Батыево нашествие
- -
- 100%
- +
– Так ты молвишь, друже Ташбек, что из заволжских степей надвигается орда татарская и спасения от неё нету, – с тревогой в голосе заговорил Нездила. – Что же ханы половецкие собираются делать? Беда эта вряд ли обойдёт стороной ваши кочевья.
– Среди наших ханов нет единства, – сетовал Ташбек, забыв ненадолго про кушанья. – Хан Котян собирается сражаться с татарами. Хан Чаур намеревается бежать к Сурожскому морю. Ещё несколько ханов вознамерились в случае опасности откочевать на запад, за Днепр.
– К русским князьям ханы за подмогой обратиться не желают? – спросил Нездила.
– Разве среди русских князей больше единства? – печально вздохнул Ташбек. – Если русские князья забыли поражение на реке Калке, то половецкие ханы это хорошо помнят.
– Да уж, – нахмурился купец, – всыпали нам тогда татары! Стыдно вспомнить!
– Хан Котян хочет упредить князей рязанских, а через них и суздальского князя Георгия, что как разделаются татары со всеми степными племенами от Дона до Кавказа, то, скорее всего, на Русь двинутся, – сказал Ташбек. – Русским князьям нужно забыть распри и собираться с силами, ибо татары – враг страшный.
За столом водворилась гнетущая тишина.
Сыновья Ташбека молча жевали хлеб с салом. Аникею же кусок не шёл в горло. Что за татары такие? Откуда они взялись? Ежели татары уже до мордовских земель добрались, то напасть эта и до рязанских владений докатиться может! Как же ему, Аникею, ехать с товаром в Муром? Не опасно ли это?
Аникей хотел было спросить об этом у отца, но не успел.
Купец Нездила вновь обратился к своему побратиму:
– Ты хотел просить меня о чём-то, друже Ташбек. Я слушаю тебя.
Ташбек помолчал, словно собираясь с мыслями, затем промолвил:
– Поддержат ли хана Котяна прочие половецкие ханы, о том я не ведаю. Сам же я решил твёрдо, буду биться с татарами насмерть вместе с братом своим, сыновьями и племянниками под знамёнами храброго Котяна. Уже сейчас многие половецкие беки и беи стекаются к Котяну, бросая своих трусливых ханов. Может статься, друг Нездила, что все мы головы сложим, а кочевья наши татары в полон возьмут. Поэтому я хочу оставить у тебя свою единственную и любимую дочь. Может, и не осмелятся татары пойти войной на Русь, а ежели всё-таки пойдут, то стены русских городов крепки и высоки, за ними можно отсидеться. У нас в Степи такой преграды для татар нет. А как схлынет беда, то я приеду к тебе, друг Нездила, за своей драгоценной Нушабийке, коль жив буду… Или же брат мой приедет за нею. Или из сыновей кто-нибудь.
Нездила внимательно выслушал своего побратима, глядя ему в глаза. Потом налил хмельного мёда себе и гостю, встал из-за стола.
– Ты храбрый воин и честный человек, друже Ташбек, – промолвил купец. – Хочу столкнуть свою чашу с твоей за отважного хана Котяна, за вашу победу над татарами. За дочку же свою не беспокойся, буду беречь и лелеять её, как родную. Никакой враг до неё не доберётся.
Побратимы чокнулись краями серебряных чаш и осушили их до дна.
После трапезы Ташбек и оба его сына заторопились в терем к рязанскому князю, чтобы передать Юрию Игоревичу устное послание от хана Котяна. Нездила решил сопровождать половцев до самого княжеского подворья, чтобы те не заплутали на улицах Рязани.
Аникей вышел из трапезной с унылым видом. Если вдруг начнётся война с татарами, то Аникея могут забрать в войско, ибо ему уже восемнадцать лет. Опасности и оружие Аникей не любил, крови и вовсе боялся.
Увидев мать, Аникей спросил у неё про дочь Ташбека: где она?
– Устя увела её к себе в светёлку, языку нашему её учит, – с улыбкой ответила мать. И тут же добавила: – До чего же собою пригожая эта половчанка! Сходи, сынок, погляди на неё.
Аникей отправился к сестре.
Наклонив голову в низких дверях, Аникей переступил порог светлицы, куда он обычно заглядывал крайне редко, поскольку жил с сестрой не очень дружно.
Разложив на столе свои украшения, Устинья объясняла что-то своей гостье, подкрепляя слова жестами. Девушки стояли спиной к вошедшему Аникею и не замечали его присутствие, увлечённые своей беседой.
Аникей стоял истуканом, не зная, что сказать. Взгляд его приковался к половчанке, стоящей рядом с Устиньей.
Половчанка была чуть пониже ростом Устиньи и заметно стройнее её. На ней было приталенное белое платье с узкими длинными рукавами, на которых были вышиты замысловатые красные узоры. Склонённая голова половчанки была покрыта круглой красной шапочкой, отороченной белым мехом горностая. Из-под шапочки свешивались две длинные косы соломенного цвета.
Наконец Устинья заметила Аникея и недовольно спросила, повернувшись к нему:
– Зачем пожаловал?
– Так… – Аникей глупо ухмыльнулся и слегка покраснел, когда юная Ташбекова дочь устремила на него свой взгляд.
Аникею никогда ещё не приходилось видеть столь красивые девичьи очи. Глаза половчанки были чуть вытянуты к вискам, их обрамляли длинные изогнутые ресницы. Красивым дополнением к этим дивным очам были длинные, чуть надломленные брови. Глаза юной дочери степей были светло-песочного оттенка, внимательные, с некой внутренней глубиной. Казалось, взгляд этих глаз может проникнуть в мысли человека, постичь суть его души! И уж конечно, эти глаза могли взволновать любое мужское сердце!
Лицо половчанки имело форму вытянутого овала. Её нежный закруглённый подбородок и высокий открытый лоб в сочетании с прямым носом и чувственными устами являли то совершенство черт, на коих было невозможно не задержать взгляд.
Половчанка без всякого смущения встретила взгляд Аникея.
– Это братец мой непутёвый, – с ехидцей в голосе сказала Устинья половчанке.
Половчанка на ломаном русском обратилась к Устинье:
– Что есть «непутёвый»?
– Растяпа, значит, – с усмешкой пояснила Устинья.
Но половчанке и это слово было непонятно. Она вновь спросила серьёзным голосом:
– Что означает «растяпа»?
Щёки Аникея вспыхнули огнём. Сверкнув очами на сестру, он сердито бросил:
– Я тебе это припомню, толстуха! – И выскочил за дверь.
* * *Предупреждение хана Котяна не на шутку встревожило Юрия Игоревича. Рязанский князь послал гонцов к пронским князьям, которые доводились ему двоюродными племянниками, а также к своему родному брату Олегу Игоревичу в Белгород, к своему старшему сыну Фёдору в Борисов-Глебов и к родным племянникам, державшим княжеские столы в приокских городах к западу от Рязани.
Князья без промедления съехались в Рязань.
Поведав собравшимся на совет имовитым родственникам обо всём услышанном им от Ташбека, Юрий Игоревич спросил напрямик:
– Что делать станем, мужи? Донесём слова хана Котяна до ушей суздальского князя иль обождём?
– А куда торопиться, брат? – пожал плечами Олег Игоревич. – О том, что татары Волжскую Булгарию разорили, суздальский князь и так знает. Побьют татары половцев иль нет, Бог ведает. Чего раньше времени суетиться?
– Георгий Всеволодович ныне ввязался в распрю из-за Киева, поэтому ему явно не до татар, – усмехнулся Всеволод Михайлович, князь пронский. – Я тоже думаю, незачем нам беспокоить суздальского князя раньше времени. К тому же в наши лесные края татары вряд ли сунутся.
– Половчин, может, приврал о многочисленности татар, а мы до сроку тревожиться начинаем, – заметил Олег, сын Всеволода Михайловича.
– Приврал ли, нет ли, но коль половцы в степях зашевелились и к сече изготовились, значит, и нам надо ухо востро держать, – промолвил Юрий Игоревич. – Хан Котян старый воин и с мунгалами уже сталкивался. Ему можно верить.
Князья принялись обмениваться своими мнениями относительно недавних военных успехов татарской орды в Волжской Булгарии и на мордовских землях. И булгар, и мордву русские князья в прошлом побеждали, и не раз. Поэтому никто из собравшихся особенно не удивлялся тому, что татары так быстро разбили и тех и других.
– Не пойму, чего нам опасаться татар этих? – вновь подал голос Олег Игоревич. – Такие же степняки, вроде половцев. Секли мы половцев не единожды, доведётся – посечём и татарву!
– Тринадцать лет тому назад князья наши, похваляясь, встретились с татарами на реке Калке, да токмо назад не все воротились, – хмуро произнёс Юрий Игоревич.
– Тогда полки русские полегли в битве из-за того же хана Котяна, – смело возразил старшему брату Олег Игоревич. – Это его батыры не выдержали натиска мунгалов, повернули коней и смяли полки Даниила Волынского и Мстислава Удатного. Об этом всяк знает. Вот пошли бы князья наши на татар одни без половцев, то воротились бы с победой.
Разговор в гриднице переключился на воспоминания о Калкской битве, в которой полегло немало русичей, одних только князей погибло тогда одиннадцать человек. Рязанцы в том печальном сражении не участвовали. Подробности этого тяжёлого поражения стали известны рязанцам от тех черниговцев, кто ходил к Калке и сумел вернуться домой. Рязань и Чернигов связывали давние родственные и дружеские узы, ещё со времён Ярослава Мудрого, при котором земли вятичей по Оке принадлежали Чернигову.
В удельное княжество Рязань и Муром обособились уже при внуках Ярослава Мудрого.
Во многих распрях в Залесской Руси участвовали рязанские князья, стремясь поставить Рязань вровень с Ростовом и Суздалем. Немало потрудился для этого правнук Ярослава Мудрого, рязанский князь Ростислав Ярославич. Много сил потратил на это и сын его Глеб Ростиславич, дед нынешнего рязанского князя Юрия Игоревича.
Однако не по силам вышло князьям рязанским тягаться с воинственными суздальскими князьями. Сначала Юрий Долгорукий показал им свою силу и непреклонную волю, потом сын его Андрей Боголюбский принудил к покорности не только Рязань и Муром, но и Новгород Великий. После внезапной смерти Андрея Боголюбского, павшего от рук заговорщиков, князья рязанские воспрянули было духом и очертя голову ринулись в очередную свару с Суздалем. Но и на этот раз не было им удачи на поле ратном. Разбил рязанцев и союзных им черниговцев младший брат Андрея Боголюбского, князь Всеволод Юрьевич, прозванный впоследствии за множество детей своих Большим Гнездом.
С той поры Рязань признавала над собой главенство суздальских Мономашичей, склонившись перед их военной мощью. Черниговские Ольговичи как ни пытались вырвать Рязань из-под владычества суздальских князей, так и не смогли это сделать.
После поражения на Калке черниговские Ольговичи увязли в длительной распре с южными Мономашичами из-за Киева. Если смоленских Мономашичей Ольговичи одолели, то своего самого упорного врага Даниила Волынского они осилить никак не могли. Михаил Всеволодович, глава черниговских Ольговичей, опираясь на половцев и венгров, сумел отнять у Даниила богатый Галич. Черниговцы собирали силы, чтобы прибрать к рукам и Киев, но Даниил обратился за помощью к суздальским Мономашичам, предложив им взять старшинство в Южной Руси. Георгий Всеволодович без промедления отправил на юг своего брата Ярослава с сильными полками.
Ярослав Всеволодович, до этого не единожды разбивший литовцев и немецких крестоносцев, опустошил Черниговское княжество и занял Киев. Михаил Всеволодович, брошенный всеми своими союзниками, был вынужден укрыться в Галиче.
В этом походе на Киев были вынуждены принять участие и рязанцы, зависимые от суздальских князей. Рязанские полки возглавляли Ингварь Игоревич с сыном Игорем и племянником Ярополком Романовичем.
Глава четвёртая. Смотрины
Однажды утром пришёл к Мирошке тиун княжеский и с порога объявил:
– Собирайся, Мирон! Старший сын князя нашего видеть тебя желает.
Мирошка долго ждать себя не заставил, мигом оделся во всё самое лучшее.
Сосед Мирошки плотник Петрила, вытянув шею, удивлённо глазел из-за частокола на Мирошку и тиуна в ярком кафтане, покуда те не скрылись за поворотом улицы.
Едва Мирошка вернулся из терема княжеского – Петрила тут как тут!
– Видел я, какие гости к тебе с утра захаживают, Мирон Фомич! – балагурил Петрила, сидя на скамье у печи. – Ну что, отведал медов княжеских, сосед? Какую же думу вы с князем Юрием Игоревичем думали?
Мирошка, видя, что сосед его слегка навеселе, добродушно ворчал:
– Жену к сестре спровадил и бражничаешь напропалую, Петрила. И кто токмо тебе наливает?
– Рязань не без добрых людей, – усмехнулся плотник и игриво шлёпнул проходившую мимо Вассу пониже спины.
Дородная Васса, не выносившая подобных вольностей, с разворота огрела Петрилу тряпкой по голове, да так, что того со скамьи будто ветром сдуло.
Мирошка захихикал, глядя на поднимающегося с полу плотника.
– Ох и сильна же ты, Васса! – почёсывая голову, проговорил Петрила. – Тебе следовало за молотобойца замуж выходить, а не за кукольника. Каких бы богатырей нарожала!
Васса ничего не ответила на это, двигая горшками на шестке у печи.
– Что же князю Юрию Игоревичу от тебя надобно было? А, сосед? – опять приступил к расспросу Петрила.
– К Фёдору Юрьевичу я ходил. Наказал он мне коня из дерева выстругать для сыночка своего и укрепить его на крутых салазках, чтобы на конике этом качаться можно было, – хвастливо ответил Мирошка. – Ещё велел мне Фёдор Юрьевич игрушечный меч смастерить. Даже плату вперёд дал. Вот!
Мирошка показал на ладони три куны серебром.
– Доверяет тебе, стало быть, Фёдор Юрьевич, – завистливо вздохнул Петрила, – а мне вот никто наперёд денег не даёт. И взаймы ни у кого не выпросишь. Не доверяют мне люди. Почто так, Мирон?
Мирошка пожал плечами. Вместо него ответила Васса:
– Это оттого, Петрила, что веру к себе ты в том пойле утопил, из-за которого и на человека-то скоро походить перестанешь. Бросай-ка бражничать да за ум берись!
– А я и не скрываю, что непутёвый я есмь, – с неким вызовом проговорил Петрила. – И жена у меня такая же. И дочери обе непутёвые. Особливо старшая! Целыми ночами чёрт-те где шляется! Но я управу на неё нашёл, видит Бог. Едва жена моя уехала, я всю одёжку Фетиньи в печи сжёг. Нагишом-то она никуда не убежит! Ха-ха.
Вошедшая в горницу Пребрана при последних словах Петрилы смутилась.
Петрила схватил её за руку и заговорил, пьяно улыбаясь:
– Небось потеряла подружку свою, а? Ни в лес, ни на реку дочура моя больше не ходит. Думаешь, я силком Фетинью дома держу? Да ничуть! Сама она из дому никуда не выходит.
Петрила вновь засмеялся.
– Оставь её! – вмешалась Васса и строго кивнула дочери. – За водой сходи.
Пребрана торопливо выскользнула за дверь.
Направляясь к колодцу, Пребрана постучала в ворота Петрилова дома. Ворота были заперты изнутри, на стук никто не вышел.
Встревоженная Пребрана пробралась огородами и с заднего хода проникла во двор Петрилы.
По двору ходили куры с цыплятами. В углу у забора кучей были навалены дрова. У крылечка в три ступени стояла бочка с дождевой водой. В эту бочку с водой любила смотреться Фетинья.
Пребрана оставила вёдра и коромысло под навесом, взбежала на крыльцо, рванула на себя дверь за железное кольцо. И столкнулась лицом к лицу с Фетиньей.
От неожиданности Пребрана негромко ойкнула.
На Фетинье из одежды была лишь грубая холстина вокруг бёдер. Тёмно-русые длинные волосы Фетиньи были распущены по плечам и окутывали её ниже талии, как покрывалом.
– Здравствуй! – пробормотала Пребрана. – Почто ты в таком виде? Почто из дому не выходишь?
Фетинья пригласила подругу в дом и уже там поведала ей о своём несчастье:
– Матушка моя позавчера уехала к сестре в Ольгов и Варьку с собой забрала. Я было обрадовалась, что волю наконец-то обрела. Да не тут-то было! Батюшка мой залил глазоньки и побросал в огонь все мои платки и сарафаны. Ничего не оставил, окаянный! Дома-то ходить не в чем, не то что на посиделки куда-то пойти.
Пребрана сочувственно покачала головой, поражённая увиденным и услышанным.
Фетинья тем не менее была далека от того, чтобы лить слёзы из-за этого. Она была не из плаксивых. Сидя у окна, затянутого бычьим пузырём, Фетинья нервными движениями накручивала на палец свой длинный локон. С распущенными волосами и с не тронутой загаром кожей она была похожа на русалку.
Пребрана сказала ей об этом.
Фетинья улыбнулась, отчего на щеках у неё появились две ямочки.
– Так, может, мне и разгуливать всюду нагой, как русалке? – Фетинья со смехом завертелась по комнате, сдёрнув с себя холстину. Затем Фетинья вновь подсела к Пребране, прижавшись к ней плечом. – Лучше расскажи, как у тебя с Родионом. Ладите ли?
Пребрана смутилась.
– Пока ладим, – сказала она, опустив глаза.
– Ты за него держись, милая, – серьёзным голосом промолвила Фетинья. – На Родиона многие девицы заглядываются. Он же красавец и боярский сын, такие молодцы на дороге не валяются!
– Твой Аникей тоже всем хорош… – начала было Пребрана.
Фетинья перебила её:
– Уже не мой. Половчанка у них в доме поселилась, так Аникей по ней теперь вздыхает. Устинья ко мне вчера заходила, она и поведала.
* * *На другой день Васса, узнав от дочери о житье-бытье Фетиньи, пригласила плотника Петрилу к себе домой. Пребрану Васса спровадила в гости к Стояне, а Мирошка с утра был занят у себя в мастерской.
– Не дело это, Петрила, родную дочь унижать, всякой одежды её лишая, – молвила Васса. – Фетинья уже не отроковица малая, ей ныне семнадцать лет исполнилось. Она себя блюсти должна. А ты, пьяное рыло, таращишься на наготу её. Иль стыда в тебе нету?
– Дочь она моя, что хочу, то с ней и делаю! – огрызнулся Петрила.
Он собрался было уходить, но Васса своей могучей рукой пригвоздила плотника обратно к скамье.
– Сиди! Я ещё не всё сказала. – Голос и грозный вид Вассы подействовали на Петрилу отрезвляюще. Эта сильная женщина умела быть доброй и ласковой, но могла и твёрдую волю показать. – Вот что, Петрила, Чурилов сын, приглядела я жениха твоей Фетинье. Думаю, пора девку замуж выдавать, пока она из отчего дома не сбежала.
– Рано ей ещё замуж, – отмахнулся плотник.
– Сам же вчера говорил, что Фетиньи по целым ночам дома не бывает, – сказала Васса. – Значит, пришла её пора. У девиц это происходит раньше, нежели у дурней-молодцев.
– Что «это»? – не понял Петрила. Он был с похмелья, поэтому соображал с трудом.
– Косу на повой менять, вот что, – пояснила Васса.
– Да у нас и приданого-то нету, – в лёгкой растерянности промолвил Петрила.
– А ты и не соберёшь никогда родной дочери приданого, уж я тебя знаю! – негодовала Васса. – Иль пропьёшь всё до нитки, иль сожжёшь! Вот в чём бедной Фетинье перед женихом показаться?
– По душе ли ей придётся женишок-то твой, кума? – Петрила растянул свои толстые губы в кривой ухмылке.
– Этот не приглянётся, я ей другого подыщу, но всё равно из-под твоей власти Фетинью вырву. А ты соси свою бражку, куманёк. Может, и захлебнёшься когда-нибудь! – Не сдерживая раздражения, Васса брезгливо оттолкнула от себя потянувшуюся к ней руку плотника.
– Кваску бы мне, – жалобно попросил Петрила и снова протянул руку. – Дай квасу, кума. От твоих слов у меня в горле пересохло.
– Пересохло у тебя от выпитого вчера, сосед, – проворчала Васса, но квасу всё же налила.
Петрила с жадностью припал к ковшу.
Утолив жажду, он повеселел:
– Добрый у тебя квас, кума. Ядрёный! Может, пива иль бражки поднесёшь?
– Этого не дождёшься, – холодно отрезала Васса.
– Тогда не столкуемся мы с тобой, – сокрушённо покачал головой плотник, – ведь я добрый токмо во хмелю, а на трезвую голову я обычно злой. Вот пойду сейчас домой, Фетинью за волосы оттаскаю, дабы отца пуще почитала. Может, и розгами постегаю её за прошлые грехи.
Говоря всё это, Петрила искоса поглядывал на Вассу своими опухшими от пьянства глазами. На его грубом лице с толстым мясистым носом и куцей бородёнкой притаилась хитрая полуусмешка. Мол, мне ведомо, кума, чем тебя пронять!
Васса догадалась, куда гнёт Петрила. Она живо сообразила, как ей лучше действовать.
– Сегодня устроим смотрины, – выставила условие Васса. – Коль всё пройдёт гладко, то вечером получишь корчагу браги.
– Две! – жадно воскликнул Петрила.
– С тебя и одной хватит, – сказала Васса. – Ты приведёшь Фетинью сюда. Я за женихом схожу. Устроим им свидание честь по чести.
– Так приданого же нету, – напомнил Петрила.
– Этот человек возьмёт Фетинью и без приданого, – промолвила Васса.
– Может, жених твой из бывших холопей, кума, так мне такой зятёк не надобен! – насупился Петрила. – Такого оставь для своей Пребраны.
– Не беспокойся, не из холопей он, – сказала Васса. – Я знаю, каких женихов выбирать! Погоди, я сейчас подберу платье твоей Фетинье.
Васса скрылась в соседней комнате.
Петрила озабоченно вздохнул и, дотянувшись до ковша на столе, допил остатки холодного квасу.
* * *Фетинья, когда узнала от отца, что для неё подыскали жениха, от изумления и неожиданности сначала лишилась дара речи. Но уже через минуту Фетинья обрела свою прежнюю уверенность. Она охотно нарядилась в белое льняное платье Пребраны, принесённое отцом. Умываясь и заплетая волосы в косу, Фетинья была полна нетерпеливого желания поскорее увидеть своего суженого. Он представлялся Фетинье то светловолосым, как Родион, то рыжим, как Вячеслав, то тёмно-русым, как Аникей, высоким и не очень, с усами и без усов, но непременно молодым и красивым!
Придя в дом Вассы, Фетинья замирала от сладкого волнительного страха, дожидаясь прихода своего жениха, за которым ушла мать Пребраны. Их долго не было. Так долго, что Фетинье стало казаться, будто они и не придут вовсе.
После полудня пришёл из своей мастерской Мирошка, немногословный и важный. Ведь заказчик у него ныне не кто-нибудь, но старший сын рязанского князя!
Затем вернулась от Стояны Пребрана.
Сели полдничать. Мирошка и Пребрана усадили за стол и Петрилу с Фетиньей.
Покуда щи хлебали, то все помалкивали, а когда принялись за жареную рыбу, вдруг завязался разговор о том да о сём. Пребрана догадывалась, что неспроста Фетинья в её нарядном летнике в гостях у них сидит, но вида не показывала. Мирошка знал обо всём от супруги, однако заговаривать об этом даже не пытался. Мол, моё дело – сторона!
Наконец пришла Васса и с нею мужичок коренастый, с чёрной бородкой. Одет мужичок был в полосатые чёрно-бело-голубые порты, заправленные в сапоги из мягкой добротной кожи, и синюю рубаху с золотым узором на плечах. Руки у незнакомца были заскорузлые, тёмные то ли от загара, то ли от работы.
Фетинья так и впилась в него глазами.
«Вот, – подумала она с радостью, – отец моего суженого пожаловал! Сына своего почему-то не привёл? Может, приболел он? Иль позднее подойдёт?»
Фетинья ожидала, что Васса сейчас объяснит ей, почему жених не пришёл. Но вместо этого Фетинья услышала такое, чего совсем не ожидала и во что никак не могла поверить! Оказывается, этот чернобородый мужичок и есть её жених!
Изумление Фетиньи сменилось жутким разочарованием. Это, видимо, отразилось у неё на лице, так как Пребрана живо поспешила удалиться в свою светёлку. Ушёл и Мирошка, сославшись на какие-то неотложные дела.
Васса, делая вид, что не замечает расстроенного лица Фетиньи, представила ей жениха:
– Это Ивор Бокшич, лучший среди сапожников в околотке близ Пронских ворот. Работает на заказ. Живёт в достатке. Супруга у него померла четыре года назад. Сын умер ещё раньше…
Фетинья сидела бледная, неразговорчивая, с опущенными глазами.
Васса принялась знакомить жениха с отцом невесты.
Петрила подбоченился, заметив, что жених по возрасту ему почти ровня и по достатку не намного богаче его. Узрел плотник и то, что Фетинья губы надула, значит, даст этому сапожнику от ворот поворот! А посему Петрила решил с гостем особо не церемониться.
Васса усадила сапожника за стол напротив Фетиньи, промолвив, будто ненароком:
– А это наша Фетинья-краса, длинная коса! Девица скромная и работящая.
– Да уж, – самодовольно вставил Петрила, – дочка у меня на загляденье! Всякому ко двору придётся, но не всякий ей по сердцу будет.
Плотник многозначительно ухмыльнулся, взглянув на сапожника.
Тот, однако, не смутился и держался со спокойным достоинством, говорил мало, больше приглядывался к Фетинье и её отцу.
– Я в нашем Успенском околотке среди плотников лучший! – похвалялся Петрила и ударял себя кулаком в грудь. – Ворота у купца Данилы Олексича видел? Мною сработаны, причём одним топором. Подручный мой руку себе поранил. Вот и пришлось мне одному те ворота ставить. Ничего, за три дня управился.
– Потом не просыхал шесть дней кряду, – проворчала Васса и придвинула к немногословному сапожнику глиняную мисочку с солёными грибами. – Угощайся, Ивор Бокшич, чем Бог послал. Сама солила.
Сапожник неспешно принялся за грибы, вылавливая их из миски деревянной ложкой. Ел да похваливал.
Васса старалась разговорить Фетинью, но, кроме кратких «да» и «нет», ничего не могла от неё добиться.