Нужна женщина – настоящая

Работа не клеится.

Это слышно и по голосу Прохора и по тем записям, что я в спешке делаю. Теперь я не уверена, что сегодняшняя обеденная встреча состоится.

Расстроена? Еще бы. Но судя по постоянно двигающимся желвакам на лице Прохора, ему не до романтики, даже до грубой.

Ошиблась.

Днем Влада и еще несколько девушек позвали меня на обед. Для мамочки в декрете, по большому счету общавшейся только с сыном и мужем, это большая радость.

Но и это чувство не сравнить с восторгом, когда я вижу раздраженного, несколько взъерошенного Прохора. Он стоит возле центрального лифта, пока мы копошимся возле лестницы.

– Девочки, я чуть позже подойду, – нагло вру я и на негнущихся ногах марширую к своему Хозяину.

Синий пиджак, белая чуть расстегнутая рубашка, из-под которой выглядывают поросль темных, шелковистых волос. Он строг, прямолинеен, и вообще крут.

За сегодняшнее утро и его совещание с региональными менеджерами я елозила по стулу раз десять, а уж увлажнившиеся трусики давно неприятно холодили пизденку. Он говорил четко по делу, и никто не смел ему перечить. Кайф.

– Хотели сбежать, Олеся Романовна? – спрашивает, убирая телефон в карман пиджака.

– Нет, просто подумала, что Вам… – он резко прерывает мой лепет движением головы, и я понимаю. Он не хочет разговаривать.

Чуть подталкивает меня к металлическим дверям.

Лифт почти мгновенно поднимает нас на несколько этажей выше и, что странно, открывается с другой стороны.

Вот это сюрприз.

За дверью просто круто!

Ну, вот как еще сказать про огромное, метров сто, не меньше, помещение с панорамными окнами, возле которых стоит огромная, заправленная темным покрывалом кровать, современная кухня с охеренной кофеваркой и большая духовка, а самое главное огромная библиотека, занимающая почти целую стену.

Про диван, рабочий стол и плазму в углу я даже говорить не буду.

Кроме междометий на всю эту красоту у меня не вырывается ничего.

Даже не сравнить с нашей квартирой – вторичкой. Я не жалуюсь, но побывав хоть раз в таком месте, невольно начинаешь сравнивать, ведь так? И поведение мужиков начинаешь сравнивать.

Дима тоже бывает зол, но срывает он настроение криком и недовольными тычками за якобы бардак, Прохор же молчит и смотрит на меня.

Хочу спросить, что он будет делать с новой компанией, которая, как оказалось, скупает акции Андерсена за границей и превращает их в биткоины.

Это плохо влияет на компанию. Ведь акционером может стать кто угодно.

Хочу спросить, но он качает головой, и я поджимаю губы.

Молчи, тебя сюда не для этого привели.

Он стягивает с широких плеч пиджак и небрежным движением вешает его на стул. Не на пол, не бросает. А именно вешает, и его аккуратность чертовски заводит.

Он весь состоит из одного сплошного «хочу».

Мышцы бугрятся под белой рубашкой, и он словно невзначай расстегивает манжеты и закатывает рукава. Я вижу сильные мускулистые руки, и сердце заходится от предвкушения.

Оно бьется все чаще, особенно, когда он располагается на диване, устало на него откинувшись, и властно приказывает:

– Раздевайся. Полностью.

Я стесняюсь. У меня неплохая фигура, но предстать перед ним вот так, в чем мать родила, да еще и средь бела дня, страховатенько и стыдно.

Но его взгляд и голос более чем красноречивы, и я, как загипнотизированная, начинаю расстегивать блузку, стягивать ее с плеч. Убираю на пуфик для ног у двери.

Все то же самое делаю с узкой юбкой, и вот, он уже не сидит расслаблено, а жадно следит за каждым моим действием. И я не смею оторвать взгляд, трепеща от столь пристального мужского внимания.

Он сжимает челюсти, стискивает подлокотник своими длинными пальцами, когда я уже чувствую, как от волнения дрожу, завожу руки за спину и нащупываю застежку.

Щелк и расходятся лямки. Я держу руки на груди и медленно, по одной, их стягиваю.

Боже, и откуда во мне это желание подразнить его.

Хочется подразнить тигра, чтобы острее прочувствовать его клыки в своем теле?

До последнего держу руки на груди, глубоко выдыхаю, как вдруг он сам вскакивает.

Да еще так резко, что я невольно пячусь назад.

– Руки, – утробно рычит и лично уводит их, открывая себе полный обзор на мои дыньки и острые вишенки сосков их венчавшие.

Невольно смотрю вниз и облизываю губы, его член уже ясно проявляется бугром в брюках, и я вспоминаю, какой же он шикарный на вид и вкус. Хочу его в рот, хочу его в себя, хочу быть вытраханной и счастливой.

Прохор рядом. Так близко, так невыносимо далеко.

Его мужской аромат одеколона, свежей офисной бумаги и кофе обжигает мои ноздри, заставляя просто таять и содрогаться от похотливых мыслишек.

Он долго обрисовывает взглядом грудь, постоянно поднимаясь к моим уже давно пересохшим губам и обратно вниз.

Его руки тянутся к чувствительным соскам, как к самому святейшему источнику, и он нажимает на них указательными пальцами. И без того озабоченное тело теперь бьет импульсами порочного тока.

Напряжение уже невыносимо, внизу живота сладко ноет, а капелька влаги теперь не только на моем лбу, но и стекает по ноге.

Я часто дышу, пока он словно изверг легонько, трепетно, осторожно касается моих уже взбухших грудей и внезапно вскрикиваю, когда он щелкает ладонью по одному из сосков.

Я широко распахиваю глаза, а он проникает в них и ждет возражений.

Боже, какие возражения, продолжай. Только продолжай!

Гладит.

Шлепает.

Гладит. Шлепает.

Это больно, но боль тут же раскрашивается странным, доселе мне невиданным, болезненным удовольствием и пустотой, что образовывается между ног.

О, пожалуйста, только не останавливайся.

Терзай меня еще, уведи в этот мир порочных и развратных чувств, дай забыть о реальности и том, что тебя в ней скоро не станет.

Он переходит на другую грудь и методично, словно проводит лабораторное испытание, начинает все сначала.

Касается – гладит – шлепает – гладит.

И когда я уже начинаю поскуливать и стискивать бедра, волнуясь, как бы оттуда просто не вылился водопад, он сносит мне крышу.

Нет, не в прямом, конечно, смысле. Просто то, как он обхватывает по бокам мои титьки, приподнимает, стискивает вместе, принявшись рьяно вылизывать соски, бросает меня в пропасть экстаза.

В глазах темнеет, ноги подкашиваются, и, чтобы не упасть, я выгибаюсь и прикладываюсь затылком к стене, держусь руками.

Уже давно забыта горечь семейной ссоры с мужем. Страх, что меня могут обвинить в связи с боссом, комплексы и ответственность.

Все забыто, все вокруг плывет под этим яростным напором твердых губ и сильного властного языка.

Еще, еще.

Лижи соски, всасывай их в рот, прикусывай, сжимай грудь.

Не нужен секс, не нужен оргазм, важна только эта острая, ноющая боль от пытки над моими девочками.

Мои руки, безвольными ниточками свисающие вдоль тела, неосознанно тянутся к его голове.

И это было ошибкой.

Он, как хищник, предвосхищает мои действия, резко отрывается от моей груди и хватает за руку.

Его взгляд требует подчинения, непоколебим, оскал пугает и будоражит, и я невольно сглатываю и часто-часто выдыхаю горячий воздух.

Что же сейчас будет? Как он меня накажет за неповиновение, и не улыбается ли он, потому что ждал именно этого?

– Кажется, был только приказ раздеться. Верно, Олеся?

– Верно, – рваный шепот.

– Я разве говорил, чтобы Вы ко мне прикасались?

– Нет.

– Тогда Вы должны получить свое наказание за самовольство, Олеся?

О, да, накажи меня! Сделай хоть что-то, только уйми зуд между ног и невыносимое, срывающие моральные рамки, желание.

– Должна, – только и шепчу я, как вдруг резко оказываюсь лицом к черному глянцевому комоду.

Прохор держит меня за талию одной рукой, а второй сметает с поверхности все лишнее – ключи, кошелек, карту доступа.

Он нагибает меня, и со шлепком опускает на комод, распластав по нему грудь. Затем несильно бьет по ногам, заставляя их расставить в стороны.

На мне все еще трусики, но он быстро их стягивает и засовывает мне же в рот.

Я глубоко вздыхаю, когда чувствую его пальцы в себе.

Сразу два и сразу глубоко.

Но эта приятная тяжесть внизу быстро сменяется резким дискомфортом, когда вторая его рука-негодница со смачным шлепком опускается мне на ягодицу, срывая с губ лишь мычание.

И я понимаю, сейчас просить пощады бесполезно, Прохору нужно на ком-то спустить пар, раздражение рабочего утра.

И – еще шлепок – я готова ему в этом помочь.