- -
- 100%
- +
Оля видит мягкое белое свечение, обволакивающее Библию. Оно передаётся её рукам, словно аура, последовательно поднимается по ним. Медленно. Едва ощутимое тепло. Её руки словно едины с книгой, которую они держат. Она видит свет. Постепенно он обволакивает её, и она медленно приближается спиной к спинке стула, не отрывая неморгающих глаз от зачаровавшего её зрелища.
Свечи жадно поедают воздух, но огонь остаётся ровным, и тени неподвижны. Тихо. Абсолютная тишина. Сначала Оля не обращает на это внимания. Тихо было и до того, как книга оказалась у неё в руках. И свечи так же горели, лишь изредка заставляя оживать тени. Но она полностью поглощена светом. И ничего не видит, не замечает.
Она ещё двигается, но уже чувствует касание спинки стула. Всё ещё зачарованная светом, опирается о спинку. Волшебно… Конечно же, вечно это длиться не может, и Оля моргает. Как будто пробуждается от гипноза. Словно кто-то щёлкнул (только беззвучно) пальцами, чтобы она проснулась. Она замечает это не органами чувств, но иначе. Как будто шестое чувство… Правда, в этом Оля сомневается.
Что-то изменилось. Огонь, тишина, тени… Всё как-то изменилось. Этот огонь. Эти тени. Эта тишина. Этот мир… Она чувствует, что…
Мир остановился.
Как будто поставлен на паузу. Или вымер… Всё застыло. И жизнь тоже.
Её руки согнуты в локтях, в них раскрытая книга, к которой они будто приклеены. Словно единое целое. Она смотрит на страницы и понимает, что не может разобрать текст. По спине пробегает холодок. Она понимает: это древний иврит, язык оригинального текста Ветхого Завета1. Она не знает, откуда такая уверенность, откуда она знает это. Просто знает, и всё. Но две строчки отличаются. Те, которые подчёркнуты, как будто самые важные сейчас. Или вообще. Оля не знает. Отличаются только тем, что подчёркнуты.
И всё. Больше она ничего не видит, кроме непонятного ей языка.
Оля смотрит на эти строки, пытаясь понять. Хоть что-то. Но безрезультатно.
Она хочет оторвать свой взгляд от этих строчек. С трудом, но ей это удаётся. Она закрывает глаза, делает глубокий вдох, выдох, медленно поднимает голову. Как будто собирается с духом. Не открывая глаз, по её ощущениям, ещё пару секунд. В это время до неё доходит, что она может двигать головой. Сразу же приходит уверенность, что также может двигать и остальным телом. Потом открывает глаза.
Она не видит своё отражение в зеркале. Ни себя, ни Библии, которая будто приклеилась к её рукам. Только очень расплывчатую тень, отдающую мягким белым свечением. Она немного пульсирует, слабея с каждым таким пульсом, но свет остаётся неизменным.
Оле вспомнились строки песни «Но никто-никто не узнает, но никто-никто не увидит, кто её тайно…». Раньше это звучало бы забавно. Но сейчас её переполняет ужас. Потому что…
Слова в песне изменились, и песня перестала быть песней. «Не узнает. Не услышит. Не увидит. Никто». Она знает это. И ей страшно.
Тень в зеркале пульсирует всё тише, напоминая кардиограмму. Как биение сердца. Всё тише и тише… А Оле не остаётся ничего другого, кроме как ждать. Она не может закрыть глаза, не может отвернуться, не может двигаться. Не потому, что вообще не может. Она пробует отвернуться, но зеркало перед ней, куда бы она ни посмотрела. Собственно, только головой Оля сейчас и может вертеть. Поэтому она просто ждёт, с «приклеенной» к рукам Библией. Чего ждёт? Сначала она не понимает. Но потом становится ясно. Оля ждёт, пока пройдёт страх, совершенно не осознавая этого ожидания. Нет, не страх — ощущение ужаса. Ждёт, чтобы вернулся разум и она поняла ещё кое-что. Тень в зеркале бьётся в такт её сердцу. И это не совпадение по ритмичности. Тень и есть её сердце. И ещё мягкий белый свет, окружающий её.
Как только приходит понимание этого, тень перестаёт пульсировать. Перестаёт биться. И сердце Оли тоже. Приступ ужаса. Тень рассыпается, как сухая земля, с самых краёв рассеиваясь дымом. По мере её исчезновения окружающий её ореол света сужается, становясь всё меньше и меньше. Словно эта «земля» была для него опорой, и только на ней он мог удерживаться. Но едва ли было так. Просто «земля» стала сухой, и ореол может сжиматься, всеми сторонами приближаясь к своему основанию. Ужас сменяется страхом. Нет, тревогой, которая поднимается в Оле. Она не знает, что произойдёт, но боится, что свет исчезнет. Пока он не превращается в маленькую светящуюся точку. И Оле внезапно становится спокойно. «Неужели это я?» — задаёт она себе вопрос, продолжая смотреть в зеркало, в его нижнюю часть, где на фоне неподвижных огня, теней, стен светится маленькая точка. «Светлячок», — думает Оля и улыбается. Маленький светлячок. Он как будто не в зеркале, но в то же время там. На границе между двумя мирами, такой тонкой и хрупкой. «Это я?» Нет. И да.
Оле вдруг хочется подойти поближе, прикоснуться, почувствовать его.
И она чувствует, что может двигаться. По телу пробегает лёгкий холодок, и краем глаза она улавливает, что свечение, окутывавшее её, исчезло. Но Оле всё равно. Сейчас имеет значение только одно. И это перед её глазами.
Она поднимается. Медленно или быстро, ей неизвестно, но поднимается и, наклоняясь немного вперёд, будто куда-то осторожно всматривается, подаётся к этой маленькой точке, которая так и тянет её к себе. Оля протягивает руку, но не разгибая её до конца, только наполовину, делает маленький шаг вперёд, ещё один… светлячок так близко… Но так далеко. Словно… удаляется?.. И она… касается гладкой и холодной поверхности зеркала.
Должна была коснуться.
Мозг моментально реагирует так, что должна была, поэтому Оля чувствует касание на какое-то мгновение. На то мгновение, пока не понимает, что её пальцы уже на четверть прошли сквозь эту отражающую поверхность. Или, возможно, внутрь неё.
В испуге она отдёргивает руку, будто коснулась чего-то очень горячего, кажется, сама даже немного отступает назад. Это происходит автоматически, просто инстинкт. Уже потом она понимает, что, на самом деле, ничего не почувствовала, как будто нет никакой поверхности. Но сначала была прохлада. Прохлада зеркальной поверхности, которую Оле дали ощутить нейронные сигналы мозга.
Одновременно она вскрикивает. Так ей кажется. Но звука она не слышит.
Мир замер. Звук — это механические колебания, по крайней мере, в том мире, к которому Оля привыкла. Да только эти колебания не могут сейчас распространяться. Она обращает внимание на то, что у неё не колотится сердце, как это обычно бывает при испуге. Но сразу же успокаивается: «Оно остановилось ещё раньше, когда рассыпалось его, сердца, отражение… Странное было отражение…»
Ей становится смешно. Смешно от того, что мысль о небьющемся сердце её успокоила, хотя чуть раньше эта же мысль вызвала самый настоящий ужас. Забавно звучит. Звучит в Олиных мыслях. Известное и осознаваемое всё-таки успокаивает. Может, не всегда, но в данном случае определённо так. Теперь она может собраться с мыслями.
Точка по-прежнему перед Олей, она её видит. Однако пока тянулась к ней, что-то происходило. Ей казалось или точка действительно как-то отдалялась, смещалась, дальше от Оли, вглубь того мира, который отражает зеркало? Или который существует в зеркале. В памяти мелькает: зазеркалье. Она не знает, всё может быть. С того момента, как Оля увидела собственное сердце вместо своего отражения, уже всё может быть. Но сейчас точка там, где и была ранее. Выходит, точка удалялась от Оли по мере её приближения? Эта мысль не удивила. Только немного жаль…
Оля внимательно смотрит на зеркало. Вроде ничего особенного. Осторожно пробует ещё раз к нему прикоснуться. Да, действительно, пальцы проходят сквозь. Или входят внутрь?.. «Что же происходит?» Она не находит ответа. Смотрит на свои руки, пальцы, ладони. Всё как обычно. Прикасается к своему лицу. Осязает его. Подносит ладонь к огню. Как и ожидалось, ничего не чувствует. Но причина, как ей кажется, не в том, что мир остановился. Огонь проходит сквозь ладонь. Точнее будет сказать: ладонь прошла сквозь огонь. Потом сквозь свечу. Сквозь подсвечник. Вот она проходит сквозь шкафчик.
А потом Оля замирает. Она вспоминает Библию, которую держала в руках… Где она? Книга была словно приклеенная — при всём желании она не смогла бы запросто отнять её от своих рук. Оле на мгновение становится страшно, но она старается совладать с собой и спокойно — во всяком случае, изо всех сил старается себя так чувствовать — оглядывается. Даже если бы сердце Оли билось, в эту секунду оно точно бы замерло. От увиденной боли, которую она почувствовала — и это было непостижимо. Есть ужас — страх, но есть и другой ужас — боль.
Сергей смотрит прямо перед собой. Глаза не блестят больше жизнерадостностью. Сквозь линзы очков виден его потухший, усталый, очень одинокий взгляд. Опухшие покрасневшие веки, мокрые от слёз. Две прозрачные слезинки — они не успели упасть, когда мир остановился, — выделяются на впалых бледных щеках. В воздухе зависли две другие слезы, такие же чистые и прозрачные. В них в миниатюре отражается его серая футболка, не слишком коротко подстриженные каштановые волосы. Его брови несколько сдвинуты, придавая ему серьёзный вид, а тонкие губы плотно сжаты. На переносице довольно стильные очки металлического цвета с трапециевидными ободками. И взгляд, в котором столько боли, столько одиночества… Да, он очень красив и мужественен, даже со слезами. Но Оля не хочет видеть его таким. Она не хочет видеть взгляд, выражающий боль и одиночество. Она понимает, что бессильна сейчас. Она не может даже прикоснуться к нему. «Любимый…» — беззвучно шепчет она, подходя к нему, протягивая свою руку, чтобы провести по волосам, обнять… Но, как и с зеркалом, её пальцы, ладонь проходят сквозь его волосы. Оле очень хочется его обнять, сказать, что она с ним, рядом. Она готова продать душу дьяволу ради него. Ради его улыбки, счастливых глаз. Ради его счастья. Но она ничего не может сделать. Совсем ничего. Она может только смотреть. На этот остановившийся мир.
Оля сжимает кулаки и закрывает глаза. Если бы она могла плакать, то слёзы выступили бы из закрытых глаз. Ей хочется, очень хочется. Но она не может даже этого. Эмоции берут верх, и Оля вскидывает руки и кричит. Звука нет, но как будто ей становится легче. По крайней мере, она немного приходит в себя, хоть и остаётся в мире невероятной боли и одиночества.
Её взор вновь обращается на него, застывшего любимого, и Оля видит: руки его на коленях, а в них — Библия. Книга раскрыта на той же странице, что и тогда, когда была в Олиных руках. На фоне неизвестного Оле языка выделяется одна подчёркнутая строчка, теперь ей понятная:
И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему2.
Олю захлёстывает волна страха и отчаяния. «Что же это такое?..» — отчаянно звучит в голове вопрос без ответа. Она закрывает ладонями лицо и какое-то время так стоит. Её мысли хаотичны. Страх, боль, отчаяние, одиночество. Любовь. К нему. Оля вспоминает их счастливые дни, вспоминает другого Сергея. Счастливого. Ей будто теплее от этих воспоминаний, но в то же время ещё больнее. Она понимает: сейчас мир другой, не тот, что раньше.
И чувствует свою вину в этом.
Оля знает: он сказал бы, что всё хорошо, что никто ни в чём не виноват, он обнял бы её, поцеловал. Он был бы рядом. Он всегда был рядом. Он был её ангелом-хранителем. Его голос, объятия, поцелуй, просто присутствие… Он — часть её души. А сейчас она может только смотреть… Она рядом с ним, так близко… но её нет. Он один. Один, когда она так сильно ему нужна.
Страх исчезает. Страх за себя. Теперь Оля боится за него. И только одна мысль мелькает у неё в голове. Как молния. Оля опускает руки и смотрит на него. «Клянусь Богом, что не оставлю тебя». Да, она сделает всё, чтобы он был счастлив. Теперь она чувствует решительность и готовность к любым сюрпризам. Чувствует, что может победить. Кого, что — она не знает. Точно так же не знает, что и как ей делать, не знает, что вообще происходит. Но ей всё равно. Она знает, что это только сейчас всё непонятно, неизвестно. Хотя, на самом деле, где-то в глубине есть чувство того, что ей уже становится всё понятно. На мгновение будто что-то щёлкает в сознании, будто мелькает какая-то призрачная мысль, что что-то (или всё) здесь не так.
Даже сейчас он с ней… Он дал ей силу и забрал страх.
Она подходит к нему и, осторожно наклонившись к его левому уху, шепчет: «Я вернусь к тебе. Я обещаю». Его слёзы чуть сдвигаются — так Оле кажется. Но мир остановлен, она знает это. Только потом она поняла, что не показалось.
Взглянув ещё раз на строчку из Библии («И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему»), Оля поворачивается к зеркалу, словно бы ожидая найти там ответы. Она не ошиблась. Только видит она в зеркале не ответы. Оля видит себя.
Она видит черты, которые делают её похожей на его отражение. На том же расстоянии от зеркала, в той же позе, с Библией в руках. И слёзы: две на щеках, две в воздухе. Также смотрит перед собой. Только… Всё-таки небольшой страх Оля чувствует, её даже немного передёрнуло. В целом же она в зеркале обычная.
Волнистые светлые волосы средней длины, тонкая белая шея, немного пухлые губы, лоб, наполовину выглядывающий из-под чёлки. Ни макияжа, ни серёг. В общем, обычная она. Но от двух деталей ей становится не по себе. У неё другой нет зрачков, только белки, подчёркнутые опухшими и мокрыми от слёз веками словно бы с чёрно-красными разводами. Ясно почему: веки покрасневшие, но вот слёзы… Не прозрачные, нет — чёрные.
В голове возникает образ любимого… Оля вспоминает, что её пальцы проходили сквозь эту отражающую поверхность, и подходит к ней. «Другой мир…» — мелькает мысль. Интересно, какой он… Но, на самом деле, её интересует книга, которую держит та она. Оля догадывается, что там написано, но должна посмотреть. Хотя идти туда ей не очень хочется. Ей страшно. Но так надо. Так надо.
Она не собирается ждать чего-то. Всё равно, как ей кажется, не дождётся. Приблизившись к зеркалу, она протягивает руку, и та проходит сквозь холодную поверхность. Или входит внутрь?.. Протягивает вторую руку, и она так же исчезает внутри. После подаётся туловищем вперёд и, прежде чем её втягивает зазеркальный мир, успевает подумать: «А вдруг я не вернусь?»
Перемещение происходит мгновенно. Оля не успевает понять, что что-то вообще произошло. Как не чувствуешь боли при случайном порезе, а только потом вдруг обратишь внимание на ранку. Оля стоит лицом к зеркалу, в котором отражается он, её любимый. Она не может видеть выражения своего лица, но думает, что оно наверняка тупое и непонимающее. В какой-то момент Оля даже внутренне смеётся над собой: купилась на зеркальные фокусы! Однако уже в следующий момент понимает, что зря.
Она в её мире.
Всё то же, что и в реальном мире: те же свечи, стены, мебель, тени… Только в зеркале теперь он. А она — у неё за спиной. Всё ясно. Перемещение происходит именно так. Как будто оно и не происходит вовсе. А после стоишь перед зеркалом, как и стоял до перемещения. И непонятно: то ли ты переместился, то ли мир. Или вообще ничего не произошло. Впрочем, сейчас для Оли это не имеет значения. Она поворачивается на сто восемьдесят градусов и видит себя, с белыми глазами и чёрными слезами.
Мир остановлен, но ей всё равно страшно. Оля знает: другая она живая. И это не только её глаза или слёзы. Это сам её мир. Это зловещая пустота, тьма, невидимая из-за свечей, но ощущаемая явственно безнадёжность, переполняющая все мыслимые края этого мира. И это всё питается страхом и отчаянием. И чем его больше, тем сытнее.
Здесь умирает всё. Медленно и мучительно. Но ужаснее всего то, что здесь нет смерти, только умирание. Бесконечное умирание. Как будто нечто отменило смерть за долю секунды до её наступления. И Оля чувствует это. И ещё чувствует: если задержится тут, то сойдёт с ума. Это мир пустоты, безнадёжности и безумия. Мир, параллельный миру боли и одиночества. Но настолько ли параллельный, когда в него так легко попасть? Нет… У них есть нечто общее.
Внезапно Оля понимает, что уже задерживается, что надо действовать быстрее. Зачем она тут? Накрывает волна ужаса — она забыла! Она быстро оглядывается туда, где застыл её любимый, и захлестнувшая волна спадает. «Сделать то, ради чего я здесь. Сейчас или никогда». Последняя фраза в её мыслях немного её смешит. Но, действительно, лучше сделать сейчас. Надо сделать сейчас. Оля быстро подходит к себе, стараясь не смотреть в глаза, и заглядывает в Библию. Всё то же: непонятный язык и одна подчёркнутая строчка, уже другая:
И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его3.
«И что? — думает она, перечитывая строчку. — Не понимаю…»
Она поднимает голову, смотрит на зеркало. Всё ещё называет это зеркалом… Видит ту самую точку. Мягкий белый свет. Светлячок. Ей становится легче. Надолго ли? Оля задумывается: видела ли она точку перед перемещением? Вроде бы нет… Как будто она куда-то исчезла. А сейчас появилась. Или всегда была?.. Может, Оля, отвлёкшись на что-то более важное, не замечала точку? Не обращала внимания? А сейчас обратила.
Светлячок располагается, как и прежде, в нижней части зеркала. Только сейчас за ним сидит Олин возлюбленный. Неподвижный. Светлячок на уровне его лица.
В её голове сложилось две строчки: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему».
«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его».
Оля смотрит на светлую точку, чувствуя, как её саму окружает тьма — давящая, густая. И пустота, и безнадёжность. Они рядом, очень близко. И один из ответов на вопрос «Это я?», которые, она думала, сможет найти где-то здесь.
Раньше она задавала себе этот вопрос, на который так и не ответила. Вернее сказать, ответила неопределённо. «Это я?» Нет. И да.
Эта маленькая светлая точка…
«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему», и Оля, та Оля, что у неё за спиной…
«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его».
Теперь она уверена, что этот светлячок был там перед перемещением. Но, занятая более важным делом, она даже не обратила внимания на него.
«Это я?» Нет. И да.
Оля оглядывается. Где «подобие Наше» сейчас? И думает: «Дети вырастают».
Но…
Это лишь часть её души. При смерти, в вечной агонии умирания. Остановленный мир. Бездна пустоты, окружённая тьмой и пронизывающая безнадёжностью до мозга костей. Но своими белыми невидящими глазами она смотрит вперёд, прямо перед собой. И слёзы непрозрачные… Другая Оля тоже смотрит на светлячка. И не только на него.
Этот мягкий белый свет на уровне Олиного живота и под прозрачными слезами любимого. Она вспомнила Юлю.
«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему».
Сколько она уже тут? Неизвестно. Однако она задержалась. Случайно? Нет, отнюдь. Она должна была задержаться. Если бы не спешила, не делала поспешных выводов, она бы и не задержалась. Но Оля допустила ошибку. Даже в этом мире был свет, только она его сначала не увидела. Испугалась себя. Первое впечатление может быть ошибочным. И поняла она это после того, как посмотрела на свою светлую часть, на своего любимого. Вот почему даже её тёмная часть живёт. Нет тьмы без света. И другая Оля всеми силами удерживает тьму, чтобы не разрушить этот свет. Этот мир стал тёмным, а не был таковым.
«…По образу Нашему, по подобию Нашему». Да, именно нашему. Да, по образу и подобию. Именно так, и не хочется думать иначе. Потому что мы как единое целое, мы как всё самое светлое — это новая жизнь. И другая Оля защитит любой ценой всё то святое, что у неё есть. Нет, не у неё — у них. Защитит всё.
Любой ценой…
Оля смотрит на него, смотрит из его мира и видит, как он мучается, как он страдает. Другая Оля смотрит на него, не видя… Не видя чего? Именно поэтому её глаза белые, именно поэтому её слёзы чёрные. Оля закрывает глаза. Смотрит, не видя. Не видя того, что было на поверхности, не видя очевидного. То, что видно, если видеть, если смотреть.
Его слёзы.
Не везде есть место для света. Не везде… Дети вырастают. И то, что Оля почувствовала, когда только переместилась, было настоящей тьмой, которая скрыта в глубине её тёмной половины. Не впечатление — чувство. Впечатление было ошибочным, оно касалось другого, того, что на поверхности. Светлой частички тёмной половины. Именно эта частичка сначала показалась тьмой. Но Оля ошиблась. И заплатила за это огромную цену. Заплатила с тех пор, как полюбила.
Он знал то, чего не знала до этого момента она. Ей казалось, что она будет рядом с ним и сделает его счастливым. Обещала вернуться. Но нельзя обещать того, чего не сможешь сделать. Он знал это, и его прозрачные слёзы сдвинулись. Неизвестно как, но он её услышал. Наверное, услышал. Но даже в остановленном мире невозможно сдержать ту боль, которую он испытал. Он знал, что…
Её больше нет. «Но это неправда!» — промелькнула призрачная мысль и сразу растворилась.
И она не вернётся. Никогда. Но Оля этого не знала, она безумно любит его. Зачем она пообещала? Она знала, что вернётся? Нет. Она знала, что не вернётся? Нет. Она просто была уверена. Самообман, спровоцированный слабостью безумной любви под названием «сверхсамоуверенность». Настоящая тьма воспользовалась этой слабостью, чтобы обмануть, скрыть своё желаемое с помощью её любви. Маскировка, за которой боль и страх. А они так нужны тьме. И показала, даже нет — внушила Оле другое: благое и сильнейшее, но слепое, её, как Оля думала, желание не покидать своего любимого, вернуться. Чтобы избавить его от боли, себя — от страха за него. Всё с точностью наоборот.
Но именно эта же любовь дала Оле силу увидеть тьму. Поэтому она здесь. Кто она? Та, которая переместилась? Она смотрит на своего любимого, на светлячка на уровне её живота и его лица. И улыбается. Грустно и светло. Она благодарна ему, и теперь…
Теперь знает, что должна сделать. Смутное чувство, будто происходит что-то такое, что уже происходило раньше, давно, на мгновение охватило Олю. Эта мысль: она знает, что должна сделать… Но дежавю сразу исчезло, оставив её наедине с неизменившейся мыслью.
В первый раз посмотрев в зеркало, Оля увидела рассыпающееся сердце. Тогда она думала, что это её сердце. Так она думала… Но это было его сердце. Когда оно рассыпалось, Олино остановилось, поэтому она так и думала. Только её остановилось раньше, и этого она не знала. То, что она видела, была боль, разрушающая его сердце. Потому что он тоже её любит. Но кое-что эта боль разрушить не могла. И никакая тьма не могла. Мягкий свет, который исходил из её живота. «…По образу Нашему, по подобию Нашему».
И он её отпустил. Хотя знал, что она никогда не вернётся. Сохранив любовь и память, отпустил её. Тогда Оля смогла подняться со стула. Тогда она задалась вопросом, ответ на который не знала: «Что же это такое?» Теперь знает. Он отпустил её, но она не отпустила его. Та она, которая по ту сторону света, ослеплённая безумной любовью.
Любимый… Нет, для тьмы это не любовь. И Оле плевать, что это. Но Оля, та, которую он отпустил, которая его любит, она не позволит и дальше его мучить. Она чувствует стыд и вину. Тьма коварна. Но теперь очередь Оли отпустить его. Она защитит его от себя. Какая-то её частичка всегда будет с ним, тот свет, который Оля ему подарила за то время, пока они были вместе. Пока она была с ним.
Оля поворачивается к другой себе. Вспоминая, как в её руках оказалась Библия в первый раз, она понимает, почему Книга так плавно и мягко это сделала. Руки были не Олины, как и всё тело, хоть и видела она себя. Не в этом мире, где она сейчас, а там, в том. Но она не могла управлять его руками. Библию тогда взял он. Как последнюю надежду. Вот почему Оле показалось, что она взяла Книгу в первый раз. Тьма не могла противиться тому свету, что вызвала вера в душе её любимого, в той её светлой части. Но не только поэтому. Чем ярче, тем темнее. Книга — ничто, если не верить. Тьма отступила от него, от её любимого, но только для того, чтобы суметь манипулировать Олей. Это произошло как раз в тот момент, когда она смогла подняться. И тьма почти получила настоящий пир.