Батыево нашествие

Глава пятая. Саломея

В Волжской Булгарии, стоящей на богатом торговом пути с севера на юг, жило немало иудеев, промышляющих торговлей и ростовщичеством. Когда татарская орда обрушилась на Булгарию, то на Русь из-за Волги устремились толпы беженцев, многие ушли от отчих очагов в одной одежде, прихватив с собой детей. Голодные и измученные трудной дорогой, беглецы-булгары делились с русичами пережитыми ужасами татарского нашествия. Ни мужество, ни крепостные стены не спасли булгар от стрел и сабель татарских. Все города Булгарии были сожжены татарами, а их столицу Биляр татары, по приказу хана Батыя, сровняли с землёй. Тысячи жителей Булгарии погибли в сражениях с татарами, десятки тысяч угодили в тяжкую неволю.

Суздальский князь расселил беженцев из Булгарии в поволжских городах: Новгороде-Низовском, Радилове, Юрьевце и Костроме.

Немало булгар осело и в приокских городах, уповая на защиту рязанских князей.

В те дни всеобщего бегства булгар из-за Волги на Русь поселился в городке Ольгове богатый иудей Пейсах со своей семьёй. Ольгов лежал всего в одной версте от Рязани при впадении в Оку реки Прони. В Ольгове держал свой княжеский стол Давыд Юрьевич, младший сын рязанского князя.

Была у Пейсаха дочь-красавица, в которую влюбился рязанский боярин Бронислав, увидев однажды прекрасную иудейку на рязанском торжище. Бронислав Дернович был мужчина видный, роста немалого, широк в плечах, с голубыми глазами и окладистой русой бородой. Супругу свою Бронислав схоронил несколько лет тому назад, очень скорбел по ней и вновь жениться не собирался, покуда не встретил Саломею. Бронислав живо вызнал, где живёт Пейсах, и нагрянул к нему домой нежданным гостем. Он сразу же огорошил изумлённого Пейсаха своей настойчивой просьбой отдать Саломею ему в жёны.

Расчётливый Пейсах мигом сообразил, какие выгоды сулит ему, чужеземцу, родство с имовитым рязанским боярином. То, что семнадцатилетняя Саломея годится сорокалетнему Брониславу в дочери, Пейсаха нисколько не смущало. У них в роду все мужчины женились уже после тридцати, обретя дом и богатство, и неизменно брали в жёны совсем юных дев. Дед Пейсаха был старше своей супруги на двадцать лет, отец Пейсаха женился на его матери, когда той исполнилось шестнадцать. Сам Пейсах был старше своей жены на тринадцать лет.

После недолгого раздумья Пейсах ответил Брониславу согласием выдать за него свою дочь.

Боярин Бронислав Саломее не понравился своей излишней властностью и заносчивостью. Однако противиться воле отца Саломея не стала. В Ольгове её снедала безысходная тоска. Все подруги Саломеи остались в Булгарии, что с ними стало, ей было неизвестно. Возможность перебраться в многолюдную Рязань, в роскошные хоромы знатного боярина, окрылила Саломею честолюбивыми мечтами стать вровень с другими боярскими жёнами, заиметь новых подруг среди родственниц местной знати.

В начале лета повенчался боярин Бронислав с дочерью Пейсаха в главном рязанском храме. Перед венчанием Саломее пришлось перейти в православную веру, как того требовал обычай.

Родня Бронислава с неодобрением отнеслась к его женитьбе на иудейке. А когда стало известно, что родственники Саломеи тоже норовят в Рязань перебраться, то Брониславу от своей родни и вовсе житья не стало.

«Мало нам сраму от тебя из-за жены твоей, так ты ещё сродников её нам на шею повесить хочешь! – молвили Брониславу его братья. – Погнался за красой басурманской, а о чести своей не подумал. А заодно и о нашей! Чтоб ноги твоего тестя-иудея в Рязани не было!»

Пришлось Брониславу пойти на хитрость. Сказал он тестю своему, что купил ему дом в Рязани – это было непременное условие Пейсаха перед бракосочетанием Саломеи и Бронислава, – но на самом деле Бронислав никакого дома не покупал. Спустя какое-то время Бронислав с печальным видом сообщил Пейсаху, мол, дом его в Рязани сгорел дотла. Бронислав даже свозил Пейсаха в Рязань, показал ему обгоревшие остатки рухнувшего дома близ вечевой площади, умолчав при этом, что то была месть лихой рязанской вольницы княжескому мытнику Сдиле, обиравшему до нитки всех и каждого. Когда посреди ночи заполыхал дом мытника, то его и спасать-то никто не поспешил, кроме ближайших соседей.

Пейсах посокрушался, поохал и вернулся обратно в Ольгов.

Дабы тесть не осерчал на него за несоблюдение уговора, Бронислав пристроил сына Пейсаха в младшие княжеские гридни. Перед этим Моисею, как и его сестре, пришлось перейти из иудаизма в православие. Подавляющее большинство волжских булгар исповедовали ислам. Однако среди булгарской знати имелись и приверженцы иудаизма, ростки которого занесли в Булгарию поволжские хазары.

Моисей был старше Саломеи на три года. Он неплохо ездил верхом, умел держать в руках меч и копьё, метко стрелял из лука. По-русски Моисей говорил без акцента. Дело в том, что к нему и Саломее в раннем детстве была приставлена рабыня с Руси. А ещё у Пейсаха был конюх-половчин, от которого Моисей неплохо освоил половецкое наречие.

От первой жены у Бронислава были сын и дочь. Сына Бронислава звали Гурятой. Ему было семнадцать лет, он жил ещё в отцовском доме. Дочь Бронислава звали Милоликой, она была на два года старше брата.

Милолика вышла замуж всего за полгода до вторичной отцовской женитьбы и ныне жила в доме мужа.

Саломея очень быстро обзавелась подругами среди боярских жён и дочерей, которые наперебой приглашали Саломею в гости, восхищённые её красотой, весьма броской и необычной среди здешних женщин. Самым главным украшением Саломеи были её волосы, чёрные, густые и блестящие, вьющиеся длинными спиралевидными локонами. Овальное лицо Саломеи с большими тёмно-карими очами в обрамлении этих вьющихся пышных волос было схоже с обликом древних языческих вавилонских богинь, коим поклонялись люди в далёкие допотопные времена и изображения которых на пергаментных свитках пришли на Русь из империи ромеев.

Вдобавок Саломея была далеко не глупа, сметливость её ума неизменно восхищала всякого, кто имел возможность общаться с нею. Многие суждения Саломеи о жизни и женской судьбе отличались той продуманной простотой и ясностью, кои более присущи седым старцам, нежели совсем ещё юной девушке. Это было так необычно и притягательно. Красота и ум Саломеи служили неким дивным гармоничным венцом облику юной жены Бронислава, о которой ходило немало восхищённых отзывов среди боярской знати. Это необычайно льстило Брониславу, который благодаря своей красивой и смышлёной жене стал известен всей Рязани.

Как-то в разгар лета в гости к Брониславу пришёл его брат Вериней.

Саломея встретила гостя с поклоном, поднесла ему вина греческого в дорогой чаше на подносе.

Бронислав был рад приходу брата, поскольку Вериней стал редко заходить к нему с той поры, как в терем Бронислава вступила жена-иудейка.

Братья выпили виноградного вина, поговорили о подскочивших ценах на кожу и воск, вспомнили воскресную службу в Успенском храме, когда прилюдно случился обморок у старой княгини Агриппины Ростиславны, матери рязанских князей Юрия, Ингваря и Олега Игоревичей.

Дождавшись, когда Саломея удалилась из горницы в женские покои, Вериней понизил голос и повёл совсем другие речи:

– Можешь считать меня излишне мнительным, токмо мой братний долг предупредить тебя, Бронислав. А там поступай как знаешь. По старшинству я тебе и Яволоду вместо отца, поэтому не горячись и выслушай меня спокойно.

Бронислав поставил недопитую чашу на стол и придвинулся поближе к Веринею.

– Молви, брат, – сказал он.

– Не гневайся на резкость слов моих, Бронислав, но, похоже, снюхалась твоя Саломея с младшим сыном Юрия Игоревича, – продолжил Вериней.

Бронислав несколько мгновений молча глядел в глаза Веринею, затем резко произнёс:

– Быть этого не может!

– Вот чего не может быть, так это чтобы жеребец ожеребился, – проворчал Вериней, – а неверность жён всегда была, есть и будет, пока стоит белый свет. Мне ведь это не во сне приснилось. О том уже все в княжеском тереме шепчутся. Токмо ты ни о чём не догадываешься! Любуешься тут улыбками жёнушки своей и не ведаешь, что она на стороне другому ласки свои дарит. Предчувствовал я, что найдёт Саломея возлюбленного помоложе тебя, брат. Я же предупреждал тебя, дурня, об этом! Но ты упёрся, как баран!

Вериней слегка постучал костяшками пальцев по лбу Бронислава.

– Может, пустые те слухи? – неуверенно промолвил Бронислав, потирая лоб. – Мне ведомо, что Саломея частенько в княжеский терем наведывается. Так ведь у неё брат в княжеских гриднях служит. К брату она и ходит.

– Саломея лишь для виду навещает брата, а сама к Давыду Юрьевичу льнёт! – раздражённо бросил Вериней.

– От кого узнал такое? – Бронислав схватил брата за рукав объяровой свитки.

– Ишь, прыткий какой! – Вериней усмехнулся. – Очами засверкал, как филин! Тебе скажи, так ты дров наломаешь! В таких делах нужно действовать тихо и неспешно.

– Может, оболгали Саломею злые языки, а ты и рад! – Бронислав сверлил брата недовольным взглядом. – Отчего не говоришь, кто тебе нашептал такое?

– Ладно, – сказал Вериней, и выражение его лица чуть смягчилось, – приведу я этого человека к тебе в дом, сам его послушаешь.

– Когда приведёшь? – нетерпеливо спросил Бронислав.

– Да хоть завтра поутру, – ответил Вериней. – Токмо сделать нужно так, чтобы Саломея этого человека не увидела. Лучше бы, конечно, ему вовсе здесь не появляться…

– Тогда в свой дом его приведи, а я к тебе загляну завтра утром, – живо нашёлся Бронислав.

Порешив на этом, братья распрощались.

Весь день Бронислав места себе не находил, терзаясь услышанным от брата. Его так и подмывало учинить Саломее строжайший допрос, самому дознаться, лежит ли у неё сердце к Давыду Юрьевичу. И когда успела Саломея знакомство с ним свести?

Уже поздно вечером в опочивальне Бронислав, любуясь Саломеей, снимающей с себя одежды и украшения, негромко окликнул жену:

– Любишь ли ты меня, Саломеюшка?

Оставшись в одной исподней сорочице, Саломея повернулась к мужу, лежащему на ложе. Язычок пламени светильника озарил румяное лицо иудейки, её чувственные приоткрытые уста. Лишь глаза Саломеи были скрыты тенью от слегка растрёпанных кудрей.

В лице Саломеи промелькнуло что-то еле уловимое: не то смущение, не то испуг.

У Бронислава невольно сжалось сердце, вдруг Саломея скажет сейчас, что не люб он ей!

Саломея неторопливо и грациозно возлегла на ложе рядом с мужем. В её молчании было что-то завораживающее, как и в блеске её глаз. Словно играя, Саломея принялась нежно гладить мужа по груди и плечам, склонив над ним голову с распущенными волосами.

Бронислав взирал на жену снизу вверх, стараясь разгадать её молчание, понять её таинственный взгляд.

Внезапно Саломея схватила голову супруга обеими руками и впилась губами в его уста.

В груди Бронислава разлилась горячая волнительная радость. Он млел от счастья. Все его подозрения мигом рассеялись. Он желанен Саломее! Значит, она его любит!

Вскоре Бронислав заснул глубоким умиротворённым сном, досыта вкусив сладостной истомы от крепкого юного тела Пейсаховой дочери.

Саломея же долго не смыкала глаз, перебирая свои густые растрёпанные локоны, тревожные мысли отражались на её румяном прекрасном лице.

В дом брата Бронислав пришёл в полной уверенности, что на Саломею наговаривают злые люди из зависти или по другой причине. Ему не столько хотелось послушать этого человека, сколько увидеть его воочию. Этим человеком оказался княжеский гридень Терех, белобрысый и толстогубый.

Терех держался с той лёгкой развязностью, какая присуща юношам, не по возрасту и заслугам вкусившим почестей и власти. К тому же, как выяснилось из разговора, к Тереху благоволила ключница княгини Агриппины Давыдовны, супруги рязанского князя. Через ключницу Терех и узнавал многие тайны обитателей княжеского терема.

– Поначалу Саломея появлялась на княжеском подворье вроде как бы брата навестить, – рассказывал словоохотливый гридень, потягивая хмельной мёд из кубка. – Потом княгиня Агриппина Давыдовна стала приглашать Саломею в свои покои, познакомила её с дочкой своей Радославой. Бывало, что Саломея допоздна у княгини засиживалась.

Как-то стою я на страже у дверей, что в сад выходят. Вижу, спускается по ступенькам из женских покоев фигурка женская. Темненько уже было. Я сразу-то не распознал, кто это. Сначала подумал, что Гликерия моя идёт. Хотел было окликнуть её. Вдруг вижу – Саломея! Спускается неторопливо и всё оглядывается, будто ожидает кого-то.

Я притаился в уголке, жду, что дальше будет. Гляжу, появился князь Давыд – и тоже сверху. Причём спускается вниз осторожно, старается не топать сапогами. Я сразу смекнул, что неспроста это. Схватил Давыд Саломею за руку и потащил за собой по переходу к угловой теремной башне. Саломея последовала за Давыдом без сопротивления. Я шмыг за ними, крадусь, как рысь. Давыд и Саломея шасть в башню и заперлись изнутри. Я встал под дверью… Ну и услышал, чем они там занимались.

– Чем же они занимались? – бесстрастно спросил Вериней. – Молви, Терех, не стесняйся, а я тебе ещё медку налью. Ты слушай, Бронислав. Слушай!

– Чем занимались… – Терех ухмыльнулся. – А тем, что улеглись на лежанку, и полились стоны да охи!

– Лжёшь, собака! – вскричал Бронислав и резким движением выбил из руки гридня недопитый кубок.

Терех испуганно захлопал глазами, глядя то на рассерженного Бронислава, то на его брата.

– Угомонись! – Вериней хлопнул Бронислава по плечу. – Ишь, горячий какой! Продолжай, Терех.

– Чего продолжать-то… – Гридень опасливо покосился на мрачного Бронислава. – Недолго я там прислушивался, поскольку смениться должен был вскоре. Ушёл я обратно к выходу в сад и встал на стороже в дверях. В ту же ночь я с Гликерией встретился. Ну и поведал ей про увиденное, удивить её хотел. – Терех усмехнулся краем рта. – Да токмо Гликерии это было не в диковинку. Как оказалось, ей уже было ведомо про тайные свидания Давыда Юрьевича с Саломеей.

– Лжёшь, выползень змеючий! – вновь не сдержался Бронислав. – По глазам вижу, что лжёшь!

– Терех, побожись! – повелел гридню Вериней и предостерегающе привстал над столом, опасаясь невыдержанности брата.

Гридень без колебаний перекрестился.

– А, безбожник! Левой рукой крестишься, значит, точно солгал! – злобно вымолвил Бронислав и двинул Тереха кулачищем в челюсть.

Тот слетел со стула на пол, только локти сбрякали.

– Ты что, белены объелся?! – накинулся на брата Вериней. – Кабы я знал, что так всё получится, то не стал бы и затевать это дело. Милуйся со своей неверной жёнушкой всем на потеху! Терех, ты как? Не ушибся?

– Дурной у тебя брат, боярин, – отозвался гридень, сидя на полу. – Нечего с ним толковать! Скажи ему, что я – левша, поэтому для меня левая рука, что для него правая.

– Истина это, Бронислав, – подтвердил Вериней. – У Тереха даже прозвище есть – Левша. А ты его по зубам ни за что ни про что!..

– За свой лживый язык получил он от меня вознаграждение! – гневно промолвил Бронислав. – Небось сам на Саломею облизывается, вот и наговаривает на неё. У, злыдень белобрысый! Пшёл вон отсюда!

– Ступай, Терех, – кивнул дружиннику Вериней и протянул ему небольшой слиток серебра. – Вот, возьми гривну и не держи зла на моего брата.

Терех молча взял гривну и с поклоном удалился.

Бронислав, не глядя на брата, нервно барабанил пальцами по столу.

Вериней поднял с полу серебряный кубок и поставил на стол.

– Каких ещё доказательств тебе нужно, брат? – спросил Вериней после долгой паузы.

– Пойду я, брат, – ответил Бронислав и встал из-за стола. – Прощай покуда!

– Ступай с Богом! – глядя в окно, сказал Вериней.

Собрался как-то Моисей навестить родителей в Ольгове и уговорил Бронислава отпустить с ним Саломею.

Пейсах был несказанно рад приезду сына и дочери. Он всё приговаривал, обращаясь к супруге:

– Гляди-ка, Шейна, каким молодцем стал наш Моисей! Какие на нём сапоги, какой плащ, а шапка какая!.. А Саломея-то наша как расцвела! От неё просто глаз не оторвать. Не дети, а загляденье!..

Шейна расцеловала дочь, прижала к себе сына. Затем, сидя за трапезой, Шейна с довольной улыбкой слушала Моисея, как ему живётся на княжеском подворье. В отличие от брата, Саломея была более молчалива, хотя и хмурой она не выглядела.

Вечером Пейсах пришёл в комнату дочери, чтобы побеседовать с ней по душам.

– Я ведь сразу заметил, что какие-то невесёлые думы одолевают тебя, дочка. – Пейсах ласково коснулся распущенных волос Саломеи своей холёной рукой. – Доверься мне, моя девочка. Я же всегда понимал тебя, всегда желал тебе блага.

Это было правдой. Пейсах всегда уделял дочери больше внимания, нежели сыну, распознав в Саломее с самых юных лет натуру незаурядную и честолюбивую.

Саломея взяла отцовскую руку и прижалась к ней щекой. Она часто так делала в детстве.

Несколько долгих мгновений отец и дочь пребывали в молчании.

Наконец Саломея промолвила:

– Я влюблена в Давыда Юрьевича, младшего сына рязанского князя, а Бронислав мне противен. Мы встречаемся с Давыдом украдкой, но, кажется, это перестало быть тайной для моего мужа.

– Вот оно что! – взволнованно произнёс Пейсах. – Вот какие, значит, дела!

Саломея взглянула на отца, желая понять по его лицу, осуждает он её или нет. Ей было важно услышать отцовское мнение по этому поводу.

– Ты держишь в одной руке повод удачи, дочь моя, – сказал Пейсах, отвечая на молчаливый вопрос Саломеи, – а в другой руке держишь повод счастья. Тебе самой решать, за какой из этих двух поводьев ухватиться обеими руками.

– Отец, я выбираю повод счастья, – без раздумий ответила Саломея. – Ты не осуждаешь меня за измену мужу?

– Как я могу осуждать тебя, сделавшую такой удачный выбор, – ответил Пейсах с одобрительной улыбкой. – Давыд Юрьевич уже сейчас удельный князь, а в будущем может стать и рязанским князем. В Брониславе я разочаровался. Он скуп и недальновиден, мною пренебрегает. Обещал купить нам с Шейной дом в Рязани, но так и не выполнил обещание.

– Мне кажется, в Ольгове жить намного спокойнее, отец, – заметила Саломея. – Здесь меньше посторонних глаз, меньше любопытных ушей и злых языков.

– Богатых людей здесь тоже меньше, чем в Рязани, – озабоченно проговорил Пейсах, усаживаясь на стул. – А я ведь ростовщик, милая моя. Не могу же я давать деньги в рост кому попало. Нет, в Рязани мне жилось бы лучше. Становись-ка поскорее княгиней, тогда мы с твоей матерью свой век доживать будем в княжеском тереме.

Саломея грустно улыбнулась, всем своим видом показывая, что и она мечтает о том же, однако обстоятельства покуда сильнее её.

– Понимаю, что всё не так просто, – закивал головой Пейсах, поглаживая свою узкую бородку. – Надо всё обдумать и взвесить. Оступиться в таком деле никак нельзя, моя девочка. Ясно одно: от Бронислава нужно избавиться.

– Как… избавиться? – голос Саломеи дрогнул.

– Об этом ещё надо подумать, – невозмутимо произнёс Пейсах. – Ко всему на свете нужно относиться с предвкушением возможной выгоды. От невыгодного товара избавляются, увечную скотину пускают под нож, поломанным стулом растапливают печь, вороватых рабов продают куда-нибудь в дальние страны… Так всегда было, дочка.

– Но Бронислав сильно любит меня, отец, – тихо промолвила Саломея.

– Поведай Брониславу о своих отношениях с Давыдом Юрьевичем, и ты увидишь, как быстро любовь к тебе Бронислава сменится ненавистью, – сказал Пейсах, глядя на дочь с многозначительным прищуром. – Что есть человеческие чувства? С чем их можно сравнить? Они изменчивы, как весенние ветры. Они могут окрылить человека, а могут утянуть его в бездну разочарований. К чувствам тоже надо относиться как к выгоде. Ведь жизнь наша – это всего лишь сделка с Богом. У кого-то она выгодная, у кого-то нет. У русичей есть хорошая поговорка: «На Бога надейся, но сам не плошай». Так-то, дочь моя.

Саломея задумалась. Она частенько ловила себя на мысли, что легче всего живётся тому, кто ставит выгоду выше человеческих чувств и Божеских заповедей. Так, к примеру, живёт её отец, который никогда не терзается угрызениями совести. Не охладеет ли со временем Пейсах к любимой дочери, если увидит, что Саломея не принесла ему ожидаемой выгоды?

Четыре дня гостили Моисей и Саломея у отца с матерью. Всё это время коварный Пейсах по вечерам наставлял Саломею, как лучше всего спровадить на тот свет Бронислава, после чего без помех выйти замуж за Давыда Юрьевича. Со слов Пейсаха выходило, что вернее всего действовать ядом.

– На возлюбленного своего не надейся, – поучал дочь Пейсах, – коль Давыд Юрьевич честный христианин, он может отвернуться от тебя из-за твоих недобрых помыслов. А ежели князь Давыд и одобрит твоё намерение отравить Бронислава, то по горячности своей он может всё испортить. К тому же, дочь моя, из двух супругов один непременно должен быть безгрешен ради будущих детей.

Вот я немало грешил в жизни, зато мать твоя чиста перед Богом. Ты и Моисей в неё уродились. Ни украсть, ни обмануть толком не можете. Плохо, ежели сын или дочь с младых лет к подлости приучены, это сразу в глаза бросается. На таких детях сатана свою отметину ставит. С такой отметиной хоть в лепёшку разбейся, а счастлив не будешь.