Владимир Храбрый

Глава двенадцатая. Постылая невеста

– Ну вот, братец, ныне тебе исполнилось тринадцать лет, пора и о женитьбе подумать, – сказал Дмитрий, потрепав Владимира по плечу. – Чего ты глаза вытаращил? Я-то женат уже, а моя Дуня вот-вот ребёночком разродится. Получается, скоро я отцом стану.

– Ты-то в пятнадцать лет под венец пошёл, брат, – возразил Владимир. – Чего же мне спешить с этим делом? Я и учение-то книжное ещё не завершил. Ларгий молвит, что не овладел я покуда ни греческой грамотой, ни латинской. По-славянски и то пишу с ошибками!..

– Для женитьбы большой учёности не надо, братец, – сказал Дмитрий. – Ты – князь, поэтому тебе наследник нужен. Чем раньше он у тебя появится, тем лучше. И митрополит Алексей о том же говорит.

– Да Бог с тобой, брат! – Владимир вскочил со стула. – У меня и невесты на примете нету. И вообще…

– Невесту я тебе уже подыскал, братец. – Дмитрий мягко, но властно усадил Владимира обратно на стул. – Зовут её Мария, ей тоже тринадцать лет, она из рода тверских Мономашичей. Отец её умер от морового поветрия два года тому назад, а недавно и мать её скончалась от неизлечимой хвори.

– А-а, ведаю, о ком ты говоришь, брат! – закивал головой Владимир, с недовольным прищуром взглянув на Дмитрия. – Эта тверская княжна уже второй год живёт в Марьине у твоей тётки Марии Александровны. Её ведь поначалу за тебя сватали, брат. Однако эта невеста тверская не приглянулась тебе, и ты не стал на ней жениться, выбрав себе суженую покрасивее! Остей рассказывал мне о сей тверской княжне, мол, зубы у неё кривые, нос безобразный и выглядит она мужиковато… Остей же ездил с тобой в Марьино на смотрины, брат. Не нужна мне такая невеста! – Владимир фыркнул и обиженно откинулся на спинку стула.

Этот разговор происходил в московском тереме Дмитрия, в светлице на втором ярусе, где хранились книги и различные бумажные свитки. Дмитрий любил здесь уединяться, читая что-нибудь интересное или сочиняя послание кому-нибудь. Для письма тут имелось всё необходимое: гусиные перья, чистая бумага, чёрные и красные чернила. Имелись и круглые свинцовые печати с отверстиями для шнурка, эти вислые печатные штампы обычно подвешивались снизу к бумажному свитку.

Зная любовь Дмитрия к книжному чтению, его друзья и родственники часто дарили ему книги на русском и на греческом языках. Дмитрий неплохо читал по-гречески, поднаторев в ромейской грамоте благодаря митрополиту Алексею. Вот и на этот раз Дмитрий привёл Владимира в свою библиотеку, желая показать ему новые книги.

Просмотр книг завершился самым неожиданным образом. Владимиру просто стало не до этого, поскольку его рассердила настойчивость Дмитрия, возжелавшего выдать за него тверскую княжну Марию.

– Скажи, брат, ты за этим и вызвал меня из Серпухова? – негодовал Владимир, захлопнув толстый фолиант в кожаном переплёте с переводом на русский язык сочинений древнегреческого писателя Плутарха. – Твой гонец сказал мне, что ты зовёшь меня в Москву по весьма важному делу. Это и есть твоё важное дело?

– Не кипятись, братец, – примирительно произнёс Дмитрий. – Выбор суженой тоже дело важное. Однако призвал я тебя сюда совсем не за этим. – Дмитрий тяжело вздохнул. – Вчера из Твери прибыли Василий Михайлович с племянником Еремеем Константиновичем с жалобой на Тверского епископа, который неправедно рассудил их с микулинским князем Михаилом Александровичем.

Растолковывая Владимиру суть этой межкняжеской распри, Дмитрий вышел из-за стола и по своей привычке принялся расхаживать по светлице от дверей до глухой стены с полками и обратно. На нём была длинная светло-бежевая рубаха, расшитая серебристыми витыми узорами, стянутая на талии поясом. Довольно длинные волосы Дмитрия были скреплены на лбу узкой повязкой из мягкой кожи.

Владимир внимательно слушал Дмитрия, пересев от стола на скамью у бревенчатой стены, завешанной медвежьей шкурой.

В городке Вертязине, что лежит на Волге-реке близ Твери, недавно умер тамошний князь Симеон, старший брат Еремея Константиновича. Перед смертью Симеон завещал свой удел не родному брату Еремею, как полагалось по дедовскому обычаю, а микулинскому князю, состоявшему с ним в двоюродном родстве. Будучи старшим среди нынешних тверских князей, Василий Михайлович вступился за Еремея, вынеся это дело на суд Тверского епископа. Тверской владыка неожиданно выступил на стороне микулинского князя, передав Вертязин в его владение. Василий Михайлович и Еремей Константинович не смирились с таким решением епископа, вознамерившись искать правды у митрополита и у великого московского князя.

Помимо этого Василий Михайлович выражал опасение по поводу военных приготовлений микулинского князя, который возвёл бревенчатую крепость в Старице, выше Твери по течению Волги. От Старицы до Твери рукой подать. Это говорит о том, что Михаил Александрович собирается силой перебраться на тверской стол. Василий Михайлович просил московского князя помочь ему изгнать ратников микулинского князя из Старицы.

– Ныне войной сильно запахло, братец, – мрачно подвёл итог Дмитрий, присев на скамью рядом с Владимиром. – Враждовать с микулинским князем дело опасное и непредсказуемое, ибо у него за спиной стоит Ольгерд, его родственник. Мне сейчас важнее достроить крепостную стену в Москве, нежели враждовать с Михаилом Александровичем. Однако и допустить, чтобы Михаил Александрович сел князем в Твери, изгнав оттуда своего дядю, тоже никак нельзя. Василий Михайлович давний и верный союзник Москвы, а микулинский князь нам враждебен.

– Что же делать, брат? – спросил Владимир.

– Надо замирить Василия Михайловича и Михаила Александровича, не доводя дело до кровопролития, – ответил Дмитрий. – Я надеюсь на то, что слово митрополита Алексея вынудит микулинского князя отказаться от Вертязина в пользу Еремея Константиновича.

– Не думаю, что Михаил Александрович подчинится решению митрополита, – с сомнением покачал головой Владимир. – Он же упрямец и честолюбец, каких поискать!

– Поживём – увидим, – коротко обронил Дмитрий.

Тверские князья-просители били челом митрополиту у него на подворье в присутствии Дмитрия и Владимира. Митрополит Алексей вынес порицание Тверскому епископу, который нарушил старинный закон о наследовании уделов. Поскольку тверской владыка не приехал в Москву, чтобы держать ответ перед митрополитом, на его имя была составлена грамота, где в письменной форме отменялось его судебное решение и было вынесено новое постановление о передаче Вертязина Еремею Константиновичу. Эта грамота была скреплена подписью и печатью митрополита.

С этой важной бумагой в руках Василий Михайлович и его племянник Еремей Константинович выехали из Москвы в Тверь. Оба пребывали в воинственном настроении, чувствуя за собой ратную силу Москвы, готовую протянуть им руку помощи, если у них дойдёт до вооружённой распри с микулинским князем.

Видя упрямое нежелание Владимира сочетаться браком с тверской княжной Марией, Дмитрий обратился за помощью в этом деликатном деле к своей тётке Марии Александровне. Та живо смекнула, какими доводами можно сломить упрямство Владимира, в котором помимо вспыльчивости и горячности уже в эти годы был заметен возвышенный образ мыслей. В беседе с Владимиром Мария Александровна сделала упор на то, что именно он, а не братья Вельяминовы и прочие бояре, есть и будет впредь главной опорой Дмитрия, князя московского. Со слов Марии Александровны выходило, что не подвернись Дмитрию суздальская княжна, ему поневоле пришлось бы взять в жёны княжну тверскую.

«Ведь Дмитрий заинтересован в мирном соседстве с Тверью, – молвила Мария Александровна, глядя в глаза Владимиру. – Вместе с тем Дмитрию позарез нужен как союзник и суздальский князь, который в отцы ему годится. Дмитрий потому и женился столь поспешно на Евдокии, поскольку ему хотелось окончательно замириться с её надменным отцом. Любовь занимает важное место в жизни всякого человека, но для князя благополучие его вотчины важнее влечений сердца. Князья зачастую женятся, преследуя выгоду для своего княжества. Так всегда было».

Мария Александровна напомнила Владимиру про письменный клятвенный договор с Дмитрием, по которому он обязан честно и грозно укреплять власть московского князя, быть с ним заодно во всех делах.

Владимир возразил было Марии Александровне, мол, по его мнению, в договоре сказано про дела государственные и ратные, но отнюдь не про женитьбу.

«Придёт время, и ты послужишь князю Дмитрию мечом, – продолжила свои убеждения Мария Александровна, разговаривая с Владимиром как со взрослым, – ныне же ты принесёшь большую выгоду своему двоюродному брату, коль женишься на тверской княжне. Пойми, Владимир, токмо родственные связи могут уничтожить давнюю вражду между Москвой и Тверью. Это прекрасно сознавал великий князь Симеон Иванович, в своё время высватавший меня у моего старшего брата Всеволода Александровича. По этой же причине Симеонова дочь от первого брака вышла замуж за сына нынешнего тверского князя Василия Михайловича. Исходя из этой же истины, твой брат Дмитрий сватает за тебя тверскую княжну Марию, мою родную племянницу. Смирись же, Владимир, уступи Дмитрию, ибо лишь в единстве ваша сила!»

И Владимир смирился, вняв доводам Марии Александровны, к которой он всегда питал искреннюю симпатию, преклоняясь перед её умом и красотой.

Узнав от своей красивой тётки, что та сосватала ей в женихи серпуховского князя Владимира, княжна Мария не смогла сдержать бурной радости. Женитьба Дмитрия на дочери суздальского князя посеяла в душе тверской княжны страх остаться вековечной невестой, забытой всеми бедной родственницей под крылом у доброй Симеоновой вдовы. Мария Александровна собрала свою взволнованную племянницу в путь и сама поехала вместе с ней по пыльной июльской дороге мимо Москвы в сторону Серпухова, где была намечена свадьба.

Вместе с обозом Марии Александровны двигался и конный отряд юного серпуховского князя, который возвращался к себе домой.

«Ох и удружил мне брат Дмитрий! – мысленно терзался Владимир, трясясь в седле. – Навязал-таки постылую невесту на мою шею, век бы её не видеть!»

Глава тринадцатая. Слухи из Твери

Рано утром, когда только-только начало светать, Владимир пробудился оттого, что кто-то пощекотал ему щеку. Открыв сонные глаза, Владимир увидел княжну Марию, стоящую на коленях подле его ложа. Княжна была в длинной исподней сорочице из отбелённого льна, её длинные тёмно-русые волосы были распущены по плечам. На толстых губах княжны трепетала глуповато-лукавая улыбка, её бледно-серые, чуть выпуклые глаза светились нескрываемой радостью.

– Утро доброе, любый мой! – прошептала княжна, ласково касаясь кончиками пальцев лица Владимира. – Как тебе спалось-почивалось?

– Спал как убитый, – пробурчал Владимир, отодвинувшись от края постели. – Ты чего поднялась в такую рань?

Мария с виноватым видом пожала плечами, промолвив в ответ:

– Я привыкла вставать рано. Меня к этому матушка приучила. Она всегда говорила мне, мол, кто рано встаёт – тому Бог подаёт.

– Что именно подаёт? – спросил Владимир, приподнявшись на локте.

– Удачу, счастье – что угодно, – с самым серьёзным видом ответила Мария, которая была очень набожной. – Господь не любит злых и ленивых, а ещё жадных и завистливых. Утренняя молитва самая действенная, поэтому, проснувшись, первым делом нужно преклонить колени перед иконой и помолиться. – Княжна присела на край постели, не спуская с Владимира своего влюблённого взгляда.

До венчания в храме княжна Мария и Владимир ночевали в разных помещениях, поскольку им надлежало соблюдать приличие. Спальня Марии находилась за стенкой, поэтому ей ничего не стоило проникнуть в опочивальню своего жениха хоть ночью, хоть на рассвете. Венчание Владимира и Марии было назначено на осень, ибо так постановила Мария Ивановна, мать Владимира. Невеста ей не приглянулась, поэтому между Марией Ивановной и Марией Александровной из-за этого испортились отношения. Мария Ивановна уже наметила в невесты сыну красавицу Кристину, дочь боярина Фёдора Воронца. Её не смущало то, что боярышня Кристина на четыре года старше Владимира. Марию Ивановну пленяла в Кристине её неотразимая внешняя прелесть.

Марии Александровне пришлось очень постараться, чтобы убедить Марию Ивановну не противиться браку Владимира с тверской княжной. Уступив натиску волевой вдовы Симеона, Мария Ивановна всё же сумела настоять на отсрочке свадебных торжеств до осени. Этим она тешила своё самолюбие, желая хоть чем-то досадить Марии Александровне и стоявшему у неё за спиной Дмитрию.

Ещё до появления в Серпухове тверской княжны Марии Фёдор Воронец дважды приезжал сюда с дочерью. Между Фёдором Воронцом и Марией Ивановной завязались обоюдные взаимоотношения, направленные к совершенно определённой цели – соединить брачными узами Владимира и Кристину. Казалось бы, к этому не было никаких препятствий. И вдруг всё разом изменилось. Между Владимиром и Кристиной встала некрасивая тверская княжна.

Владимира всё раздражало в навязанной ему постылой невесте: и то, как она разговаривает, и то, как она смеётся, и то, как она пытается острить… Фигура у тверской княжны была крепко сбитая и угловатая, её движения были неловкими, она могла споткнуться на ровном месте или потерять равновесие, спускаясь вниз по лестнице с верхнего теремного яруса на нижний. Влюбившись во Владимира сразу и по уши, Мария взяла себе за привычку, оставаясь с ним наедине, лезть к нему с объятиями и поцелуями, при этом в её неумелых ласках было больше жеманства, нежели глубокой чувственности. Природа властно влекла Марию к вкушению запретного плода, по этой причине она тайком проникала в опочивальню к Владимиру ночью или на рассвете… Если бы Владимир захотел, то он мог бы запросто лишить тверскую княжну девственности, ибо она сама забиралась к нему под одеяло. Но в нём не просыпалось плотского влечения к Марии, так как от неё постоянно исходил тяжёлый запах пота.

Одежда, которую носила тверская княжна, тоже смердела, поскольку пот впитывался в неё, словно гнилостное испарение. Марии было достаточно один раз надеть на себя новое платье, чтобы сразу же пропитать его своим зловонием. Где бы ни появлялась тверская княжна, за ней неизменно тянулся шлейф неприятного запаха, и на это все обращали внимание, кроме неё самой. Крупный нос Марии обладал очень слабой чувствительностью, вернее, он легко различал ароматы благовоний и весенних цветов, но совершенно не чувствовал запах потной одежды и несвежего белья.

Мария Александровна безвыездно жила в Серпухове, по сути дела став полновластной хозяйкой в княжеском тереме. Она не скрывала от Марии Ивановны того, что намерена отравлять ей жизнь своим присутствием до тех пор, пока княжна Мария не соединится законным браком с Владимиром.

Из Твери между тем приходили неутешительные вести. Василий Михайлович с племянником Еремеем Константиновичем по возвращении из Москвы в Тверь с грамотой митрополита на руках учинили настоящий самосуд над Тверским епископом и над сторонниками Михаила Александровича среди тверской знати. Слуги и дружинники двух этих мстительных князей творили дикие бесчинства, грабя дворы неугодных бояр и купцов, насилуя их жён и дочерей, расхищая имущество и даже продав кое-кого в рабство.

Покарав своих недругов в Твери, Василий Михайлович и Еремей Константинович отправились наводить свои порядки в Вертязин, который достался им по решению митрополита. И тут-то нашла коса на камень. Ратники Михаила Александровича заперли городские ворота, встретив непрошеных гостей стрелами. Простояв под стенами Вертязина больше недели, Василий Михайлович с племянником Еремеем обратились за военной помощью к Москве.

Московский князь без промедления отправил к Вертязину пять тысяч воинов, которые по пути туда разграбили окрестности Микулина, нагрузив обозы всяким крестьянским добром. В результате московская рать взяла Вертязин приступом, после чего разграбила городок подчистую. Михаила Александровича в Вертязине не оказалось, не было его и в Микулине. Со слов пленных микулинских ратников выходило, что их князь ушёл в Литву к Ольгерду.

В Москве этому нисколько не удивились, ибо Ольгерд Гедеминович вторым браком был женат на Ульяне Александровне, родной сестре Михаила Александровича.

Великий князь Гедемин перед смертью поделил Литовское княжество между старшими сыновьями Ольгердом и Кейстутом. Ольгерду достались восточные земли, Кейстуту – западные, пограничные с поляками и немцами. Братья крепко стояли друг за друга: идёт Кейстут против немцев, помогает ему Ольгерд; затевается распря у Ольгерда с кем-то из русских князей – рядом всегда оказывается Кейстут.

Давняя опасность, исходящая от немецких крестоносцев, захвативших Пруссию и земли куршей, объединила разрозненные литовские племена в единое сильное княжество. Непрерывная война с Тевтонским орденом сплотила литовцев и жемайтов, привила им вкус к дальним походам. Литовцы без труда прибрали к рукам Юго-Западную Русь, опустошённую Батыевым нашествием. Знатные литовцы выучили русский язык, стали одеваться в русские одежды, брать в жёны русских женщин, давать своим детям русские имена. Славянская речь звучала во всех уголках Литовского княжества, договоры и духовные завещания князья литовские составляли на русском языке. Сам Ольгерд пятерых сыновей от первой жены назвал православными именами.

В своих грамотах Ольгерд называл своё княжество Литовско-Русским, поскольку большую часть его населения составляли не литовцы, а славяне. Ольгерд любил рядиться в одежды эдакого освободителя русских земель от татарского ига и от засилья немецких крестоносцев. Воюя на юге с татарами, а на северо-западе с немцами, Ольгерд и впрямь добился немалых успехов. Он отвоевал у поляков Волынь, а у ордынцев отнял Киев и Подолию. Было время, когда во Пскове сидел князем Андрей, сын Ольгерда, по просьбе самих же псковичан, изнемогающих под натиском Ливонского ордена. Приглашали и новгородцы к себе на стол кого-нибудь из сыновей Ольгерда, когда у них назревала война с ливонцами.

Прочно утвердившись в Полоцке, Витебске и Торопце, Ольгерд усиливал давление на Смоленское княжество, стоявшее барьером между Литовским княжеством и владениями Москвы. Литовцы упрямо цеплялись за городок Ржеву, расположенный в верховьях Волги. От Ржевы было совсем недалеко до Торжка и Волока Ламского, ключевых городов на большом торговом пути с новгородского севера на приокский юг. Хотелось Ольгерду взять под свой контроль и Волжский речной путь, поэтому ему была выгодна вражда между Москвой и Тверью, поскольку последняя всё больше тяготела к Литве, не имея сил одолеть один на один окрепшее Московское княжество.

В ноябре по первому морозцу в Тверь неожиданно нагрянул Михаил Александрович с литовскими полками. Его противники вели себя беспечно. Василий Михайлович пребывал в Кашине, а Еремей Константинович – в Вертязине. При этом их жёны и дети находились в Твери, поэтому они сразу угодили в заложники к разозлённому Михаилу Александровичу. Растерявшийся Василий Михайлович выслал навстречу литовскому войску, идущему на Кашин, своих бояр с просьбой о мире. Запросил пощады и Еремей Константинович, глядя на дядю. Михаил Александрович замирился с обоими, принудив своего дядю отказаться от прав на тверской стол. Василию Михайловичу был оставлен его прежний удел Кашин. Еремей же лишился княжеского стола в Вертязине и был переведён во Ржеву, которая находилась под властью литовцев.

Разобидевшийся Еремей при первой же возможности ускакал из Ржевы в Москву, пылая ненавистью к Михаилу Александровичу. В Москве советники Дмитрия понимали, что на этот раз победить Михаила Александровича будет очень нелегко, поскольку он опирается на литовскую ратную силу. У него под рукой Тверь, Вертязин, Микулин, Зубцов и Старица. То есть и собственно тверское войско может собраться в немалом числе.

– Война с Тверью нам не нужна, ибо крепостная стена Москвы ещё не достроена полностью, – сказал на совете Дмитрий. – Денег из казны на это строительство утекает очень много. Ежели ещё и войну затеем, тогда и вовсе без денег останемся.

Митрополит Алексей предложил призвать Михаила Александровича в Москву, дабы рассудить его с обиженными родичами мирным путём, как это было в случае с суздальскими князьями.

Было составлено письмо к Михаилу Александровичу, в котором говорилось, что московский князь не желает враждовать с ним, поэтому приглашает его в свой стольный град для полюбовного разбирательства вновь возникших разногласий. При этом Михаилу Александровичу давались гарантии неприкосновенности.

В Москве мало кто верил, что гордый Михаил Александрович откликнется на это приглашение. Однако тот всё-таки решился прибыть в Москву, подкупленный обещанием митрополита провести разбирательство не в узком княжеском кругу, но «на миру и по всей правде». Иными словами, митрополит должен был стать третейским судьёй в споре между Михаилом Александровичем и московским князем, и на этом суде должны присутствовать как бояре московские, так и бояре тверские.

Глава четырнадцатая. Право и правда

Той же порой, когда Михаил Александрович силой утвердился в Твери, состоялось венчание в Серпухове Владимира и тверской княжны Марии. Молодых венчал местный иерей, еле стоящий на ногах от дряхлости. Сей обряд происходил в ветхой деревянной церквушке, приткнувшейся на взгорье близ бревенчатого княжеского терема, обнесённого тыном. Серпухов и городом-то было сложно назвать, с виду это была просто большая деревня, раскинувшаяся на Красной горке над сонной рекой Нарой при впадении в неё журчащей речки Серпейки.

Улочки Серпухова напоминали извилистые тропы, где с трудом могли разъехаться двое саней. Добротных домов в Серпухове было совсем мало, поскольку богатых бояр здесь не было, а купцы тут не селились из-за близости беспокойного окского порубежья.

Спустя несколько дней после венчания Владимир уехал в Москву, куда его вызвал князь Дмитрий. Владимиру непременно надо было присутствовать на встрече его двоюродного брата с честолюбивым Михаилом Александровичем. Вместе с Владимиром отправилась в Москву и Мария Александровна, на которую возлагались немалые надежды в деле замирения её беспокойного брата с московским князем.

Встреча Михаила Александровича и тверских бояр с юным Дмитрием и его приближёнными состоялась на подворье Чудова монастыря, заново отстроенного после недавнего пожара и пахнущего свежеобтёсанными сосновыми брёвнами. Две княжеские свиты расселись на скамьях вдоль стен напротив друг друга в просторной монастырской трапезной. Дмитрий и Михаил Александрович уселись на стулья с высокими спинками, между ними расположился в кресле с подлокотниками митрополит Алексей, одетый в длинную тёмную ризу, с высокой митрой на голове из чёрного бархата. Поверх ризы на груди митрополита висел большой серебряный крест. Правая рука седобородого Алексея сжимала посох с медным навершием в виде полумесяца, уложенного рогами вниз.

Михаил Александрович был облачён в длинное платно из фиолетовой узорной ткани. Это княжеское одеяние имело узкие рукава благодаря клиньям, вшитым в боковые швы, платно заметно расширялось книзу. По краю подола и по вороту платно было отделано багряной каймой. Широкий пояс на тверском князе сверкал золотом и драгоценными каменьями, на груди у него лежала золотая цепь. На ногах были красные сапоги с загнутыми носками и с тиснёным передом.

Мужественное красивое лицо тверского князя носило печать надменной задумчивости, его длинные волосы были тщательно расчёсаны на прямой пробор, усы и короткая борода были аккуратно подстрижены. Взгляд его пронзительных тёмно-синих глаз то окидывал убранство скромно обставленной трапезной, то пробегал по лицам московских бояр, которые не смели встречаться взглядом с этим гордым и решительным человеком.

Рядом с могучим и широкоплечим Михаилом Александровичем юный московский князь смотрелся как-то невзрачно и совсем не мужественно. Да и одет был князь Дмитрий в обычное корзно, под которым виднелись белая льняная рубаха с узорным поясом и льняные порты, заправленные в жёлтые яловые сапоги. Ни драгоценного ожерелья, ни золотой диадемы, ни дорогих перстней на Дмитрии не было.

Среди приближённых князя Дмитрия находилась и Мария Александровна, сестра тверского князя. Она сидела на отдельной скамье рядом с Владимиром и Остеем. На этой же скамье сидел и отец Остея, литовский князь Фёдор Ольгердович.

Дмитрию хотелось, чтобы Михаил Александрович непременно обратил внимание на Фёдора Ольгердовича. Дмитрий знал, что тверской князь ищет подмоги против Москвы у Ольгерда. Так пусть он видит, что и на стороне московского князя тоже есть литовские князья!

Это заседание открыл митрополит Алексей, произнёсший длинную речь, в которой он призвал Дмитрия и Михаила Александровича, позабыв обиды, сплотить свои силы для противодействия Орде, которая слабеет год от года. Со слов митрополита выходило, что русским князьям нужно воспользоваться ордынской «замятней» и, не тратя сил на междоусобицы, постараться сбросить ненавистное татарское иго.