — ласково спросила у него Маша.

— Да нет, все в порядке, — соврал он.

Конечно, она начала обо всем догадываться раньше самого Паши.

— Слушай, это не значит, что мы с тобой будем меньше видеться, или типа того, — аккуратно сказала она, источая свободу.

Паша натянуто улыбнулся в ответ.

К исходу зимы ему стало очевидно, что он безнадежно, невозвратно влюблен. Влюблен как следует любить впервые — чтобы не спать ночами и не думать больше ни о чем. «Оказывается, вот как это бывает по-настоящему. Вот как оно случается. Что ж, себя не обмануть. В каждом тексте, в каждой песне я вижу лишь ее. Она — Эсмеральда, она — Роза, она — Лила. Но что мне делать? — в который раз растерянно рассуждал Паша. — Что я могу? Может она и вовсе ничего не знает? Нет, она проницательна и умна, она не может не знать. Она должна, должна знать. Но она не открывается мне, а это значит лишь одно. Да, несовпадение… И что мне делать? Кто-то говорил, мол, если любят, то хотят этому человеку счастья, и нет никакой разницы с кем. Гнусный эстетствующий кретин! Какой же бред! Лицемер! Назовите это эгоизмом, чувством собственности, как угодно! Решительно, ультимативно похуй! Если вы не жаждете, чтобы этот человек всеми правдами и неправдами был с вами, это что угодно, но только не любовь. Нееет, Паша, в этом говне нет утешения, себя не обмануть. Себя не обмануть», — выдавал грозный приговор разум.

И в измученной его юной душе кричал, вопил, молил голос поэта:

Хотя Паша и познал девичью ласку, он был неопытен. К черту этот опыт! Он был прекрасно молод и не успел еще окутать сердечный трепет в скорбное прагматичное пальто зрелости. Расчетливая зрелость не признает пламени внутри и блеска влюбленных глаз — она ставит пред собой практические цели. В 30 лет человек прямо выкажет свое намерение банальным словом и пресным букетом цветов, и будет удовлетворен прямым же ответом — да или нет. Вот так утилитарно, без глубины, без половодья чувств. Но тогда все было иначе, все было впервые. Все было по-настоящему.