Сципион. Рождение огня

Глава 6

Полученная рана настолько обессилила Сципиона, что любое, даже самое небольшое, движение отзывалось в его теле сильнейшей болью. Отдав приказ основательно укрепиться на выбранном им холме, он сообщил преторам, что они останутся здесь до подхода армии консула Семпрония. Оба его помощника сочли такое решение разумным, поскольку, как заметил Манлий, у двух армий гораздо больше шансов разбить Пунийца, успевшего к этому времени пополнить свое войско рекрутами из местных галлов.

Под защитой вала и рва римляне чувствовали себя в безопасности, и даже когда противоположной берег Требии заняло войско Ганнибала, мало кто допускал, что карфагеняне решатся на штурм лагеря. Холмистая долина не позволяла широко развернуться кавалерии и в то же время являлась прекрасной позицией для обороны. Казалось, судьба наконец-то послала римлянам крепкую надежду на победу, оставалось только дождаться Семпрония Лонга.

Публий в этих ожиданиях не был исключением. Он по достоинству оценил выбранную отцом позицию как для лагеря, так и вообще для обороны. Ко всему, в предстоящем сражении на возвышенностях, изобилующих оврагами и рощицами, роль конницы сводилась до минимума. И в то же время роль пехоты выходила на первый план, а римским легионерам, их тактике боя Ганнибал вряд ли мог что-либо противопоставить. «Слоны!» – вспоминал Публий и успокаивал себя тем, что на пересеченной местности эти гиганты, скорее всего, будут малоэффективны. В конце концов, можно подготовить для встречи с ними легкую пехоту. Он решил, не откладывая, обсудить этот вопрос с отцом, но не успел – к лагерю подошли легионы Семпрония.

Армия второго консула совершила поистине героический по своей скорости бросок, преодолев за сорок дней порядка 1200 миль. Ганнибал не стал препятствовать ее проходу (его мотивация осталась загадкой), и консулы наконец соединили свои легионы в единый кулак. Тиберий Семпроний Лонг, имея плебейское происхождение и являясь консулом от народа, узрел в создавшейся ситуации благоприятные для себя позиции. Правда, узрел он их не сразу. Вначале, получив письмо сената, где сообщалось, что Ганнибал вошел в Северную Италию, а ему предписывалось незамедлительно идти на помощь своему коллеге, Семпроний расстроился. Дела в Сицилии складывались как нельзя лучше: на море он одерживал одну победу за другой, пленил пунийские гарнизоны и корабли, начал подготовку к вторжению в Африку. Но затем, обдумав все как следует, он пришел к выводу, что такой неожиданный поворот событий можно использовать во благо собственной персоны. Сципион из-за мучившей его раны не мог полноценно командовать объединенной армией и уж тем более принимать участие в активных боевых действиях, и у Семпрония появлялся реальный шанс единолично почить на лаврах победы. А в том, что он разобьет пунийцев своими превосходящими силами, консул не сомневался. Единственное, что доставляло ему беспокойство – конница противника, которая превосходила римлян и по численности, и по своим боевым качествам (если верить словам его коллеги). Бездействие Сципиона, убеждавшего его не торопиться с битвой, Семпрония раздражало; он не видел смысла в том, что их большая армия прячется за укреплениями лагеря. Видимо, боги в конце концов услышали позывы его рвущейся в бой души и предоставили возможность прощупать карфагенян в деле…

В лагерь римлян прибыло посольство от нескольких галльских племен, проживавших в долине между реками Пад и Требия. Послы молили о защите от грабежей, которым подверглись их селения со стороны диких орд захватчиков. Умолчали только о причине, по которой конница Ганнибала устраивала на них налеты (Пунийцу не понравилось, что галлы ведут двойную игру, заигрывая как с ним, так и с римлянами, за что он и решил их примерно наказать). Семпроний пообещал послам свою помощь, видя в них потенциальных союзников. И хотя консул Сципион не одобрил этого решения, поскольку не доверял галлам после их предательства, его коллега послал за Требию почти всю свою конницу и отряд велитов в тысячу воинов.

Лагерь неприятеля находился в нескольких милях от римского, и с гребней валов, куда Публий поднялся вместе с другими офицерами, можно было наблюдать группы всадников, возвращавшихся после очередного карательного рейда. Конница римлян атаковала их внезапно, опрокинув и порубив многих. Нагруженные добычей мародеры – в основном легковооруженные нумидийцы – оказали слабое сопротивление и бежали к лагерю. На помощь им вынеслась тяжелая иберийская кавалерия, и завязался уже настоящий бой. Семпроний, наблюдая с вала за ходом схватки, которая шла с переменным успехом, вошел в азарт и бросил в бой остатки конницы и еще две тысячи велитов. Всадники рубились так яростно, так исступленно, что над римским лагерем повис устойчивый металлический звон, словно тысячи кузнецов без устали молотили по тысячам наковален. Наконец, уступив давлению противника, карфагеняне начали отступать. Они нашли укрытие за плотными рядами своей пехоты, которая выстроилась перед лагерем в боевые порядки. Идти в лоб на изготовившуюся к битве армию было бы полным безрассудством, и римские кавалеристы, а за ними и велиты повернули к Требии.

Несмотря на понесенные потери, Семпроний приписал победу римлянам, однако главное, что он вынес из этого сражения: утверждение его коллеги о превосходстве пунийской конницы слишком преувеличено. Уверовав в благополучный исход нового столкновения с врагом, консул еще больше укрепился в желании сразиться с армией Ганнибала немедленно, пока она не отступила, а мнение Сципиона с этого дня он просто игнорировал.

Публий случайно услышал разговор преторов, точнее его обрывки, когда они вышли из палатки отца.

– Лично я поддерживаю Семпрония, – говорил Атилий, – нужно заканчивать с этим противостоянием здесь и сейчас.

– А не допускаешь ли ты, друг мой, – вкрадчиво отвечал ему Манлий, – что Ганнибал желает того же не меньше нас?

– Что ты имеешь в виду? Поясни!

– Он не послал погоню за нашими всадниками и застрельщиками, когда они отходили к лагерю. Хотя мог это сделать. И вообще, ведет себя так, словно выманивает нас на открытую позицию, стремится навязать свою битву.

– Твои слова, мой дорогой друг, не лишены смысла. Но ты забываешь о Риме, который мы с тобой призваны защитить. А значит, мы не имеем права игнорировать угрозу и пропустить врага хоть на один шаг дальше того места, где стоим сейчас.

– В этом я не могу с тобой спорить. И, если понадобится, выйду на бой.

– Другого ответа я от тебя и не ждал! – бодро произнес Гай Атилий.

– Мне это весьма приятно слышать. – В голосе претора Манлия бодрости было гораздо меньше. – Однако у меня не выходит из головы еще одно обстоятельство – то, что Пуниец дал возможность отойти нашим воинам и в битве при Тицине. Он будто изучал нас, наши боевые команды… маневры.

– Похоже, ты недалек от истины, – сказал Атилий уже не так уверенно и бодро, как минуту назад. Видимо, слова коллеги посеяли в нем семена сомнений, и Публий мог только догадываться, какие вихри пронеслись в голове претора, омрачив его и без того посеревшее лицо.

Отец говорил медленно, часто прерываясь, но взгляд его при этом оставался ясным, как никогда:

– После захвата Кластидии, а в ней хранились почти все наши запасы зерна, у Ганнибала больше нет проблем со снабжением. Теперь его армия надолго обеспечена хлебом, а мясо и вино он отберет у местных галлов.

– Многие племена сами поставляют ему и то и другое, – напомнил Публий.

– Конечно, чего еще можно ждать от этих жалких, ничтожных изменников! – Консул нахмурился, отчего его бледный лоб прорезали глубокие складки.

Они находились в палатке одни, не считая Элия, стоявшего на страже их уединения за пологом приемной. От Публия не укрылось, что отцу не дают покоя какие-то тяжкие мысли, и он имел все основания предполагать, что связаны они, скорее всего, с Тиберием Семпронием Лонгом. Родитель подтвердил его догадки, резко сменив тему беседы.

– Большая часть легионеров, которых привел Семпроний, неопытна, – начал он, продолжая хмурить брови, – им необходимы тренировки, на которые можно было потратить зиму. А уже весной… – Сципион сжал губы, сощурил глаза, словно всматривался в будущее. Затем заговорил снова: – Но консулу не терпится сразиться с врагом, разбить его и вернуться в Рим победителем Ганнибала. Единоличным победителем!

– Возможно, так оно и будет, – вздохнул Публий.

– Возможно, – повторил за ним отец и наконец усмехнулся: – Но мне-то известна истинная причина, побуждающая Семпрония не медлить с битвой! Приближаются выборы новых консулов, и если он разобьет пунийцев, устранив, таким образом, угрозу Республике, его могут избрать на второй срок. Народ Рима ждет от нас победы, только победы. И мотивы Семпрония очевидны – завоевать его расположение.

– Не вижу в этом ничего дурного, – признался юноша.

– Как и я. Запомни, сын, сила Рима, его могущество – в его гражданах. – Сципион опустил глаза к левому боку, где под туникой его опоясывала тугая повязка. – К сожалению, рана не позволяет мне участвовать в сражении, пусть и преждевременном. Хотя я все равно остаюсь при своем мнении: легионы нуждаются в тщательной подготовке.

– Но дело ведь не только в этом, отец? Ганнибал мне кажется не такой легкой добычей, на какую рассчитывает консул.

– Я говорил ему об этом много раз. Но после недавней победы он меня и слушать не хочет. Она вскружила ему голову.

Их прервал сигнал тревоги, ворвавшийся в палатку порывом холодного ветра. Отец и сын переглянулись.

– Я узнаю, что случилось, – сказал Публий, вставая с табурета и направляясь к выходу.

– Предполагаю, что Ганнибал устроил провокацию, выманивая Семпрония из лагеря, – понеслось ему вслед.

Взобравшись на вал, Публий даже не удивился точности слов отца: лагерь атаковала вражеская конница, всадники которой, переправившись через Требию, неслись к нему во весь опор. «Нумидийцы, кто бы мог сомневаться!» – с нарастающим раздражением узнал он ливийских конников, успевших причинить им немало хлопот. Меж тем, с гиканьем и свистом, всадники приблизились к валу и, гарцуя у самого края рва, осыпали римские укрепления сотнями дротиков. Караулы вала ответили им жидкими залпами пилумов. Нумидийцы разразились издевательским смехом и буквально забросали караульных смертоносным дождем. Дротики вонзались в щиты, в плетеные заграждения; два или три солдата, вскрикнув, скатились по валу в лагерь. Еще один, схватившись за плечо, упал на колени, но перед тем успел метнуть копье, которое сшибло на землю пунийского воина. Его конь встал на дыбы и дико заржал – в римском лагере, наконец, взревели трубы.

Публий обернулся к Элию:

– Сообщи отцу, что он оказался прав. Семпроний выводит армию. – И, окинув беглым взглядом лагерь, поразился тому, что увидел.

Заспанные, полуодетые легионеры выбегали из палаток и, на ходу облачаясь в доспехи, хватались за оружие. Семпронию понадобилось некоторое время, чтобы выстроить эти взбудораженные массы солдат в боевые колонны. Белоснежный жеребец под ним пускал клубы пара и нетерпеливо гарцевал. Пребывал в нетерпении и сам консул. Он приказал своим трибунам вывести из лагеря конницу и шесть тысяч велитов, чтобы отогнать неприятеля. Затем, возглавив остальную часть армии, двинул ее к Требии.

К этому времени кавалеристы и велиты отогнали нумидийцев за реку и сами форсировали ее. Затем к Требии подошли легионы Семпрония.

Это был самый короткий день декабря, день зимнего солнцестояния. Шел мокрый снег, и его пелена заволокла долину, что простиралась вплоть до лагеря карфагенян. Холмы, редкие деревца и кустарник выступали сквозь белую завесу снега черными жуткими пятнами, напоминающими мертвецов. Но это было еще не самое неприятное. Ночью прошел дождь, и вода в Требии поднялась. Однако консул, не придав данному обстоятельству значения, отдал команду к переправе. Публия пробил озноб. Не успевшие позавтракать и как следует утеплиться воины входили в ледяную воду, которая доходила им до груди, и, дрожа от холода, пробирались к противоположному берегу. Эта переправа стала для них первым жестоким испытанием, ну а второе не заставило себя ждать. Преодолев реку, мокрые, замерзшие легионеры уже не чувствовали рук, окоченевшие пальцы которых намертво вцепились в оружие. Тем не менее, окрыленный призраком победы, Семпроний Лонг повел их вперед.

Между тем, преследуя нумидийцев, римская конница оторвалась от основных сил. В какой-то момент Публию показалось, что их всадники вот-вот настигнут неприятеля и зададут ему хорошую трепку. Его ожидания рассыпались в прах, когда из бледной пелены снега появились вражеские воины. Они двигались легко и быстро и, пропустив своих конников, засыпали римлян дротиками и камнями из пращей. Нумидийцы, рассеявшись, исчезли во мгле, а римляне, попав под обстрел, затоптались на месте. Вовремя оценив ситуацию с кавалерией, консул передал приказ на отход. Корницены выдули сигнал, и всадники откатили от легкой пехоты противника двумя волнами, заняв позиции на флангах. Увидев этот грубый маневр, Публий поморщился. Даже ему, неискушенному в военном деле, было очевидно, что силы распределены неравномерно: тысяча римских конников прикрывала правый фланг, а три тысячи союзников – левый. Семпроний явно переоценивал возможности кавалеристов Республики.

На какое-то время снег перестал идти, и бледная завеса его растворилась в пробившихся в долину солнечных лучах. В их сиянии Публию предстала армия врага, растянувшаяся по всему фронту. В центре, закрывшись щитами и выставив копья, застыла тяжелая пехота. На флангах – конница, сбившаяся в темные, угрожающие массы. Даже с расстояния, что отделяло вал от места построения войск, Публий не мог не заметить, что кавалерии у противника значительно больше. Но учел ли этот очевидный перевес Семпроний? По всей видимости, менять что-либо в принятом изначально построении консул не собирался. Сигнальщики озвучили его приказ, и к холодному небу взлетел протяжный, отдающий металлом рев боевых горнов.

Сомкнув щиты, легионы качнулись и сдвинулись с места. Они шли, с трудом ступая по размокшей земле, в которой вязли их ноги, гремели оружием и амуницией. А навстречу им уже катилась пунийская пехота. Одновременно пришла в движение и конница.

– Сейчас начнется! – сказал караульный, как и Публий, наблюдая за тем, как сближаются оба войска. Юноша задержал дыхание, придвинулся к заграждению и вжался пальцами в его край.

Сражение начала легкая пехота, и римская почти сразу эту перестрелку проиграла. Велиты израсходовали большую часть дротиков в погоне за нумидийцами, а те, что еще оставались у них, безнадежно промокли при переправе, став непригодными для броска. Карфагеняне обрушили на противника такой шквал снарядов, что римские застрельщики дрогнули и начали пятиться. Чтоб их отход не превратился в бегство, Семпроний приказал им отойти под защиту легионеров, и велиты темными ручейками хлынули в промежутки между манипулами. Отвел своих стрелков и Ганнибал, но, в отличие от консула, усилил ими фланги.

– Они не выдержат, не выдержат, – шептал Публий, округлившимися глазами следя за правым флангом войска.

Впереди пунийской кавалерии бежали слоны (Публий отметил, что их у Ганнибала стало меньше, он не насчитал и двух десятков). Лошади римлян от одного вида этих животных приходили в неистовство и, дико взбрыкивая, сбрасывали своих наездников. Сумятицы добавили легкие пехотинцы, забросавшие римских всадников дротиками и камнями. И когда в дело вступила конница врага, римская была легко опрокинута и рассеяна по полю. Подобная картина складывалась и на левом фланге, где кавалеристы союзников в панике уносились к реке.

Небо, словно огорчившись таким неприглядным началом битвы, опять нахмурилось и пролило на землю первые капли слез, которые очень быстро перешли в мощные колючие струи. Солдат, что дрались в центре, и римлян, и карфагенян, заливало с ног до головы. Казалось, всю эту перемешавшуюся массу людей вот-вот поглотят потоки дождя, но воины обеих сторон дрались с таким ожесточением, точно не замечали обрушившейся на них стихии. Публий так и не понял, кто вдохнул силу в окоченевшие тела легионеров – то ли следившие за ними боги, то ли родная земля, за которую они сейчас бились. Что бы то ни было, но римляне начали заметно теснить пунийцев. Впрочем, длилось это недолго. Освободившись на флангах, легкая пехота противника ударила по когортам с двух сторон. Слоны – по центру.

– Моча и кровь, засада! Пунийцы устроили засаду! – закричал караульный, тыча пальцем в черную полосу оврага, затянутого стеной дождя.

Из него, как из-под земли, выкатывались всадники и пехотинцы. Овраг, поросший густым кустарником, находился позади и чуть правее их войска, оставшись незамеченным, когда легионы Семпрония двигались вперед. Теперь, завершая окружение, воины врага атаковали их с тыла. Тем не менее, несмотря на сложившуюся ситуацию, у римлян все еще оставался численный перевес в пехоте, а значит, битва пока что проиграна не была. У Публия даже затеплилась надежда на очередной ее поворот, когда он увидел, как отважно велиты бросились на слонов. Они забросали гигантов оставшимися у них дротиками, а самые смелые, подбегая, наносили удары по ногам. Животные, страдавшие от холода не меньше людей, наступали неохотно, от полученных ран становились неуправляемы и в конце концов, трубя, как целая армия корниценов, повернули обратно, на строй своей же пехоты. Врезавшись в нее, они разорвали бы ее ряды на части, если бы Ганнибал вовремя не перебросил слонов на левый фланг. Было ли его решение продуманным или же рожденным минутным порывом, Публий знать не мог. Но он точно знал, что Пуниец перебросил своих зверей против самого слабого участка римлян, на котором стояли ценоманы, единственное галльское племя, оставшееся в этой битве с Римом. В результате произошло то, что и должно было произойти. Слоны выместили на ценоманах всю свою злость, топча и разбрасывая их, как скорлупки орехов. Воздух наполнился воплями и треском дерева, перекрывшими все другие звуки. Потеряв многих соплеменников, бросая бесполезные щиты, галлы в ужасе бежали.

В то же время, окруженные со всех сторон, легионы продолжали сражаться. Заняв круговую оборону, они лишали противника возможности расколоть себя. Пунийцы же атаковали беспрерывно, посылали вперед слонов, забрасывали градом снарядов, однако римляне и их союзники держались с такой сверхчеловеческой стойкостью, что Публий не мог не испытать чувства гордости за своих соотечественников. Он бросил взгляд на караульного. По щекам парня катились слезы, а губы едва слышно шептали:

– Они все погибнут… все до одного…

И все же большому отряду, который лично возглавил Семпроний, удалось прорваться. Жеребец под ним давно пал, но Публий отметил для себя место, где бился консул. Его крыло стояло против легковооруженных галлов, что и позволило пробиться сквозь плотное кольцо врага. Римляне, не забывшие предательства, перерезали практически всех галлов до одного и проложили по их трупам путь к своему спасению.

Выжил ли в этой бойне Семпроний, Публий видеть не мог из-за дождя и расстояния, но разглядел другие разрозненные группы, которым повезло вырваться из окружения. Впрочем, вряд ли это можно было назвать «везением». Те, что пытались присоединиться к отряду консула, были растоптаны слонами. За теми же, кто бежал к Требии, по пятам гнались нумидийцы. Они сбивали лошадьми отстающих, пронзали их пиками. Отставали по большей части триарии. Тяжелые кольчуги замедляли им бег, и нумидийцы с победными кличами втаптывали несчастных в жидкую грязь равнины.