Я никому не скажу

© Светлана Пономарёва, Нина Кинёва, текст, 2023

© ООО «Издательский дом «Тинбук», 2023

Он

Мама смотрела сквозь стекло кафешки на замерзшую ноябрьскую улицу. Так она занимала глаза. А чтобы занять руки, заказывала кофе. Знала, что он тут отвратительный, но все-таки заказывала. Размешивала его ложечкой, вертела чашку в пальцах. Потому что боялась. Я почти физически чувствовал, как она боится того, что я могу ей сказать. Первые минуты мама ждала этих слов. Мол, я бросаю университет и мы больше не увидимся. Потом расслаблялась, оставляла чашку в покое и переходила ко второй части нашего свидания. Вторая часть называлась «Давай обратимся к…». Фамилии тех, к кому надо обратиться, все время менялись, не менялась только суть: все они были психотерапевтами. Теперь мне тоже надо было занять руки – чтобы не перевернуть стол или не рассадить стулом окно, сто лет не мытое. Будет повод вставить чистое стекло. Я сжал в одном кармане мячик-антистресс, в другом – ключ от квартиры.

– И Данька вернется? – зачем-то спросил я.

– Что?

Как она дожила до сорока с лишним лет такой наивной? Думает, стоит мне поговорить с кем-то умным, попить таблеток – и все, что в жизни гадко, вдруг порастет розовыми цветочками…

– Мы поедем с тобой к этому, как его… и Данька вернется?

– Андрей…

Пора было переходить к третьей части свидания. Мы оба знаем, что не договорились. Мама убедилась, что я живой, университет не бросил и не сильно изменился с прошлого месяца. Я убедился, что меня всё так же боятся и не слышат. Можно разбегаться до следующей встречи. Не знаю, зачем они вообще нужны.

– Мне пора.

Вот, собственно, и вся третья часть. Если не уйти сразу, начнется четвертая – уговоры. Уже не по поводу мифических исправителей жизни, а насчет мелочей: номер телефона, адрес. Маму страшно нервирует односторонняя связь. Но с меня хватит и того, что она знает, где я учусь, и может прийти в универ. Но – не приходит. Боится. И поэтому хочет знать, где я живу. Поэтому я ухожу. Всегда быстро, и всегда потом не могу отдышаться на улице, как будто не в кафе побывал, а в газовой камере.

Сегодня я пришел не один, Витек Водовозов ждал меня за углом, в своей машине. Он мне даже немного завидовал. Ему тоже снимали квартиру и давали денег, но что-то всегда требовали взамен – отличной учебы, например. Моя мама просто переводила деньги на счет и даже не знала, где я живу. Наверное, если бы я вылетел из университета, ничего бы не изменилось. И вообще, ей очень не повезло со мной. Вот если Водовоз вдруг свихнется или сдохнет, у его родителей еще двое запасных детей. Мои в этом смысле никак не защищены. Рожать надо было больше. Так что сами виноваты.

– В универ?

Я кивнул. Иногда мне хотелось послать Водовоза к чертовой матери и никогда больше не видеть, но, в конце концов, кроме него, у меня нет ни одного человека, кого можно было бы даже с натяжкой назвать словом «друг». Впрочем, ему я тоже никогда не скажу «друг», но… пусть будет.

Водовоз начал рассказывать о своем отце. Хотя его легко можно было описать тремя понятиями: лысина, геморрой и мерзкий характер. Дальше можно было не распространяться. Но Водовоз находил на что пожаловаться. Я заткнул уши наушниками и отвернулся. Пусть излагает проблемы своей семейки хоть до седьмого колена…

В библиотеке я заснул. Ткнулся лбом в учебник и отрубился. В принципе, сам виноват: погряз в долгах, обвешался предупреждениями от преподов, и на горизонте замаячило отчисление. С этой точки можно было двигаться в двух направлениях – катиться дальше вниз или выбираться. Первый путь был гораздо заманчивей. Плюнуть на все. Но я зачем-то решил еще подергаться. Наверное, по инерции, все же когда-то, в прошлой жизни, я хорошо учился. Даже в универ поступил на бюджет. А мозги быстро не израсходуешь… Познают мир на автопилоте. Но сегодня познания не получилось – то ли учебник попался слишком нудный, то ли день оказался пасмурный, то ли свидание с мамой перенапрягло. Водовоз к таким фокусам привык, поэтому трогать меня не стал и незаметно испарился. Во всяком случае, когда я очухался, его уже не было.

Я сдал учебники и вышел на улицу – было по-прежнему пасмурно, мрачно и уныло. Распутывая провод от наушников, я приблизился к проезжей части и увидел, как девчонка, которая шла по краю тротуара, споткнулась и выронила что-то. Какие-то книжки. Пытаясь их в последний момент удержать, она неловко взмахнула руками, и одна из книг отлетела на дорогу. И девчонка очень внимательно посмотрела ей вслед. Не знаю, почему я решил, что она сейчас бросится ее поднимать, не знаю, как понял, что красная машина мчится ей навстречу и очень близко к тротуару. И не в курсе, как мозг просчитал их траектории и понял, что у этой книжки они и пересекутся. Я просто рванул к девчонке и ухватил ее за шиворот как раз в тот момент, когда она действительно нырнула к проезжей части за своим имуществом, а заодно, вероятней всего, и за приличным сроком на больничной койке.

– Учебник, библиотечный, – пискнула девчонка.

Колеса машины пронеслись в сантиметре от учебника.

– Дура, – сказал я.

Она все-таки подняла эту библиотечную собственность, отряхнула и посмотрела на меня. Сначала мельком, а потом сосредоточившись и каким-то совершенно диким взглядом. Может, дошло, что чуть не сыграла в ящик?

– Можешь не благодарить.

Лицо у нее было знакомое. Наверное, видел раньше в университете. Первокурсница, скорее всего, – косички торчат из-под шапки, ходить не умеет, руки-крюки книжки не держат. Никчемное существо… Между прочим, спасибо так и не сказала.

Дома выдохнул облегченно – еще один день позади. Почитаю что-нибудь к завтрашним семинарам, может, поиграю в интернете, пристрелю десяток уродцев, и спать. Плохо только, что вырубился в библиотеке. Теперь уже как повезет – может и не получиться заснуть.

Не думал, что буду завидовать людям, способным спать без сновидений. А ведь такие бывают. Лягут – и до утра. И сами не понимают, насколько это ценно, полагают, что так и должно быть. Наверное, это элементарная логика жизни. Какое-то событие показывает, как несущественно то, что считаешь важным, и как важны мелочи, которых прежде не замечал. Я тоже раньше считал значимой всякую ерунду…

Почему-то вспомнилась та девчонка у дороги. Считает сверхценностью учебник. Ненормальная.

Она

Придя домой, я сразу отправилась в свою комнату, вытряхнула содержимое одного из ящиков письменного стола и начала искать фотографию. Уже несколько месяцев не доставала. Даже решила, что отпускает… Снимок, если честно, был краденым. В школе хранился огромный альбом, куда вклеивали фото каждого выпускного класса чуть ли не со времен Ледового побоища. Когда выпускался он, оформить страницу их класса поручили мне. Из нескольких кадров я выбрала подходящий, чтобы вклеить, а еще один положила в сумку. Не то чтобы у меня была неудержимая тяга присваивать чужие вещи, скорее наоборот. Я даже лишнюю сдачу в магазине возвращаю. Но тут не удержалась. Тем более что были все шансы, что его я больше не увижу. Нет, есть, конечно, фотки в соцсетях, но бумажная – совсем другое дело!

Идиотка. Все-таки я круглая идиотка. Уникально круглая.

Даже вспоминать тот выпускной было страшно. Одиннадцатые классы ушли во взрослую жизнь, а я ушла рыдать в подушку, да так, что пришлось переворачивать ее среди ночи, потому что спать в сырости было противно.

И вот теперь, когда я только начала успокаиваться, он попался мне на улице. Просто на улице около университета. Я знала, что они с Данькой Калинниковым будут поступать именно туда, но, когда стала учиться здесь сама, ни разу с ним так и не столкнулась. А его странички в соцсетях в какой-то момент пропали. И я думала: не прошел по конкурсу, перевелся, отчислили, начал новую жизнь, а в интернете спрятался под другим ником, да мало ли что в жизни бывает. А он все-таки учится там же? И я его не встречала? Не может быть…

Я снова уставилась на фото. Что, Катенька, сидишь, смотришь, даже имя его произнести боишься?

Ничего я не боюсь. Просто это как-то странно, а может, даже несправедливо и мне совсем не нужно. Я это все уже переросла и пережила. Хватит мне школы, где я подглядывала за ним из-за угла и таскалась за их классом на все подряд мероприятия. Весь девятый класс. Разумеется, он меня даже не замечал. Не мог рассмотреть из-за толпы других девчонок, вечно ошивающихся вокруг. И вообще у него зрение так себе…

Я решительно сунула фотографию обратно в стол. Нет, всего этого быть не могло. Мне просто показалось. Два года не видела, и вдруг именно Андрей вытаскивает меня из-под колес. Кажется, я перезанималась. Не зря мама говорила: недосып сведет тебя сума. Свершилось, свел. Надо лечь и выспаться. А утром… пожалуй, посмотреть списки групп. Убедиться, что Громова там нет и быть не может.

Нужно ли говорить, что с утра я не пошла смотреть никакие списки, потому что мне не нравились оба варианта. Если Громова в университете нет, то у меня серьезные проблемы с головой, если есть – тоже проблемы. Будут. И я малодушно решила положиться на судьбу.

За три дня никто даже отдаленно напоминающий мою первую и единственную любовь на глаза мне не попался, и я начала расслабляться. В пятницу пошла в библиотеку взять справочники на выходные. Нагружали нас сильно, первой сессией запугивали, а читать с экрана компьютера я уставала, все-таки бумажная книга привычнее. В этом вопросе я среди однокурсников белая ворона, все предпочитают мониторы.

Один из справочников давали только в читальный зал, и я решила задержаться. Там и увидела Андрея. Несомненно, это была не галлюцинация. В нескольких метрах от меня сидели два парня, один из них – тот самый Громов. Я открыла книгу, но смотрела, естественно, не на страницы.

Андрей с тем, вторым, маялись дурью, что-то набирали на телефонах, потом менялись ими, читая и смеясь. Пользуясь тем, что Андрей на меня точно не взглянет, я тихо его рассматривала. Он изменился. И не потому, что стал старше. А почему – я пока не понимала. Вроде все как было: высокий спортивный парень с умопомрачительными карими глазами, которые даже очки не портят. Слегка лохматый, как все молодые люди, не слишком озабоченные своим видом в зеркале… Край рукава полосатого свитера испачкан шариковой ручкой. Я и в школе такое замечала – видимо, задумываясь, он вертел этой ручкой как попало. Но все же какой-то не такой он теперь был… И, кстати, дурой на улице обозвал. Тоже на него не похоже. Девчонки в школе его обожали как раз за ненормально трогательное отношение к женскому полу. Другие парни и матом загибали, и шутки отпускали сомнительные, а он – никогда. То есть выражался, конечно, и даже дрался. Но в своей компании, а девчонок не оскорблял. Меня это порой бесило, я искала в нем недостатки и найти не могла.

Подошли мои одногруппницы, закрыли от меня Андрея, и, пока мы разговаривали, он исчез.

Я стала ходить в библиотеку каждый день, даже без повода. Докатилась уже до того, что читала там какой-то глупый детектив. Мне нужно было увидеть Громова. Зачем – я сама не знала. Вообще-то хотелось его забыть. Но увидеть снова хотелось еще больше.

Повезло мне под конец следующей недели. Я пришла в читальный зал. Андрей уже сидел там. Подпирал щеку ладонью и смотрел куда-то перед собой. Перед ним лежали высокая стопка книг и закрытая тетрадь. Виду него был абсолютно отсутствующий. И что мне теперь делать? Поздороваться? С какой стати – наверняка он меня даже не помнит. Подойти и сказать: «Спасибо, что вытащил из-под машины?» Очень своевременно.

Пока я так размышляла, Андрей качнулся и чуть не свалился на свои книжки.

О том, что он вполне мог не выспаться ночью, я подумала уже потом, когда подошла, подергала его за плечо и задала глупый вопрос:

– Тебе что, плохо?

Он открыл глаза, посмотрел на меня, встал и сообщил:

– До тебя было хорошо.

– Ну извини…

Он не уходил, стоял и смотрел. Тогда я продолжила нести глупости:

– Я… спасибо хотела сказать. Ты тогда сразу…

– Как тебя зовут? – перебил он меня.

– Катя.

– Ну да, я так и думал.

Собрал свои учебники и направился к выходу. А я осталась одна и только сейчас почувствовала, что краснею. Наверное, от злости. Что значит «я так и думал»?

Он

Разумеется, ее звали Катя. Иначе и быть не могло. Потому что глаза круглые. Любой с детского сада знает: кукла с круглыми глазами – это Катя. Тупенько, но симпатично. Неважно, что прочла в жизни три книжки – букварь, синюю и третью, зато глаза! Тут я себя одернул: все-таки в библиотеку ходит, и не в сельскую, а в универе, значит, могла прочитать даже пять книг, а то и вообще десять. Ей бы какую-нибудь по психологии прочесть, где черным по белому написано: не лезь к спящему человеку. Но нельзя требовать от людей невозможного.

Вечером ко мне домой приволокся Водовоз. С порога занудил:

– Ты в своем свинарнике убираться не пробовал? Хотя бы иногда.

– Закрой рот или стартуй отсюда, – предложил я ему на выбор.

Разумеется, он никуда не делся, а деловито расчистил себе место на диване и принялся рассказывать, как звал Ирку за город, но она отказалась.

– Кончай за ней бегать, у тебя ничего не получится.

– Откуда ты знаешь…

– Водовозов, зачем тебе это? Хочешь, я тебе сейчас девку найду, а завтра утром пошлешь ее подальше с чистой совестью?

– О боже, – закатил глаза Витенька, – о чем говорить с человеком, который любовь видел только в кино?

– Это ты зря. Я такие фильмы не смотрю.

Нет, когда-то я, разумеется, верил в любовь. Как чуть раньше – в Деда Мороза, Бабу-ягу и еще кучу всякой чепухи. Верил, ждал и думал, что у меня-то уж точно будет. Любовь, не Баба-яга. Только не случилось. А глядя на Водовозова, можно сказать, что и повезло. Уж больно он мучился.

– Громов, давай нажремся? – предложил Водовоз.

Предложение было неожиданное – все-таки Витек предпочитал выпивать в более культурной компании, но, видимо, сегодня Ирка окончательно расшатала его психику.

– Давай, – согласился я. – Только у меня нечего. Дай денег – схожу куплю.

– Сходим, – поправил меня Водовоз, – знаю я тебя, купишь какую-нибудь дрянь.

– Жрут именно дрянь, – просветил я его. – Решил нажраться – нажирайся.

Но он все равно потащился со мной. На улице было мерзко – начался дождь, смешанный со снегом. Валилось все это с неба, мокрое и противное, хлюпало под ногами. В магазине у самого дома мне алкоголь не продавали. Да, вот так вышло, всем продавали, а мне нет. И Водовозу теперь тоже – нет. Видели его со мной. Хотя я их вполне понимал. Но из-за этого сейчас пришлось идти к остановке.

Водовоз зашел в магазин, а я ждал его на крыльце. Ждал долго, потому что Витек что попало не ел. На часть продуктов у него была аллергия, а часть он считал едой ниже своего достоинства. Поэтому копался он там сто лет, за это время у меня успели промокнуть кроссовки и уши замерзли, несмотря на то что я предусмотрительно напялил капюшон. Ненавижу осень. Когда мы отходили в сторону двора, мне показалось, что вижу кого-то знакомого. Краем глаза. Внимания обращать не стал – хотелось уже вернуться в тепло.

Во дворе выяснилось, что я не ошибся, – меня громко окликнули. Я повернулся.

– Ты долго будешь еще телиться, студент?

«Эти» были втроем. Одного из них я знал – он тоже тогда играл с нами. А потом еще несколько раз спрашивал про долг. Хотя я ему ясно сказал, что верну, но не сразу, а частями. Не было у меня сразу таких денег. Двое других были мне незнакомы.

– Я же сказал, как смогу – отдам.

– Студенты нынче пошли, – презрительно процедил один из незнакомых, – бедные. И тупые. Не понимают, что долги обрастают процентами.

Водовоз стоял у меня за спиной, и я прикинул, что, если они вдруг полезут драться, мы вполне справимся.

– Ладно, отличник, давай свой пакет за проценты.

Пакет был у Водовоза, и, чтобы он не успел прогнуться и отдать наше добро, я сразу послал всех троих, с максимальной точностью указав адрес. Идите, мол, и вернитесь с улыбкой и магнитиками. А лучше оставайтесь там. После этого мне ожидаемо сказали о моей борзости и ожидаемо дали в морду. Ну, в общем, первые начали, а я в таких ситуациях за себя не отвечаю. Непонятно только, почему они все втроем кинулись на меня. Водовозов их не заинтересовал, что ли? Я с большим удовольствием треснул одному в челюсть, а другого пнул так, что у него хрустнуло колено. А не надо пытаться отобрать у людей то, что они купили себе.

Потом перед моим носом что-то блеснуло. Не будь во дворе фонаря, я бы и не увидел этот нож. Но я заметил и схватился за лезвие. Всегда лучше порезать руки, чем дождаться, пока лезвие окажется у тебя в животе. Боль была такая, что потемнело в глазах и затошнило. Но нож я выдернул и уже с ним в руке свалился в грязь. Кто-то рядом дурным голосом заорал:

– Пожар! Помогите! Пожар!

Я вскочил. Где пожар? Какой?

Парни тут же разбежались, а я увидел, как из-за дерева выходит эта самая кукла Катя.

– Где… пожар?

– Меня папа так орать научил, – доложила Катя, – если кричать «убивают», никто не высунется. А так…

Я огляделся. Водовоза не было.

– А твой друг сразу убежал.

Что ж, от Витька можно было ожидать. Я прижал порезанную руку к животу, меня трясло. Не то от боли, не то от воплей этой дуры. Надо было прогнать ее, но мне пришла в голову другая идея:

– У тебя деньги есть?

Она поспешно закивала:

– Есть, и аптека на остановке. У тебя кровь. Давай я схожу за йодом. Надо руку обработать.

– Вон видишь магазин? Купи бутылку водки.

– Зачем? – удивилась Катя.

– Ты что, думаешь, тебе чистый спирт продадут в аптеке? Ненавижу йод.

– А, да, я понимаю. Да, я сейчас.

Я доковылял до лавочки у магазина, думал, придется ждать, но Катя вернулась почти мгновенно. Я открыл бутылку, плеснул на ладонь. Порез был глубокий, и защипало так, что я чуть сознание не потерял. Пожалуй, надо было использовать водку не для дезинфекции, а для анестезии. Я сделал несколько глотков. Глаза Кати из круглых стали квадратными.

– Один – один, – сказал я, – я тебя спас, ты меня спасла. Можешь проваливать.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Стой. Твой папа – кретин. Никогда не кричи «пожар», ты понятия не имеешь, что это такое. Теперь иди.

Она

Спотыкаясь и наступая в лужи, я ругалась про себя так, как папа обычно ругается во время футбольных матчей. Только папа все эти слова произносил во множественном числе, а я – в единственном. Одному только человеку адресованные. Себе. Ведь сегодня днем, в библиотеке, Андрей ясно дал понять, что знакомиться и общаться со мной не собирается. Я позлилась-позлилась, потом сходила к подружке Наташке в общагу, выпила с ней чаю и так не вовремя подобрела. Поэтому, когда увидела на остановке Андрея и его друга, пошла за ними. Даже не так. Не я пошла – ноги понесли. Сознание свое за лето я от Громова очистила, а вот подсознание… Я и двинулась следом. Если бы кто-то остановил и спросил зачем – не ответила бы. Где он живет, я знала со школы, и это был совсем другой район. Поговорить? Уже всё обсудили. Посмотреть на него? В темноте со спины глядеть на куртку с капюшоном? Нет, я, конечно, не в себе, но не до такой же степени… Тем не менее я шла непонятно куда, непонятно с какой целью, по мокрому снегу, а вокруг стремительно темнело. С точки зрения безопасности поступок – на уровне поездки в лифте с подозрительными типами. Подозрительные типы и нашлись, не по мою душу, так по его. Между прочим, если бы я не заорала, его могли убить. А вместо «спасибо, Катя» или хоть какого-то разговора он меня просто послал. Сейчас я должна была его ненавидеть. А ненавидела себя. За то, что ушла. Мало ли что он там сказал. Крови-то было…

Пока доехала до дома, окончательно утвердилась в мысли, что ушла зря, поступила ничуть не лучше, чем этот его друг. Сразу в сторону и бежать. Зачем он с ним вообще ходит? С Данькой поссорились? Или тот в другой университет поступил? Данька не убежал бы.

Отогревшись в ванной и притащив в свою комнату чай и пирожки, я снова достала ту фотографию. Как будто, если на нее чуть дольше посмотреть, она скажет мне человеческим голосом, почему Андрей Громов, который никогда слова плохого девчонкам не говорил, за день нахамил мне два раза, совершенно не затрудняясь пил водку из горлышка и вообще не удивился, что на него во дворе накинулись с ножом. Не может человек так измениться за два года. Так не бывает.

Фотография, естественно, молчала, пришлось убрать ее подальше.

На кухне допекалась последняя партия пирожков.

– Мам, а если порезаться и промыть водкой, этого хватит? Чтобы не было заражения крови, например?

– Катя, ты порезалась? В каком месте? Покажи!

– Да не я, это так, в универе.

– А то я уже испугалась…

Да, мам, конечно, если с Катей все в порядке, можно и не пугаться. Хотя все ли с ней в порядке? Теперь я не была в этом уверена. Но, думаю, маму хватил бы удар, узнай она, что нормальность дочери закончилась ориентировочно в начале девятого класса, когда та додумалась влюбиться в самого красивого парня в школе. Наверное, потому что родители мне всегда твердили, что я самая лучшая и могу все. Вот я и поверила, и нет чтобы подобрать объект попроще… У Катеньки мания величия. Катенька на меньшее не согласна… И все-таки что же должно произойти, чтобы человек стал таким неузнаваемым? Все меняются, да. Я тоже изменилась, особенно за это лето. Но не так же сильно…

В следующий раз я увидела Андрея через неделю. И снова в библиотеке. Пришла готовиться к сессии и даже, между прочим, уже перестала думать о том, почему Громов мне тогда нахамил. Ну… почти перестала.

Наверное, он чувствовал, когда я начинаю его забывать и расслабляться. И появлялся всегда мне назло. Ничем другим такие совпадения объяснить было нельзя.

Я напряглась. Совсем не собиралась с ним заговаривать – двух прошлых бесед мне хватило. Но он подошел сам, сел рядом, положил на стол свои учебники, нашел на телефоне какую-то музыку, заткнул уши наушниками… Я осторожно посмотрела на его руку. Конечно, порезы были еще заметны. Мог бы и поздороваться. Но он не поздоровался, и я промолчала.

Теперь мне оставалось либо плюнуть на то, что я сижу рядом с ним, и заниматься, либо плюнуть на занятия и сосредоточиться на ощущениях. Будь я романтической дурочкой, точно пошла бы по второму пути. Но я же Катя-которая-все-может! Жалко, у меня нет наушников, я их потеряла. С ними было бы легче делать вид, что мне все по барабану.

Мы просидели так, наверное, целый час, уткнувшись каждый в свою тетрадь. Не могу сказать, что я очень хорошо соображала. Все-таки его соседство не пошло мне на пользу. Напишу несколько предложений – и забываю, что написала.

Наконец я должна была признать, что организм в целом у меня сильнее голоса разума. Гормоны и все такое… По крайней мере пока. И я решила подкормить этот организм бутербродами. Живот уже сводило от смеси голода, волнения и все-таки злости – как Андрей может сидеть рядом со мной, как с неодушевленным предметом.

Бутерброды у меня с собой были вкусные, с колбасой. Наверное, в другое время я бы постеснялась шуршать пакетом и жевать при объекте своей страсти. Но он, между прочим, при мне водку пил и не стеснялся. Я решительно достала бутерброд, откусила и тут услышала:

– Жрать над библиотечным учебником… До чего докатились первокурсники…

– Завидно? – спросила я. – Завидуй молча.

И стала ждать, когда он мне снова нахамит. Теперь хоть есть за что. Но он вдруг процитировал мультик времен детства моих родителей:

– Неправильно ты, дядя Федор, бутерброд ешь…

– А что, неужели надо колбасой на язык?

Я повернулась и увидела, что он вытащил один наушник и теперь внимательно на меня смотрит. Кажется, совсем не собираясь со мной ссориться. Или заинтересовавшись, откуда и в моем культурном коде такое ретро…

– Да, так вкуснее получится.

И тут меня проняло. Пробило морозом по позвоночнику. Была бы я в мультике – наверное, в глазах бы сердца появились, а вокруг головы – обруч из искорок. Это же он? Андрей? Да, он. И мы сидим рядом… И… что? Общаемся? Просто так? Я автоматически взяла второй бутерброд из пакета и протянула ему. А он взял. Откусил и сказал:

– Меня Андрей зовут.

Я чуть бутербродом не подавилась. А то я не знаю, как его зовут. В школьных классных журналах есть отличная страничка – личные данные. Так что не только имя, я все про него знала: адрес, домашний телефон, имена родителей, день рождения… Андреем его зовут…