Ногинск – Богородск. 100 историй

7 Памятник 209 полку

15 июня (все даты по старому стилю) 1914 года в Сараеве – выстрелом гражданина Австро-Венгрии, уроженца Сербии были убиты эрц-герцог Франц-Фердинанд и его супруга. 10 июля Австро-Венгрия предъявила ультиматум Сербии, а 15 июля объявила ей войну и немедленно начала военные действия. 17 июля Россия, выступая в защиту суверенитета Сербии, объявила всеобщую мобилизацию и 18 июля стало первым её днем. 19 июля Германия объявила войну России и Николай II обратился к народу: «… ». Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство и целость России и положение её среди великих держав… В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри, да укрепится еще теснее единение царя с его народом

Согласно мобилизационному расписанию из Богородского уезда призвали 7451 человек, из которых 2803 человека было отдано на формирование второочередного пехотного полка, который был назван в честь города Богородским и получил номерной знак 209. С 22 июля по 7 августа полк находился в Москве, где проводились тактические учения батальонов. Затем был отправлен на Северо-Западный фронт.

Боевое крещение 209-й полк получил под местечком Фридрихграбен 24-го августа 1914 года, где в результате проведенного маневра неприятель был выбит с занимаемых позиций и отброшен далеко за город. Но серьёзное испытание Богородскому полку предстояло пройти 28-го сентября в бою за усадьбу Урбантишитен, где в результате тактической ошибки он оказался в тылу немецких позиций, без связи с другими частями, пулеметов и фактически без артиллерийского прикрытия. Полк был вынужден отражать натиск превосходящих сил противника под губительным шрапнельным и гранатным огнем немецких батарей. Три раза неприятель переходил в атаку, прорываясь сквозь редкие цепи пехоты, и каждый раз офицеры, собрав солдат, мужественно бросались в штыки, очищая позиции от неприятеля. Несмотря на мужество и героизм солдат Богородского полка, усадьбу все же пришлось сдать: слишком неравны были силы. Бой продолжался до одиннадцати вечера. По отступавшим была открыта пулеметная и ружейная пальба. Богородцы отходили в полном порядке, часто останавливались, поджидая отставших. В этом бою полк потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести более тысячи человек. На поле сражения остался и командир полка полковник князь Масальский.

По крупицам восстанавливается история 209 Богородского полка. О нём написана книга, снят фильм, в Ногинском музейно-выставочном центре открыта мультимедийна экспозиция, а в сквере на улице 3-го Интернационала в 2009 году установили памятный камень.

8 Дом Шелаева

В конце XIX века на восточной окраине Богородска размещалось шелкоткацкое производство Василия Шелаева. И это место – хороший повод вспомнить историю шелкоткачества, отраженную в городском гербе.

Первые отечественные шелкоткацкие фабрики появились в начале XVIII века, на них делали легкие шелковые ткани – тафты. Купавинская и Фряновская фабрики Богородского уезда первыми освоили производство богатых бархатов, атласов и лент. На них крестьяне учились мастерству шелкоткачества и спешили попробовать себя самостоятельно в новом деле. 60-е годы XVIII века ознаменовались появлением ткацких станов в крестьянских избах по всему Богородскому уезду. В начале XIX века многие из крестьян-кустарей сколотили первые капиталы и открыли свои фабрики. В 1843 году в уезде имелось 61 шелковое заведение, на которых работали почти 11 тысяч человек. Характеризуя это время, В.О.Ключевский писал: «» Мелкие фабрички были разбросаны по многим селениям уезда, а вскоре крупные фабриканты стали открывать свои заведения в уездном центре. Богородский уезд граничил с Филипповской волостью Покровского уезда, считавшейся «шёлковым районом» Владимирской губернии. Там, в междуречье Шерны и Киржача, работало множество кустарей по выработке шелковых тканей. Ориентировались они на Стромынский и Владимирский тракты. Из Филипповской волости вышли известные богородские текстильные промышленники: Елагины, Соповы, Шелаевы. …шелковая промышленность сосредоточилась в ложбине, по которой протекает река Клязьма, т.е. в Богородском уезде Московской губернии. Ни Москва, ни Петербург не могут в этом отношении соперничать с Богородским уездом.

Фабриканты средней руки братья Алексей и Тихон Шелаевы появились в Богородске во 2-ой половине 19-го века. Алексей содержал в Богородске довольно крупное шелкоткацкое предприятие. Тихон владел небольшим шелкоткацким производством. Его сын Василий в 1898 году получил разрешение на работу ручной шелкоткацкой фабрики в Богородске. На окраине города, между Московской и Средней улицами (ныне 3-го Интернационала и Рогожской) он открыл своё предприятие. Проезд между улицами, ограничивающий владения фабриканта, назывался «Шелаевским». На Московской улице Василий Шелаев имел двухэтажный дом, который сохранился до наших дней под номером 32А. Это типичный жилой дом середины XIX в. построенный в стиле позднего классицизма.

В конце 1920-ых годов на территории бывшего шелкоткацкого предприятия возвели три жилых «дома Советов», выходящие на Шелаевский проезд, переименованный в улицу Володарского. В Первом доме Советов сейчас размещается администрация города Ногинска. Между домом Шелаева и Первым домом Советов одноэтажное кирпичное здание с полукруглым фронтоном и датой «1923». В здании находилась трамвайная подстанция. В 1923 году было начато строительство трамвайной линии, соединившей Истомкино и Глухово. Истомкинская мануфактура простаивала, а фабрики Богородско-Глуховской мануфактуры, уже приступившие к работе, испытывали недостаток в квалифицированных рабочих. Трамвай, который должен был решить проблему, пустили 2 марта 1924 года. Это первый трамвай в Советской России и второй в СССР (после бакинского). На однопутной линии было несколько разъездов. Разъезд рядом с подстанцией назывался «Шелаевским» вплоть до 2011 года, когда трамвайное движение было приостановлено.

9 Тихвинский храм

Если спускаться по улице Володарского к Клязьме, за Нижней улицей (ныне Рабочая) выделяются труба и корпуса бывшей фабрики товарищества «Фёдора Елагина сыновей». Перед ними размещалось городское кладбище, обнесенное каменной оградой, при котором в 1846 г. была заложена Тихвинская церковь. Строили её на доброхотные даяния более десяти лет и освятили в сентябре 1857 г. Церковь тогда выглядела иначе и была значительно скромнее по размеру. Храм имел один алтарь и был белым пятиглавым в византийском стиле. Колокольня деревянная. Церковь не отапливалась и богослужения совершались только в летнее время. До 1873 г. Тихвинская церковь была приписана к Богоявленскому собору и не имела официально определенного прихода.

В 1878 г. была построена трехъярусная каменная колокольня, а деревянная паперть заменена каменной, соединившей колокольню с церковью. На колокольню подняли подновленные новым подбором колокола с большим колоколом весом более 300 пудов.

В 1885 г. Тихвинский храм начал получать поддержку от компании Богородско-Глуховской мануфактуры и содержание причта, ранее определяемое как посредственное, становится достаточным. В 1887 г. был построен церковный двухэтажный каменный дом, на первом этаже которого разместилась Тихвинская церковно-приходская школа.

При ктиторе (управляющий хозяйством и внешним порядком) Сергее Григорьевиче Куприянове Тихвинский храм расширили. В 1887 г. беспридельная трапеза была разобрана и на её месте в 1889 г. сооружена новая трапеза с двумя приделами из нестандартного тёмно-красного кирпича. При её постройке большую многотысячную денежную помощь оказали богородские фабриканты Петр Федорович Елагин и Тихон Павлович Шалаев.

Вместимость храма увеличилась втрое. Новое строение значительно отличалось по стилю от старого храма и колокольни. К южным и северным дверям старого храма пристроили обширные паперти того же стиля, что и трапеза; в результате получилось пестрое соединение двух разнообразных архитектур – византийской и старинной русской. Внутренняя отделка Тихвинского храма поражала пестротой и замысловатостью. Украшением храма было величественное паникадило в виде большого четырёхгранного креста.

Постройкой новой трапезы в 1887—1889 гг. и её внутренней отделкой в 1890-ых годах руководил городской архитектор Богородска Иван Михайлович Васильев, женатый на сестре ктитора – Александре Григорьевне Куприяновой. Из зданий, спроектированных Васильевым – не сохранившаяся часовня Александра Невского и Марии Магдалины у торговых рядов, дома Куприянова и Зотова. Захоронение архитектора находится к востоку от алтарного выступа.

Кроме восточной половины города до 1894 г. к приходу Тихвинской церкви относилась и Богородско-Глуховская мануфактура. В 1892 г. в Глухово освятили деревянную церковь Святой Животворящей Троицы, приписанную к Тихвинскому храму. В 1894 г. она стала самостоятельной и компания Богородско-Глуховской мануфактуры перестала оказывать экономическую поддержку Тихвинской церкви, а содержание причта вновь стало «посредственное».

В начале 1930-х годов храм закрыли, была разобрана колокольня, снесены главы. В здании был устроен клуб, а затем кинотеатр «Москино», позже переименованный в «Юность», и школа киномехаников. На месте церковного кладбища был разбит сквер и танцевальная площадка.

В 1991 г. была зарегистрирована церковно-приходская община Тихвинской церкви, а 9 июля 2008 г., в праздник Тихвинской иконы Божией Матери, митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий совершил освящение восстановленного Тихвинского храма.

10 Елагинские фабрики

Начата Петром I политика стимулирования отечественной промышленности коснулась и суконного дела. Была поставлена задача снабдить армию сукном только русского производства. В 1810 г. «». В 1822 г. принят тариф, названный современниками «», которым привоз отдельных видов сукон был запрещен, а на остальные наложена высокая пошлина. Но кардинально выросло производство шерстяных тканей и они стали более доступны по цене в 1830-х, когда в России научились делать «неваляные», т. е. тканые шерстяные и полушерстяные ткани. Тогда и появились в Богородске Елагины. Анисим Федорович Елагин вместе с братьями перенёс в Богородск фабрику, основанную в дер. Гавриловой еще в 1812 году его отцом Федором Никитичем. После смерти отца во главе дела встал старший в семье 15-ти летний Анисим, который вместе с малолетними братьями развернул дело начатое родителем. Вначале Анисим Фёдорович открыл фабрику шерстяных материй за кладбищем, ближе к Глухову. Предприятие называлось «Товарищество Фёдор Елагин с сыновьями». А позже, выделившись, на берегу Клязьмы, ближе к Богоявленскому собору, устроил свою «полушерстяную» фабрику, учредив торговый дом «Анисим Елагин и сыновья». В недавнем прошлом из государственных крестьян, Анисим был весьма прост; стригся в кружок и носил простую одежду. За столом у него ели деревянными ложками. Своей простотой он контрастировал с красавицей женой, Александрой Ивановной Кокушкиной, из семьи владельцев лако-красочного заводика в Плёсе, где к тому времени уже выписывали журналы, что считалось культурным достижением. cуконным фабрикам, как вольным, так и обязанным, разрешено выделывать всякого рода и всех цветов сукна и шерстяные материи и продавать их по вольным ценам, повсеместно, без всякого затруднения кормителем народного труда

Фабрика Фёдора Елагина занимала обширную территорию за кладбищем. Микрорайон перед проходной назывался «Старобогородский двор». Рядом Елагины построили целый квартал домов для рабочих своей фабрики. Фабричный четырёхэтажный корпус с многочисленными пристройками удалён вглубь от улицы Рабочей, так как река Клязьма поворачивает здесь на север. В центре двора – высокая фабричная труба с «архитектурными излишествами», построенная в 1882 г. – знаменует переход от ручного ткачества к машинному.

Предприятие Анисима Елагина сыновей выросло с западной стороны Тихвинской церкви. Это два корпуса, соединённые пристройкой. Правый двухэтажный корпус был административным. Левый трёхэтажный украшала башенка с часами. Во дворе на берегу Клязьмы трёхэтажное здание бывшей казармы. Вблизи старой ручной фабрики фирма «Анисима Елагина сыновья» в 1883 году выстроила самоткацкую фабрику и к середине 1884 года ручное ткачество было совсем прекращено. Вырабатывались шерстяные и полушерстяные материи, здесь же производилось крашение их и отбеливание. Основа использовалась частью бумажная, частью шерстяная, а уток всегда – шерстяной. Всем производством заведовали сыновья владельца с подмастерьями из простых рабочих. Фабрика работала только днем. На ручной фабрике ткачи сами распределяли рабочий день, а на механической – по свистку паровой машины. На фабрике имелись свои правила. Опоздавшие свыше 10 минут подвергались штрафу от 10 до 20 коп. От рабочих требовалось: «». Запрещалось «появляться в пьяном виде и произносить бранные слова». За порчу каких-либо вещей (оконных рам, ведер, замков и т. п.) взыскивалась с виновных двойная их стоимость. На фабрике имелось жилье для пришлых рабочих. В общей спальне размещалось до 30 чел., было несколько комнат для семейных, каждая из которых была рассчитана на семью из 5 чел. На стенах корпуса не чертить никакими вещами, не вбивать гвоздей и не пачкать руками. По окончании работы выходить из корпуса чинно, без всякого шума и не тесниться в дверях фабрики

Елагинские ткани славились и в России, и за рубежом за хорошее качество и умеренные цены полушерстяных тканей. Обе компании неоднократно получали призы на различных выставках. После революции, фабрики обеих елагинских компаний образовали корпуса Ново-Ногинской фабрики.

11 Владения Куприяновых

В несохранившемся доме рядом с фабрикой Анисима Елагина жил уездный предводитель дворянства Александр Дмитриевич Самарин с супругой – Верой Саввичной Мамонтовой, запечатленной в 12-летнем возрасте Валентином Серовом на картине «Девочка с персиками».

Далее видны два здания за чугунной оградой. В том, что дальше от перекрёстка, по адресу Рабочая 8, размещалась женская прогимназия, попечительницей которой была Вера Саввична. После того, как прогимназия стала гимназией и заняла новое здание на Дворянской, здесь разместили начальное женское училище.

А на противоположной стороне улицы были владения семьи Куприяновых – выходцев из деревни Молзино Богородского уезда. Когда-то крепостные, потом государственные крестьяне – с конца XVIII века купцы, преуспевшие в шелкоткацком деле. Григорий Дмитриевич Куприянов переехал из Молзино в Богородск, где купил половину квартала между Нижней и Средней улицами с приземистым двухэтажным домом и множеством построек: корпусом ткацких ручных станков и бывшим дворянским домом, где в первом этаже устроили склад, а во втором – летом жили ближайшие родственники, сёстры и дочери.

Григорий Дмитриевич был женат на Агафье Ананьевне Мироновой, братьям которой принадлежали небольшие шерстяные фабрики в Бунькове. Позднее, при нём был выстроен, совместно с Мироновыми, трёхэтажный механический корпус в Богородске на своей территории. Григорий Дмитриевич стал первым ктитором Тихвинской церкви – старостой с повышенными финансовыми полномочиями и ответственностью. Когда в 1875 г. он умер, ткацкое дело возглавил 25-летний старший сын Сергей Григорьевич. Но он не был коммерсантом. Славянофил по убеждениям, Сергей Григорьевич считал, что крестьянин, оторвавшись от родной земли и поселившись в фабричной казарме, морально деградирует. А потому всячески поддерживал крестьян своей деревни, умышленно сохраняя для них ручные малопроизводительные станки и устаревшую технологию отделки тканей, что явилось одной из причин вытеснения его из дела компаньонами Мироновыми и последующего разорения.

Сергей Григорьевич был женат на Надежде Анисимовне Елагиной, энергичной, общительной и очень распорядительной, не терявшейся в самых трудных обстоятельствах. У них было восемь сыновей и три дочери. После разорения в 1901 году, семья жила не небольшой доход. Приходилось экономить. Надежда Анисимовна сама обшивала детей. Мальчики носили одежду друг за другом. Дети никогда не получали ни конфет, ни колбасы. Утром полагался белый хлеб с яйцом от домашних кур и кусок сахара для чая. Окорок и сыр ели лишь на пасхальное разговление. Летом в рационе были говядина и куры. Однако, в семье держали гувернантку, рижскую немку, чтобы дать детям начальное образование и научить языку. Средства к жизни давал небольшой кирпичный заводик в Кучине, которым управлял средний сын, Иван Сергеевич.

Сергей Григорьевич унаследовал от своего отца ещё и должность ктитора. Он ревностно исполнял свои обязанности, попадая порой в затруднительное материальное положение. Помимо этого – заботился о школах, хлопотал о строительстве женской гимназии и реального училища. Добился разрешения открыть в собственном доме магазин потребкооперации на пользу прихожан и рабочих. Для нищих, к окну кухни с улицы вешали ящик, куда складывали продукты, оставшиеся от обеда. Так как собственных денег после разорения у него практически не было, приходилось уговаривать людей денежных. В частности, щедро давал на строительство учебных заведений и многих общегородских мероприятий Арсений Иванович Морозов, владелец Глуховской мануфактуры.

Куприяновское владение в Богородске занимало по площади квадрат со стороной в полквартала. В одном углу был дом, ближе к другому, по диагонали, механическая фабрика. Одну сторону квадрата занимали примыкавшие к дому сараи и другие хозяйственные постройки. Противоположную сторону – деревянный на каменном фундаменте корпус ручных станков с рабочими местами для молзинских крестьян – там вырабатывали бархат для Москвы и платки для Украины. Зимами крестьяне приезжали работать наездами на несколько дней и ночевали на собственной подстилке рядом со станком. Заводская половина была отделена от жилой заборчиком, а в центре всего был сад. Сохранились здания, выходившие на красную линию Нижней улицы. Обращает на себя внимание дом (№47) на углу с многослойным резным карнизом и затейливыми наличниками, с птицами на углах и служебными постройками во дворе дома. Даже утратив часть резных украшений, он остаётся одним из самых красивых исторических домов в городе. Построен для Сергей Григорьевича по проекту архитектора Васильева. Далее, за садом, оштукатуренное и облицованное сайдингом протяженное двухэтажное здание (№51) корпуса ручных станков. В двухэтажном каменном доме №51a жила семья Сергея Григорьевича до постройки дома №47. За ним -полукаменный дом №53 Григория Дмитриевича.

12 Дом и владения Елагиных

Елагины жили в большом трёхэтажном доме на углу Нижней улицы, одной стороной напротив Богоявленского собора, другой – напротив небольшого дома Григория Дмитриевича Куприянова. Во дворе, в протяженном здании вдоль берега Клязьмы размещался один из фабричных корпусов.

Дом Анисима Фёдоровича по фасаду был двухэтажным с высоким парадным вторым этажом, с балконом. Тыльная часть дома завершалась низким третьим этажом, в котором жили дочери. По молодости ими практиковались сидения на балконе до зари в обществе куприяновской молодёжи из противоположного дома. Всё это было вроде как бы тайной, но на самом деле хорошо известно Анисиму Фёдоровичу, жившему в первом этаже и пользовавшемуся донесениями сторожа. К утреннему восьмичасовому чаю нужно было обязательно показаться в бодром виде, что не всегда удавалось и вызывало иронические замечания отца. Балкончик чаще других посещал Николай Григорьевич, тоже весельчак и балагур, и поговаривали о свадьбе. Но Надежда Анисимовна вышла замуж за более серьёзного Сергея Григорьевича. Отец стремился увеличить размеры предприятия и наделы сыновей-наследников, поэтому дочерям в приданое давал по 5000 руб. (разумеется, кроме белья, тканей, икон и некоторых драгоценностей) и на этом ограничивался..

Анисим Федорович был замечательный, напористый хозяин, стремившийся украсить место, в котором жил, т.е. много старался на благо города, за что впоследствии был избран сначала почётным гражданином, а потом городским головой и удостоился шпаги. Он отличался образцовым трудолюбием, честностью, строгой христианской жизнью, твёрдыми убеждениями и неусыпной деятельностью во благо Богородска и местных обществ. Своею примерной честностью в торговле он приобрёл уважение и в Москве. Являясь в течение 25 лет ктитором Богоявленского собора, перестроил его, улучшил дома причта и обнёс владение каменной оградой. Его энергии и трудам город обязан устройством женской прогимназии и городского училища на углу парка. Много лет он попечительствовал над прогимназией. Немало порадел Анисим Фёдорович и на пользу заключённых, прослужив директором попечительного о тюрьмах Комитета беспрерывно 34 года, и 19 из них был его казначеем. Из личных же средств построил и пожертвовал городу «Богадельню имени Почётных граждан Елагиных» и завещал сыновьям и внукам содержать её. Здание это сохранилось и выходит по диагонали от Елагинского дома на тот же перекрёсток нынешних Рабочей и Патриаршей улиц.

За свои труды Анисим Федорович был Высочайше награжден золотыми медалями на Аннинской и Владимирской лентах. Угловой Елагинский дом на Нижней улице по гостеприимству выполнял роль центра города. В нём десятки лет останавливались все высшие лица, приезжавшие по какому-либо случаю в Богородск.

Есть воспоминания Федора Сергеевича Куприянова, внука Анисима Федоровича Елагина о дедушке. Они неплохо дополняют образ владельца дома…

«В двенадцать часов после свистка, когда рабочие расходились на обед, мы шли в зал и смотрели в окно (но так, чтобы нас не было видно), как на обед идет дедушка Анисим Федорович – мамин папа. Был он невысокого роста, довольно широкий, с совершенно белой головой и такой же белой, большой пушистой бородой. Одет он был в черное пальто, покроя широкого сюртука, в картузе. Шел тихо, немножко согнувшись и опираясь на деревянную палку желтого цвета с серебряным круглым набалдашником. Иногда в хороший летний вечер я его видел с другой стороны улицы, сидящим у ворот своего дома на скамеечке, упершегося на палку. Мы иногда навещали дедушку, конечно, идя туда в сопровождении старших. Встречал нас Карпыч, дедушкин камердинер, высокий худой мужчина, пожилой, с белой небольшой круглой бородкой и лицом в морщинах. Был он одет всегда в сюртук, который сидел на нем, как на вешалке. В свое время он был ему впору. Карпыч докладывал о нашем приходе, и мы шли к дедушке в комнату, она была угловой в первом этаже. Проходить в нее надо был через столовую, где на тумбочке всегда стояли два графина – один с водой, а другой с квасом. Квас у них всегда делали с мятой, чего у нас не бывало. Комната у дедушки была большая, два окна на улицу и два в переулок. Как войдешь, слева у стены, стоял большой деревянный с кожаной обивкой диван, рядом заветный ореховый шкаф, далее тяжелые деревянные стулья, обитые кожей, с мягкими сиденьями под стать дивану. По правой стене стояла шифоньерка, на ней лежали газеты, у правой стены находилась и большая дедушкина кровать. Чистота была идеальная. Дедушка всегда встречал нас у входа в комнату. Мы говорили приветствия, спрашивали о здоровье и целовали руку. Поговорив немного, дедушка направлялся к шкафчику, вынимал оттуда пакетики и наделял нас вяземскими пряниками и черносливом. Пряники были замечательные, таких теперь не делают. Пробыв малое время, мы благодарили дедушку, желали ему доброго здоровья и уходили. Карпыч провожал нас до входных дверей.

Мы не очень любили дедушку. Почему? Даже трудно сказать, пожалуй, он был суховат, а ребята это чувствуют сразу.

Еще воспоминание о дедушке у меня осталось, когда его «соборовали». Мы не знали значения этого слова, но по разговорам старших понимали, что это очень серьезное дело, и применяется это таинство в исключительных случаях, когда уже жизнь человека подходит к концу. Наверное, как и все дети, я уже тогда был крамольником. У меня и тогда стоял вопрос, почему молят Бога только о богатых? Потому что у бедных нет денег, чтобы позвать батюшку, и негде повернуться с иконой? Вопросы бродили в голове, но ответа на них, конечно, сам дать не мог, а спрашивать не хотелось – чувствовал, что с такими вопросами к старшим обращаться нельзя. Пришли мы к дедушке в комнату. Там уже было много народа, конечно, самые близкие, но кто именно, не помню. Дедушка сидел в кресле, весь белый, какой-то сияющий, но слабенький-слабенький. Потом пришел отец Константин – соборный протоиерей, с ним двое или трое служителей клира. Принесли икону, очень узкую и очень длинную, с изображением во весь рост святого. Я в соборе такой иконы не видел и после долго ее искал, наконец нашел – она стояла в правом приделе в простенке между окон. А какой святой – я забыл. Началась служба. Недлинная. Потом дедушку мазали елеем и при этом что-то читали. Служба кончилась, все тихонечко разошлись. Дедушку положили на кровать. Через несколько дней он умер. Похороны дедушки мне вспоминаются, как что-то очень торжественное и интересное, даже срывается слово «веселое», хотя это не так. Но во всяком случае, это было из ряда вон выходящее событие, особенно в нашей спокойной ритмичной жизни. Приходило много народа, тетей, дядей, которых мы никогда не видели, о которых даже не слышали. Приехало и много молодежи – двоюродных сестер и братьев. Дедушку положили в гроб и поставили во втором этаже в зале. Приезжало много священства, и служили панихиды. Приезжали из Бирлюков, из Павлова, из Введенской пустыни и еще из многих мест. Молодежь под управлением морозовского дьякона Ивана Николаевича Сокольского (он был свой человек) организовала хор, который очень украсил все службы. Было очень торжественно. Дедушка умер восьмидесяти с лишним лет, так что особой грусти и слез не было, и во всем чувствовалась какая-то легкость вместе с торжественностью. Такое оживление царило три дня, пока дедушку очень торжественно не отпели в соборе в присутствии большого количества священства и провожающих. Потом предание земле на Тихвинском кладбище, где за железной оградой в рядок стояли памятники над дедушками и бабушками, давным-давно усопшими. Могила дедушки была крайняя, и после мраморный памятник поставили над ней самый высокий. С кладбища вернулись все усталые – шутка сказать, обедня и отпевание продолжались, наверно, часа четыре, а с кладбищем и больше. Расселись за поминальные столы; нас, ребят, посадили в дяди Ванину (Ивана Анисимовича) спальню. Там стоял большой стол, и нас набралось порядочно, мы были с нянюшками. На столе стояло много всего, но наше внимание, привлекла фруктовая Ланинская вода. Это был замечательный напиток: когда открываешь пробку, из бутылки идет дымок, когда наливаешь в бокал, снизу поднимаются пузырьки, а когда пьешь, то газ бросается в нос. Мы очень быстро распознали, какая вода вкуснее, и на нее налегли, а вкуснее всего была лимонная, потом черносмородиновая. Перед каждым прибором стояло по три рюмки разной величины и цвета и фужер. Было очень нарядно. За этим столом я впервые познакомился с Колей Елагиным. Я знал, что он был бойким, но тут он вел себя слишком шумно, даже дядя Ваня Анисимович приходил, чтобы немножко утихомирить его, и чтобы шуму было поменьше. Шум же на конце стола, где сидели более старшие, объяснялся просто: они выпили портвейну, и Николаша чуть ли не стал показывать фокусы. Конечно, потребовалось навести порядок. К вечеру все кончилось, и большинство разъехались по домам. Но кончилось не совсем. Отмечался еще девятый день, потом двадцатый и затем сороковой. Народу присутствовало поменьше, службы были покороче, а поминки даже подлиннее. Устраивали большой помин и в годовщину, и народа собралось тоже много».