За поворотом Клязьмы

Весна вступала в свои права первыми дуновениями теплого ветра и таянием снегов. Его девятнадцатая весна. Существует ли лучшее время для мечты? И Паша мечтал, что и в ее душе растает снег, и все чаяния его были обращены лишь к ней одной.

И тем теплым апрелем, что навсегда растворился в водах Леты, природа проснулась и источала жизнь.

— Я бы сейчас не отказался от штофа «Виноградного дня» на столичных просторах, — изысканно изрек Паша, вдохновенно затянувшись сигаретой возле храма знаний.

— Право, оставьте-с, — кокетливо ответила Маша. — У меня вовсе нет капиталов.

— У меня от стипухи еще 51 рубль налом, — томно выдал Паша с элитарным оттенком в голосе.

— Сударь, этого хватит аккурат на штоф Виндня, но хотелось бы еще и орешков к нему. Вы же все-таки с лэди, — парировала Мария.

Будучи джентльменом до мозга костей, Паша воспринял это серьезно и судорожно начал искать выход из положения. Одногруппники — этот источник мелкого ростовщичества — как назло не маячили на горизонте. Вдруг он увидел решение.

— Так, пойдемте-с! — уверенно скомандовал он и решительно выдвинулся в неизвестном направлении.

— Куда? — непонимающе вопрошала Маша.

— Сейчас увидишь… — последовал ответ. — Удача любит храбрых… — загадочно добавил он.

Интрига сохранялась недолго. Через пару минут они стояли у затемненных дверей с табличкой «Игровые аппараты» над ними.

— Аппарэйшны! — с истерическим торжеством заявил Паша.

— А ты думаешь, что это разумно? Я никогда не была в автоматах…

— В такие роковые моменты думать — это излишне. Теперь на кону все, — с нарочитой эпичностью продолжил он. — Или у нас будет Виндень с орешками, или не будет ничего! Пошли!

Они уверенно шагнули во тьму игрового зала. От аппаратов доносились странные попискивания, наверняка сулящие успех. Какой-то мужчина в темной кожаной куртке монотонно жал кнопку игры раз за разом, а исполненная тихого фаталистического негодования речь его была обращена к подлому аппарату: «Ай, что же ты мне не даешь, блядь; ай, маму твою ебал».

— Так, ты будешь моей игровой музой — выбирай аппарат! — прервал Паша Машину ошарашенность.

Маша неуверенно тыкнула в аппарат левой стены.

— Так, начало неплохое — тут можно играть от полтинника! — констатировал Паша. — Ну-с, с богом! — сказал он, засовывая в аппарат единственную купюру и закуривая сигарету.

Какая-то женщина в строгом костюме тотчас принесла им пепельницу, посмотрела на экран аппарата и одарила их презрительным взглядом. Паша выбрал ставку и нажал на кнопку игры. Маше происходящее показалось каким-то абсурдным, и она зачем-то рассмеялась вслух. Все были при деле.

С каждым нажатием счетчик денег неумолимо приближался к нулю. И когда казалось, что «Виноградный день» под орешки свирепо переходит в разряд несбыточных мечт, три красные клубники весело заплясали им с экрана. Что-то закрутилось, замигало, и через несколько секунд Паша вскрикнул:

— Да! Я покажу тебе настоящий праздник!

Он подозвал женщину в строгом костюме:

— Снимите, пожалуйста, 300 рублей.

Женщина удалилась, не проронив ни слова, но практически сразу же вернулась. Не снимая с лица крайнего презрения, она все так же молча выдала Паше три сторублевые купюры.

Ах, когда Паша с Машей вышли на улицу, они ликовали так, как можно ликовать над мелочами лишь в 18 лет! Паша удалился в ближайший ТЦ, в цоколе которого уютно расположился магазинчик.

— Обожди тут, пожалуйста. Я сейчас вернусь, — хитро сказал он и скрылся в дверях.

Когда он вернулся, Маша встречала его аристократической укоризной:

— Ну и где мои орешки?

— Все тут, — Паша довольно похлопал по прибавившей в весе сумке. — Есть и еще кое-что!

Он радостным движением вынул из-за спины цветок из разноцветных, розовых с зеленым, воздушных шариков.

— Это тебе, — заулыбался он.

Маша расплылась в чистой улыбке и довольно приняла презент.

— Таких цветов мне еще не дарили, — умиленно сказала она, рассмеялась и изобразила наслаждение от аромата цветка. — По поводу чего подарок?

— А просто так, — ответил Паша с мечтательной грустью в голосе, и все слова, которые можно было сказать, вмиг растерялись в его разуме.

Они решили поехать в Щукино. И там, на высоком холме над Москвой-рекой, они любовались открывшимся простором, шутили, смеялись и говорили о многом, а дешевый алкоголь заботливо обволакивал их юные души, еще не изувеченные бесплодной суетой.

— Знаешь, это абсолютно невозможно представить, это как дерево без ствола… — сказал Паша.

— Ну если у дерева нет ствола, то это уже не дерево, это — пустота, — философски заметила Маша.

— Тем не менее, — не сдавался он, — где находится Вселенная? Вот квартира находится в доме, дом в районе, район в городе. А Вселенная в чем? Как вообще можно охарактеризовать то, что за ее границами?

— У меня есть теория на этот счет, только не смейся.

— Истинный крест, — насмешливо-серьезно произнес Паша.

— Я думаю, там накапливаются, собираются из частиц места и времена, где нам было лучше всего. И именно туда мы потом попадаем, и там найдется приют для всех. Для каждого живого существа. Для каждого человека, ходившего по этой земле, и для каждого муравья, кратко бегавшего по ней своими крохотными лапками. Это происходит по какому-то радикально неясному закону, который ни за что и никогда не будет понятен людям; который за абсолютной, тотальной гранью наших представлений и наблюдений.

Она сказала это и зачем-то мимолетно посмотрела на Пашу. Она посмотрела на него нежно и проникновенно, и в глазах ее, казалось, блеснуло что-то сокровенное, что не открывается почти никому. Она быстро отвела взгляд, будто испугавшись чего-то, но Пашин взор успел все ухватить. Он ухватил ее взгляд жадно, как пьет араб в пустыне, как хватается тонущий за спасительную веточку. И Паше вовек не предать злому забвению тот первый, скоротечный и едва заметный блеск глаз, принесший ему надежду. И в тот апрельский день они еще долго стояли на высоком холме над Москвой-рекой, и ветер покачивал смешной и нелепый цветок из воздушных шаров, розовый с зеленым.

Но и время надежд подходит к концу, как подходили к концу нулевые. Строгая серость побеждала морскую синь поездов-старичков в московском метро, стремительно шли на убыль подписчики «Клуба любителей заржать на ответственном мероприятии», тектоник-киллеры бесследно ушли туда же, откуда зачем-то ненадолго приходили — в живительное небытие. Первые из подписчиков «Трахни нормальность» уже осуществляли свое грозное намерение путем заведения детей и ипотек, а Тамада Баянист Услуги почему-то свернул грандиозную рекламную кампанию. Однако самые мрачные тучи только сгущались на горизонте — руководство ВКонтакте уже задумало замену стены микроблогом, но люди, не одаренные даром провидения, находились в спасительном неведении.

И проходили беззастенчиво месяцы, и Пашина душа давно устала блуждать в хмелю несбыточных надежд, но он не мог, не желал, не смел пасть жертвой глупого и злого несовпадения. Он упрямо и абсурдно верил, что они совпали. Совпали, как только могут совпасть люди на земле и в небесах. И что она поймет это. Рано или поздно поймет. «Ведь она благоволит мне, — в бесчисленный раз терзался он. — Это видно, когда она интуитивно берет меня за руку, когда обнимает, когда говорит со мной, когда улыбается мне. Делится со мной самым сокровенным. Но почему она не открывает эту последнюю дверь, не дает даже крохотного знака, что готова открыть ее. И вообще, что она нашла в этом еблане?! Натуральный питекантроп! Сучий пес, блядь! Разве он, он, блядь, заслуживает ласк ее губ?! Он не испытывает к ней и сотой доли того, что испытываю я. Хули она все время опять с ним?! Вроде расстались, но нет, блядь! „Паша, мы помирились“. Ага, круто, заебала! Иди на хуй! Вместе со своим ебаным питекантропом!» — интеллигентно резюмировал Паша. Но он не мог себя обмануть.

Он был с другими девушками, чья красота давала ему утешение. Но стоило слегка спасть наваждению страсти, немного сойти сладкому волнению первого поцелуя, и вновь приходило мрачное осознание. Паша не мог ничего сделать. Он старался, старался, как мог. Но тщетно Паша пытался отыскать в любой из них то, что нашел однажды лишь в ней. И единственная звезда, недосягаемая и прекрасная, озаряла своим светом его дни. И у этой звезды было простое непримечательное имя: Маша.

Лето 2010-го горело в огне пожаров. Москву заволокло дымом, а Паша, Маша и пятеро их общих друзей с подлинно революционной решительностью лезли через забор железнодорожной станции. Они направлялись на чью-то дачу, чтобы пить и петь весь день и всю ночь, и ни один забор, ни один контролер не в силах были заставить их бросить этот план! Они ехали в банеподобной зеленой электричке, обливаясь потом, но полные жизни. Их не смущал факт отсутствия денег даже на обратную дорогу — все необходимое у них уже было: алкоголь, какая-никакая, но еда и милые друзья под боком. Они ехали весело и беззаботно, будто эти летние дни не кончатся никогда. И все курили в тамбуре, смеялись и предвкушали замечательную тусовку — ах, могла ли она быть другой в тех обстоятельствах?

И тем августовским вечером гитара звенела им в тени яблонь, и водка мягко струилась в их глотки, и девичий голос лелеял слух песнями о любви:

Почему я все ночи здесь полностью У твоих пропадаю дверей?

Ночь даровала всей компании ощутимую по меркам того лета прохладу. Никто не собирался ложиться спать. И вовсе не по той причине, что на даче просто не было достаточного количества спальных мест. Нет, тогда никто не имел буржуазных привычек а-ля спать на кровати — такие мелочи никого не волновали. Просто им не хотелось прекращать. И когда кто-то сказал: «А может сходим искупаться на местное озерцо?», то ни у кого не возникло ненужных вопросов.

Ждать было нельзя, и вся добрая компания оперативно снарядилась во что нашла: подозрительного вида штормовки поверх плавок, кофта фасона «зачем вы бросили меня, за что?», рваные резиновые шлепки, дыхнула девяностыми найденная в безднах кладовки выцветшая майка «Титаник».

Они взяли бухло и выдвинулись, напоминая своим внешним видом стаю зомби, живущих на зомбиевый МРОТ. Они шли навстречу водным процедурам проселочной дорогой. Странный звук посреди идиллического хихиканья.

— Ир, ты что, рыгнула? — спросил Паша.

— Да, — как ни в чем не бывало ответила Ира.

И добрые смешки были ответом ее расслаблению, которое можно ощутить только в компании друзей.

Вот уже мелькает в сиянии луны водная гладь. Абсолютная тишина, ни души. Но что это? Что за странный объект неподвижно лежит на берегу во мраке ночи? Это был человек. К удивлению присутствующих, при приближении он начал производить неуверенные движения. Превозмогая гравитацию, тело повернулось к ним лицом. Теперь в нем можно было узнать мужчину лет пятидесяти, судя по всему, живущего свободной от мирской суеты жизнью. Но вопросов все еще оставалось много. Однако мужчина и сам жаждал прояснить все для народа:

— Я акробат, — с трудом предоставил он всю необходимую информацию о себе.

После этого мужчина зашевелился увереннее и решил, видимо, доказать свою принадлежность к гордой профессии. Когда мужчина встал на руки, все изумились и замерли в ожидании немыслимого кульбита. И он не заставил себя долго ждать: акробатическое тело плашмя рухнуло на землю, откликнувшись в ночь эхом боли внутренних органов. Алле оп!

Когда друзья вернулись на дачу, они были насыщенны впечатлениями и надломлены издревле обитавшими в тех краях злыми этиловыми духами. Да и дневной лимит дешевых сосисок — основного блюда в меню студенческой тусовки — был уже в значительной степени исчерпан. Компания начала плавно рассасываться по импровизированным местам для сна. «Всем спокоши», — сказала Маша, уходя куда-то в сторону, где ждали ее объятия Морфея. «Но не мои», — подумал Паша, прощаясь с ней. Его охватила неясная тоска, и он решил выйти на крыльцо покурить.

Ночь была тиха, мерцали на небосклоне звезды, и яблоня в саду плавно покачивала ветвями от легких дуновений ветра. Паша сел на ступеньку и задумчиво закурил в одиночестве. Он устремил взор на восток, где что-то привлекло его внимание. Сквозь сигаретный дым он увидел вспышки. Это зарницы неуверенно и редко разрезали тьму где-то вдали. Зачем-то он представил в уме, где примерно это происходит. Он потушил сигарету и закурил еще одну. Спать не хотелось, и Паша сидел и наслаждался тишиной. Он посмотрел наверх: над ним неярко горела безмерно далекими точками Лира. «Звезды и небо! — а я человек!..» — шепнула ему неизбежная грусть.

И когда сзади него слегка скрипнула дверь, он не ожидал увидеть Машу. Но это была она, и она спокойно сошла к нему.

— Привет, — смущенно и тихо сказала Маша.

— Привет, — несколько смутился и Паша.

— Целых минут тридцать мы не виделись, — нежно улыбнулась она. — Позволите? — кивнула она на ступеньку.

— Конечно, — тепло ответил Паша.

Она присела рядом с ним.

— Что-то не хочется спать…

— Мне тоже, — признался Паша.

Они оба на секунду замолчали, не находя что сказать. Это было нетипично для них, но Маша быстро прервала паузу, указав рукой на восток.

— Что это там? Зарницы?

— Да. Где-то там, по моим прикидкам, течет Клязьма. Видимо, над ней сейчас гроза.

— Даа, давненько я не видела дождь, — с ноткой мечтательности произнесла она, не отводя взгляд от вспышек вдалеке.

— Да, — неловко отрезал Паша.

Ощущая несуразность диалога, они посмотрели друг на друга и интуитивно рассмеялись над этим. Вдруг улыбка медленно сошла с Машиного лица. Паша осознал, что она смотрит на него так же, как тогда, на берегу Москвы-реки, но уже не отводит взгляд. Ее глаза были исполнены светлой нежности, и она никуда, никуда не прятала ее. Паша смотрел на нее, как смотрят прекрасный сон, не веря, что он может быть явью. Они потянулись друг к другу, и их губы плавно, едва заметно соприкоснулись, чтобы слиться в трепетном поцелуе. Он гладил ее мягкие волосы, а она женственно положила свою тонкую руку на его. И им еще не было и двадцати, и их сердца бились так сладко, как никогда, и яблони в саду наслаждались прохладой ночи, а где-то вдали над Клязьмой бушевала гроза. И даже звезды певучей Лиры аж до самого рассвета не в силах были отвести от Паши и Маши упоенный свой взор.

«…защитим своих. Выплаты гарантированы губернатором Подмосковья», — резко оборвал все голос из громкоговорителя. Паша вышел из забытия и огляделся по сторонам. «…и эту сумку парень тебе подарил?!» — восхищался голос из видео у кого-то в телефоне. «…категорически запрещено! За нарушение предусмотрена административная ответственность», — не унимался громкоговоритель. И через несколько секунд заговорил опять: «Следующая станция — Назарьево».

За окном проносились путевые столбы, чтобы навсегда остаться позади.

6. Клязьма

Паша шел от станции по устланной досками гати, и шум железной дороги скрывался позади. На пути его лежал дачный поселок, окруженный со всех сторон высоким забором. И когда Паша прошел через широко открытые ворота, он был разочарован столь дерзким презрением к безопасности. «Даа, чешские сервизы и пошарпанные табуретки тут в грош не ставят!» — подумал он.

Жители поселка совершили и еще одно возмутительное преступление против милых среднерусской душе заборов — проделали большой и удобный проход из поселка в лес. Паша нагло воспользовался им, и теперь путь его пролегал сквозь высокие сосны с лучами утреннего солнца меж ними. Он закурил и с наслаждением вдыхал полный канцерогенов дым и лесной воздух. Тяжелый рюкзак с лодкой намекал, что это только прелюдия, а закрепленная на рюкзаке сумка с хлебным вином игриво била его по заднице. Прибитая к дереву табличка напоминала: «Мусорить запрещено! Пойма реки защищена ЗАГОВОРОМ! Береги себя!»

И вот лес кончился, и Паше предстала она — Клязьма. Воды ее вальяжно двигались на восток, в траве у ее высоких берегов стрекотали кузнечики, а где-то поодаль грациозно и уверенно, полные достоинства, пели свою песнь лягушки. И на душе у него вдруг стало спокойно и легко, как в детстве. Отступили вдруг многочисленные заботы. Воды Клязьмы будто разом смыли их, показали всю их пустоту, всю эфемерность напрасной каждодневной рутины. И маленькие зеленые создания проквакивали ему издалека: «Мы с тобой одинаково ничтожны в бескрайней мгле Вселенной, и доля наша едина. Никому не запомнить наш голос, некому запомнить твой. А у кого получится, так не в силах он его передать, ибо и его запомнить нельзя. Так слушай же нас сейчас, пока мы говорим: сядь в лодку, пригуби хлебного вина, воспой миг гармонии — растворись всецело в водах Клязьмы».

Паша прислушался к совету. Он шел вдоль обрыва, по самому краю, и искал место, где сможет спустить лодку. Наконец подходящий заход обозначился. Паша надул лодку так быстро, как только мог. И вот ее днище плюхнулось на воду, а днище Паши — в лодку. Он взял весло и неспешно орудовал им, а впереди на сотни километров простиралась меж отвесными берегами вода, и деревья заботливо склоняли над ней ветви.

Паша достал внушительную бутылку хлебного вина и открыл ее. Он поднес ее к носу и насладился ароматом ржи, а после этого сделал большой сочный глоток прям из горлышка. Солнце заиграло на стекле и согревало сверху. Вкус корочки черного хлеба приятно повис на языке и грел внутри, а река уравновешивала это тепло легкой прохладой.

— Наверно, именно так восхитительно пьют в сказках для алкоголиков, — пронеслось у него в голове. — Да и кто я такой, чтоб нарушать лягушачьи заветы?

— Отбрось волнения, презри сомнения, Павел. Все действия твои исключительно верны, — непоколебимо квакали с берега лягушки.

Он удовлетворенно и без спешки закурил, а течение несло его все дальше и дальше. У него не было еды, молчал, лишенный интернета, телефон, не было людей вокруг. Был только он, река, привкус ржи и миг гармонии в пении лягушек.

Паша отпил еще ржаного дистиллята, а потом еще и еще. Байдарка плавно скользила по речной глади. Показались за поворотом высокие песчаные берега.

— К северу от сих угодий уж льды круглогодично покрывали землю, — задумчиво сказал кроманьонец. — А ныне и в декабре-месяце насилу лед на реке встает. Пошто же вы, дражайший monsieur Paul, без ружья выдвинулись? Неужто вовсе интереса к росомашьему промыслу не питаете?

— Предпочитаю алкоголизм, — признался Паша.

— O tempora, o mores! Впрочем, мне ли вас подвергать порицанию? Я ни в годы отрочества, ни в преклонные — о двадцати летах, не употреблял столь много времени на работы, как вы изволите. В наших волостях тратили не более нескольких часов на необходимые обустройства. А далее посвящали досуг себе: пещера, занятия наскальной живописью, соитие.

— А у нас вечный недостаток времени. С работы пришел — нужно за квартиру заплатить, еще что-то оплатить, какой-то документ куда-то отправить, где-то в чем-то отчитаться… И вроде все по делу, но остоебенило, понимаешь? Вечный бег. Нет покоя ни днем, ни ночью. Даже сны какие-то корявые снятся.

— Не обессудьте, но не вполне. Впрочем, уразумел я, что пустое сие. Мы в сношения со всякими писарями и вовсе не вступали. Оные нам без надобности. Ежели у нас есть что-то, то пошто нам сноситься с третьими лицами касательно наших положений? — удивился волосатый гоминид.

— Они нам все это придумали, а мы им за это платим, — мрачно пояснил Паша, делая новый глоток.

— Право, чудно́, истинно чудно́ вы обустроились! — весело рассмеялся кроманьонец.

Накинутая на него шкура тряслась от его смеха. Вдруг он посерьезнел:

— И что, ты так и плывешь по течению, прямо как сейчас? — неожиданно изменил он тон. — Я имею в виду как говно, — пояснил гоминид.

— Что? — недоумевающе переспросил Паша.

Древний человек ухмыльнулся, схватился за лицо и сорвал его с себя, обнажив пятак и большие уши.

— Хрюня?! — воскликнул Паша и панически прильнул к бутылке.

— А ты думал спрятаться от меня на Клязьме за стеной из хлебного вина? Ты уже вылакал его дохера. А это только раззадоривает меня.

— Пьянь! — злобно выкрикнул ежик Кольщик.

— Себя не обмануть. Помнишь? Ты помнишь это?! Или даже эта простая истина уже тебе не очевидна?

— Но мудрые лягушки сказали…

— Ты себя слышишь? Лягушки ему сказали. Дегенерат! — сурово вынес вердикт Хрюня.

— Дегенерат! — подтвердил Кольщик.

— Маша ушла, потому что ты потерял себя. Ты утонул в зловонной коричневой жиже бытия. Ты потерял любовь — ты потерял единственное, что имеет смысл. И какое утешение тебе осталось? Нахуяриться на реке? — продолжал Хрюня.

— Да что я могу?! — не выдержал Паша. — Разве я могу броситься на эту бесконечную тьму в одиночку?! — и исступленно выпил.

— Ну что ты, что ты… — голос Хрюни стал слаще сахара. — Ты ничего не можешь… Ага, блядь! — вновь изменил он интонацию на привычную. — И Гершуни ничего не мог. Никто ничего не мог! Ты можешь оптимизировать рабочие процессы. Так и напишем на памятнике: «Оптимизировал рабочие процессы. Разработал формат технического аудита». Вечная слава, контора вас не забудет!

— Да отстаньте вы от меня! Хоть тут! Хоть на один день! — закричал Паша.

— Уебок, — безразлично бросил Кольщик.

Хрюня ничего не ответил. Он деловито поводил пятаком по сторонам.

— Знаешь, а тут и впрямь очень хорошо, — внезапно сменил он гнев на милость. — Плыви. Пошли, Кольщик. Оставим его одного. Ах, да — он и так один, — едко подметил Хрюня напоследок.

Паша сделал могучий глоток. Он попытался сбросить бодрящие впечатления от неожиданного рандеву. Он посмотрел на бутылку. В ней оставалось не так уж и много. Паша взглянул на часы. В глазах предательски двоилось, но он приложил волевые усилия и различил цифры. «Успею ли доплыть до Орехово-Зуево засветло? Впрочем, плевать, — рассудил Паша. — Поплыву в темноте, если надо будет».

Паша отпил еще немного. Но что это? Кто на берегу? Он встревожился — в памяти всплыл честолюбивый поросенок. Паша боязливо вглядывался в силуэт.

— Здорово! Как плавается? — дружелюбно крикнул силуэт и поправил удочку.

— Физкульт-привет! Да нормально, — выдохнул Паша.

— До Орехово-Зуево плывешь?

— С-стараюсь, — прокричал Паша с запинкой.

— Там какая-то херня… — загадочно изрек силуэт.

— Какая? — уточнил Паша.

— Да черт его знает. Говорят, там какие-то природные аномалии. Вроде как видели шаровые молнии… В Дрезне дорогу зачем-то перекрыли. Электрички вроде тоже пока не ходят. Но обещают скоро все поправить.

— Ну, вот и узнаем заодно, — уверенно сказал Паша.

Силуэт усмехнулся и медленно остался позади.

Паша подналег на весла, но силы, утомленные добрым бухлом, не приветствовали столь грубый подход. Паша посмотрел по сторонам — взгляд пьяно поплыл за светилом и подметил изменение его положения относительно горизонта. «Скоро начнет смеркаться, — прикидывал Паша. — Ну а что мне-то? Много я раз плавал на Клязьме под небом, полным звезд? Да, я нахуярился на реке. Но это хотя бы не очередной пропащий день. И уничтожающая мысль, что целый бесценный день прошел зря, пропал, сгинул без следа в вязкой бесцельной пустоте, не будет сегодня терзать меня перед сном. И одно только сегодня стоит года мерного прозябания. Нет, Хрюня, сегодня тебе не победить!»

Паша хотел закурить, но не мог найти зажигалку. Вдруг хмельной взор выловил ее у самых ног. Паша резко потянулся за ней, но равновесие было ему уже слабо подвластно — пьяное движение опасно покачнуло байдарку, и Паша решил подбираться к зажигалке медленно и аккуратно. Он закурил и устало выпустил дым навстречу закатным лучам. И солнце ярко переливалось в речной воде, когда он увидел на плесе вдалеке маленького мальчика. Паша зачем-то помахал ему рукой. Мальчик с детской искренностью ответил ему тем же, но был мгновенно одернут и уведен за руку заботливым родителем. Паше показалось, что он услышал что-то а-ля «сколько раз тебе говорил: не надо таким отвечать». Паше стало немного обидно: «Каким „таким“? Ну если с твоей точки зрения заплыв по реке на закате уже не укладывается в допустимую картину мира, то согласен, — мысленно обращался он к ревнивому родителю. — И то верно! Зачем твоему сыну контактировать с таким? Он должен вырасти нормальным человеком! Сидеть вечером попивать что-нибудь под сериал. А то, ишь, насмотрится тут всякого! Размахнулся! На лодке по закатной Клязьме! Сегодня ты на лодке, а завтра что? Делаешь куни?»