Сципион. Рождение огня

Публий вышел из палатки последним, кивнув отцу и не проронив ни слова: мысли консула уже унеслись куда-то за пределы лагеря, скорее всего на поле грядущей битвы, – это явственно проступало на его отстраненном и в то же время напряженном лице. Оставив родителя размышлять в одиночестве, Публий решил пройтись перед сном по лагерю. У палатки скучал Элий, но предлагать ему даже короткую прогулку не имело смысла. «Этот и шага не ступит, будет стеречь покой господина всю ночь», – сказал он себе и зашагал вдоль ровных рядов палаток. У ближайшего костра ночной стражи чернели три силуэта. Когда Публий приблизился к нему настолько, что можно было разобрать негромкие голоса, им овладело любопытство, и он застыл на месте, боясь невольно оборвать речь одного из часовых.

– Говорю вам, мне рассказал об этом сражении один из всадников, что прибыли из Массилии с командующим, – говорил тот приглушенным голосом. – Ему можно верить, да и какой смысл выдумывать… Так вот, наша кавалерия сошлась с конницей пунийцев в кровавой сече. Силы были почти равные. Но в конце концов пунийцы дали деру, оставив на поле боя своих убитых и раненых товарищей.

– А где это случилось? – произнес другой голос, видимо, совсем еще юного легионера.

– Сказал же, в Массилии, где-то на берегах реки… как там ее… Родан.

– Не знаю такой.

– И не узнаешь, пока не побываешь! – приглушенный голос хохотнул. – И вот что получается, парни: если мы уже били этих африканцев, то побьем и в этот раз. А не поймут – будем бить, пока не сбегут обратно за Альпы.

– Какие Альпы! – вмешался в разговор третий голос. – Закопать их прямо здесь, в Галлии, всех до… – Он не договорил, вместо этого вскочил, как ужаленный, выставив перед собой копье. – Да что это за… Демоны ночи! – сорвался с его губ крик, что разбудил бы и мертвого.

Словно явившийся из недр Аида, черной тенью по лагерю несся матерый волк. Бодрствовавшие воины с криками шарахались в стороны, кто-то оступился и упал в костер. В ночное небо взлетел сноп искр и человеческий вопль. Волк же, не обращая внимания на пламя костров и мечущихся людей, мчался между палаток подобно злому, несущему смерть демону. Он сбил с ног оказавшегося у него на пути солдата и вцепился в руку второго, попытавшегося ударить его мечом. Затем в стремительном прыжке повалил в траву еще одного и впился клыками в горло несчастного. Воздух разорвал такой душераздирающий крик, что, казалось, треснуло и разлетелось на мелкие осколки небо. А волк меж тем продолжил свой бег к палатке, у которой стоял Публий.

Животный ужас буквально приковал юношу к земле. Он хотел пошевелить ногами, сдвинуться с места, но не мог – ноги словно окаменели. И когда чудовищу в образе волка оставалось до него не более двух прыжков, часовой метнул копье. Оно пролетело над загривком зверя, лишь слегка оцарапав его, но этого хватило, чтобы волк метнулся в сторону. В него полетело еще одно копье, подкрепленное крепким ругательством. Волк взвыл и, опалив яростным взглядом торчащее из земли древко, нырнул в черный провал ночи. А уже через минуту темная стена леса поглотила его совсем.

– Благодарю, – сказал Публий подбежавшему к нему часовому, тому, что первым метнул копье, и удивился, насколько спокоен и тверд его голос.

– А ты, юноша, храбрец! – Воин смерил его оценивающим взглядом, затем хмыкнул: – Либо безумец! Надеялся задушить матерого хищника голыми руками?

Публий только сейчас осознал, что не вооружен. На нем даже не было доспехов. Не помешай атаке волка пилумы часовых, лежать бы ему на земле с разорванным горлом. Он еще раз благодарно кивнул:

– Назови свое имя, легионер, я запомню его.

– Квинт. Квинт с Авентина! – Воин улыбнулся: – Всегда к твоим услугам.

Неожиданно, словно из-под земли, рядом возник Элий с обнаженным кинжалом в руке и с таким решительным видом, какого Публий на его лице еще не видел.

– С тобой все благополучно, господин?! – выпалил он, с подозрением косясь на часового.

– Все хорошо, Элий. Мне помогли эти достойные солдаты. – Публий качнул головой в сторону часовых. – Один из них проводит меня.

Элий буркнул что-то себе под нос и ушел, на ходу убирая кинжал в ножны. Публий повернулся к Квинту:

– Не составишь мне компанию?

Легионер, уже догадавшись, кто перед ним, вытянулся в струнку:

– С радостью, командир!

Публий усмехнулся:

– Я пока еще не командир. Но надеюсь им стать.

История с волком, явившимся из ночи и канувшим в нее, при этом успевшим искусать двух солдат, разлетелась по лагерю со скоростью лесного пожара. В довесок к ней рано утром произошло еще одно странное событие: на дерево, росшее рядом с палаткой командующего, сел рой диких пчел, не особо агрессивных, но все же… Такая череда дурных предзнаменований, да еще накануне сражения, не могла остаться без внимания, и воинами овладело уныние. По лагерю поползли разговоры, что с битвой нужно подождать или вообще поискать для нее другое место – это, мол, проклято богами, о чем они недвусмысленно дали понять.

Узнав о тревожных настроениях в своей армии, консул Сципион долго не размышлял. Этим же утром он преподнес в дар Марсу и Юпитеру двух годовалых ягнят и объявил собравшимся у жертвенного алтаря офицерам и солдатам, что «боги хотели напиться крови, и они ею насытились; теперь же пришел ИХ черед насытиться кровью врага».

Публий мог только догадываться, насколько сильно повлияли подношения богам на внутренний дух воинов, но, судя по оживившимся лицам, необходимый эффект был достигнут. Возымело свое действие и бодрое поведение отца – для солдата любой армии всегда важно моральное состояние его командира, приказы которого ему предстоит выполнять.

Туман еще висел над Тицином, когда консул в сопровождении кавалерии и большого отряда велитов покинул лагерь. Публий держался рядом с отцом, отчетливо понимая, что их вылазка имеет целью не только осмотреть место предстоящего сражения, но и показать подчиненным, уже выстраивавшимся в лагере в боевые колонны, насколько отважен и уверен в своих действиях их главнокомандующий. Для самого Сципиона обе эти цели, скорее всего, имели равнозначный вес, иначе он не возглавил бы разведывательный рейд.

Лошади не пронесли их по пожухлой траве долины и двух миль, когда впереди стало различимо клубящееся облако пыли. Еще через милю облако начало оседать. К этому часу рассеялся и туман, обнажив пологие берега Тицина и ощетинившийся частоколом лагерь римлян.

– Карфагеняне! – воскликнул декурион головной турмы, обернувшись к консулу так резко, что жеребец под ним привстал на дыбы.

Серые клочья пыли расползались по земле, являя римским кавалеристам двигавшуюся прямо на них темную массу всадников. Вне всяких сомнений, это была пунийская конница, растянувшаяся не только вглубь, но и по фронту. Она двигалась неторопливо и осторожно, словно выслеживала в пойме рек свою добычу. Ехавший впереди всадник, в черном, как и его конь, плаще, увидев римлян, вырвался вперед. Гарцуя перед строем своих воинов, он какое-то время всматривался в тех, с кем определенно искал встречи. Затем вскинул руку и что-то прокричал, видимо, отдавая команды.

Консул принял решение мгновенно. Развернувшись на лошади, он приказал декуриону отправить в лагерь вестового с донесением о неприятеле и встретился глазами с сыном.

– Я знаю, я уверен, это ОН! – сказал негромко, но твердо, и Публий без уточнений понял, о ком он говорит. – Бери первую турму из легионной кавалерии и займи вон тот холм. – И указал глазами на поросшую редким кустарником возвышенность.

Публий хотел было возразить, но по суровому, сосредоточенному лицу отца понял, что это не только бесполезно, но и несвоевременно. Его отряд взлетел на пригорок, как стая птиц, и рассредоточился по его вершине – каждому хотелось увидеть, как сойдутся в первом бою кавалерии Рима и Карфагена.

Между тем конница Ганнибала перестроилась и нарастила движение. При этом фланги лишь немного ускорили бег, в то время как центр перешел в стремительный галоп. Плотная стена всадников неслась вперед, гремя амуницией и оружием; подобно гулу приближающейся бури стучали по промозглой земле сотни копыт.

– Иберы! – Декурион, находившийся подле Публия, потянул из ножен меч, мотнул головой. – Ганнибал надеется раздавить нас с налета тяжелой кавалерией! – Он переместил острие меча на фланги. – Не нравятся мне эти всадники… Они не выглядят изможденными…

Публий не ответил – не смея оторваться, он наблюдал за тем, каким образом распределяет свои силы отец. На первую линию, встречающую врага, выехали галльские всадники в сопровождение велитов. За ними выстроились римская и лучшая союзная кавалерии. Пофыркивали кони, звякала сбруя.

Тем временем разделяющее войска пространство сокращалось до критических пределов, и с каждым ударом сердца оно становилось все меньше и меньше. Теперь Публий уже сомневался, что хотел бы оказаться на месте тех, кто примет на себя лобовой удар мчащейся, как лавина, конницы.

Когда позволило расстояние, велиты выбежали вперед и метнули во врага дротики. Иберийские всадники ответили таким боевым кличем, что вздрогнула земля и застрельщики, дрогнув, побежали обратно, под защиту галлов. Они остановились, лишь влившись в промежутки между конниками, а некоторые и вовсе выскочили к тыловой линии.

– Трусливые псы! – негромко выругался декурион.

Публий промолчал, но в душе не мог с ним не согласиться. А бой тем временем вошел в первую настоящую фазу. Иберы налетели на галлов с грохотом, лязгом и ревом; дико заржали кони, зазвенело железо. Всадники перемешались, превратившись в сплошной бурлящий поток. Его края, расползаясь, подкатывали к холму, и с возвышенности Публий мог видеть отдельные моменты схваток – жестоких, кровавых, неистовых.

У велитов, оказавшихся в гуще своих и чужих кавалеристов, не осталось другого выхода, как ввязаться в бой. Они скользили, как тени, кололи лошадей врага дротиками, вспарывали им животы и подрезали ноги мечами. Иберы падали на землю, под копыта обезумевших коней как римских, так и своих же товарищей. Тот, кому удавалось вскакивать, продолжал сражаться всем, что оказалось под рукой. Иногда это были просто пальцы, намертво смыкавшиеся на горле противника. Перемешалось все: лошади, люди, раненые и мертвые. Но даже в этом океане хаоса становилось очевидным, что галлов теснят ко второй линии.

Консул не стал ждать, когда лавина отступающих галлов и застрельщиков сметет его ровные ряды, и повел римские турмы вперед, оставив конницу союзников защищать тыл и прикрывать фланги. Сердце Публия едва не выскочило из груди, когда на его глазах, точно корабельный таран, римляне врезались в пульсирующую, гремящую, изрыгающую нечеловеческие вопли массу…

Дико всхрапывая и мотая головой, из этого жуткого живого океана вырвался белоснежный красавец-конь. Он нес на себе тело хозяина, безжизненное, с безвольно раскинутыми руками и бьющейся о круп окровавленной головой. По кожаной шапочке, заменявшей шлем, Публий догадался, что это ибер. Но ничего, кроме внутренней пустоты, не испытал. И тут же выругал себя за то, что отвлекся, – он выпустил из вида отца. Лишь когда глаза отыскали высокий гребень отцовского шлема, мелькавший в гуще сражения красным пятном, он облегченно выдохнул.

Тем не менее далеко продвинуться консулу не удалось. Его турмы словно выталкивали из битвы, не давая окончательно завязнуть в ней. Видимо, иберы заметили знатного римского командира и, сгорая от желания стяжать славу, при этом мешая друг другу, пытались пробиться к нему. Защищая своего командующего, уже пал с лошади не один римский кавалерист. Однако иберы продолжали наседать, и чем выше росла гора трупов вокруг Сципиона, тем яростней становился напор врагов.

В конце концов одному удалось прорваться, он оказался с консулом на расстоянии удара. Воздух разрезал меч, но его лезвие наткнулось на щит Элия. А в следующее мгновение срубленная рабом рука полетела на землю – одеревенелые пальцы так и не выпустили рукоять. Ибер вскрикнул и свалился с лошади, а его место тотчас занял другой. В этот раз выпад копьем отбил сам Сципион, перерубив клинком деревянное древко. Его противник оскалился и, приняв на щит удар Элия, издал воинский клич. В выброшенной вперед руке мелькнуло короткое и тонкое железное копье, и меч консула лишь скользнул по металлу. А наконечник копья уже входил под нижний срез нагрудника. Сципион пошатнулся и свалился бы с лошади, если б не находившийся рядом кавалерист, поддержавший его. Элий, рыча, как разъяренный лев, достал-таки ибера ударом меча, практически перерубив тому шею. На них налетела еще пара всадников, но римляне плотно закрыли своего командира щитами. Озверев, враги возобновили атаки, не прекращая их ни на миг. Их становилось все больше и больше, а число римских кавалеристов таяло на глазах…

Публий видел, как пал с коня декурион, и больше не мог на это смотреть, не мог дальше бездействовать. На его глазах погибал отец, которого он уважал и любил всем своим сердцем, но, прежде всего, погибал командующий их армией! Их консул!

– За мной! – выкрикнул он охрипшим от волнения голосом и ударил пятками в упругие бока жеребца.

Его скакун, прядая ушами, сбежал с холма и, набирая темп, помчался вперед. Колючие потоки воздуха обжигали Публию лицо, из-под шлема выкатились первые капли пота, и он ощутил уголками губ особую соленость влаги, рожденной его отчаянием, страхом, ужасом. Не услышав позади себя стука копыт, он обернулся: турма все еще оставалась на вершине холма, не решаясь ввязываться в драку. Но ему самому отступать было уже поздно.

– Защитим консула! – заорал он так, что надорвал глотку, и подстегнул коня, весь сосредоточившись на схватке.

Публий уже не имел возможности видеть, он мог только слышать, как декурион скомандовал «Вперед!», как загрохотали по склону холма копыта римских лошадей, а затем спину словно окатило горячей волной – за ним все-таки пошли, его не оставили одного…

Он подоспел как раз вовремя, чтобы нанести рубящий удар между лопаток ближайшему всаднику. Тот замахивался коротким железным копьем, нацеливаясь в консула, но удар Публия повалил его на шею лошади, оружие выпало из руки, а белая туника на спине моментально пропиталась кровью. Еще один ибер попытался достать Публия мечом, но конь юноши шарахнулся в сторону, и клинок разрезал пустоту. Всего на пару секунд противник открылся, но этого хватило, чтобы меч римлянина проткнул его печень. Публий так и не понял, как это у него вышло. Он действовал по инерции, в пылу рукопашной спасая свою жизнь. Хотя, пожалуй, о ней он сейчас думал меньше всего. Все его мысли были об отце, о его безопасности…

– С нами Марс! – раздался у него за спиной раскатистый, как удар грома, клич декуриона, и жеребец офицера на полном скаку буквально смёл иберийского всадника, вставшего у него на пути. Лошадь и наездник рухнули на землю, а декурион, придержав жеребца, коротко выдохнул: – Мы с тобой, Сципион!

На краткое мгновение их глаза встретились, но Публий успел разглядеть в них суровое одобрение воина, не ожидавшего от юнца такой отваги, а в следующий миг их поглотил водоворот боя.

Окружившие Сципиона иберы не сразу поняли, что их атаковали с тыла. А когда осознали опасность, было уже поздно. Римляне прорубились к командующему, оставив под копытами своих лошадей с два десятка мертвых и изувеченных тел. Но еще далеко не все было закончено. Консул едва держался в седле. Поддерживая его, из последних сил отражал удары израненный кавалерист. С другой стороны, прикрывая господина щитом, рубился Элий. Его меч потемнел от крови врагов, а собственная кровь густым потоком струилась из глубоко рассеченного лба; она заливала лицо, делая его похожим на зловещую маску. Первая вспышка ярости у Элия прошла, уступив место холодному расчету. Клинок лигурийского раба рассекал воздух голубой молнией и опускался на головы иберов с такой силой, что у тех трещали, раскалываясь, щиты, а у тех, кому не повезло, – черепа. Публий подскочил к ним в тот момент, когда кавалерист турмы, окончательно обессилев, упал с лошади, и прикрыл отца собственным телом. К счастью, острие копья лишь царапнуло ножны меча и ушло в сторону, а вот консул, лишившись поддержки, начал заваливаться на бок. Публий успел подставить плечо, словно в тумане, выхватывая краем зрения, как римские всадники выстраивают заслон.

– Берем командующего в кольцо! – распоряжался в пылу схватки декурион. – Отходим к тылу, ребята!

Их отряд, продолжая отбиваться от противника, медленно выкатывался из свалки. Особенно отчаянные иберы не оставляли попыток достать римского командира, но все они наталкивались на непробиваемую стену: оставшиеся в живых кавалеристы турм дрались, как в последний раз, решив умереть, но не позволить врагу пленить своего командующего.

– Чтоб мне провалиться! – выругался декурион, указывая мечом назад. – Флангов больше нет! И тыла!

Публий обернулся… и с трудом заставил себя не вскрикнуть. Конница союзников, прикрывавшая их с тыла и флангов, рассеялась по полю, точно унесенные ветром опавшие листья. Сбежали и те из застрельщиков, кто еще оставался вне битвы. Плотные орды пунийских всадников, орущих, свистящих и гикающих, не стали никого преследовать, они смыкали кольцо вокруг тех, кто принял бой. Зрелище было ужасное, и Публий решил, что это конец. О боги! Они же намеревались разгромить Ганнибала, но никак не проиграть ему в первом же сражении! Проиграть с позором!

Меж тем свежая конница противника не спешила атаковать, что выглядело по крайней мере странно. Она не перешла в нападение даже тогда, когда прозвучали кавалерийские рожки, призывающие римлян начать отход (уже теряя сознание, консул успел отдать на него приказ).

– Отступаем! – скомандовал Публий, и в этот раз кавалеристы подчинились не раздумывая.

Они отходили в молчании, образовав вокруг раненого командира плотное кольцо. Одновременно к ним оттягивались галльские всадники, покидавшие уже бессмысленное место схватки. Иберы, которым досталось в этом бою не меньше галлов, выдерживая безопасное расстояние, с угрюмым видом двигались следом. Все это напоминало передышку перед началом более кровавого побоища, и каждая минута жизни казалась благословенным даром богов. Минуты эти растягивались, как нескончаемая череда мрачных картинок, порождая гнетущую тревогу в области сердца, но вместе с тем и слабую надежду, что атаки врага не последует вовсе.

Публий понял, что, собственно, произошло, когда они наконец вышли в пределы видимости лагеря. Всадники Ганнибала, прогнавшие их кавалерию, выглядели так, будто явились на землю Италии из самых глубин подземного мира. Под темными плащами виднелись белоснежные накидки, которые покрывали смуглые, почти черные тела. А на таких же черных, демонических лицах белым огнем горели дикие, звероподобные глаза. Но больше всего Публия поразили две вещи – длинные тонкие копья всадников, выглядевшие более чем смертоносно, и то, как ловко они управляли лошадьми, не имея при этом поводьев.

– Нумидийцы! – сказал декурион так, что юноша услышал, как скрипнули его зубы.

– Ты уже имел с ними дело? – заинтересовался Публий, передавая отца заботам Элия.

– А то! – Офицер вперил настороженный взгляд в орду диких всадников. – Пришлось столкнуться с ними разок у Родана.

– Так ты из того отряда, что был послан консулом на разведку? В Массилии!

– Так точно, командир, из того самого. И счастлив, что уцелел.

– Я не совсем тебя понял, декурион.

– Эти дети пустынь – сущие демоны, – попытался объяснить офицер. – Они словно родились верхом на лошади. Таких ловких наездников и верховых бойцов я еще не встречал. Не хотел бы опять встретиться с ними в бою.

– Теперь понятно, что так испугало нашу отважную кавалерию, – усмехнулся Публий, с горечью подумав о том, что отец, имея сведения об этих свирепых всадниках, не придал им значения и в результате (что было непростительно при его положении) недооценил конницу Ганнибала. Досада на самонадеянность отца, на собственное безрассудство (в своих грезах он уже видел, как преследует бегущего в страхе неприятеля на быстром сером жеребце) рвала на части душу. Из этого угнетенного состояния его вывел Элий, чему Публий откровенно обрадовался.

– Господин желает говорить с тобой! – сообщил раб, даже не пытаясь скрыть облегчения на залитом кровью лице.

Они были странным образом близки, патриций Корнелий Сципион Старший и его раб-телохранитель, лигуриец Элий. Связь эта была почти неуловима, даже домочадцами, и только острый глаз Публия выхватывал иногда во взгляде отца короткие вспышки гордости, смешанной с теплотой, когда тот, оставаясь в тени портика, наблюдал за тренировками парня. Чем были вызваны проявления такого необычного внимания, Публий не знал, да и не вникал в суть происходящего, объясняя все возрастной блажью родителя, взрастившего лично для себя преданного ему душой и телом охранника.

– Какая ситуация на поле боя? – слабеющим голосом – он заметно терял силы – осведомился консул.

– Нет никакого поля боя, – наклонившись к нему, сообщил Публий, – мы отступаем, отец.

– Отступаем, – повторил Сципион и прикрыл веки. – Значит, мы не разбиты, что уже хорошо. А что пунийцы?

– Они не решаются атаковать. Мы отходим, по возможности сохраняя боевые порядки.

– Кто… кто бежал? Я хочу знать прямо сейчас. – Слова давались консулу с трудом, он тяжело дышал. – Скажи мне правду, мой мальчик.

– Конница союзников оголила фланги и тыл. Правда, в тылу оставались и римские велиты.

– Это уже не имеет значения: римские… союзные… Его кавалерия оказалась лучше!

– Тебе не стоит сейчас разговаривать, отец, – мягко напомнил Публий, испугавшись, что у родителя начнется кровотечение. – Побереги силы.

Сципион приоткрыл веки и взглянул на него как-то по-особенному, как не смотрел до этого дня ни разу.

– Ты проявил мужество и отвагу, Публий. Мужество и отвагу настоящего мужчины. – В уголках его глаз показались прозрачные слезинки. – Я горжусь тобой, сын…

Он опять закрыл веки и уже не говорил, лишь продолжал тяжело дышать, покачиваясь в ритм шагов лошади, припав к ее гриве. Публий обернулся к Элию (телохранитель ехал рядом с господином, поддерживая его за поясной ремень).

– Рана не смертельная, но глубокая, – ответил тот на его немой вопрос. – Легионный лекарь должен справиться.

Публий еще раз посмотрел на ранение отца: чуть выше левого бедра, под самым срезом нагрудника, зияла черная дыра с запекшейся по краям кровью. Затем перевел взгляд на приближающийся частокол лагеря. До него оставалось меньше мили, а нумидийцы, будто хищные звери, преследующие подраненную добычу, все еще двигались параллельно. Они не выказывали желания напасть, но алчный блеск глаз говорил о многом. И в первую очередь о том, что сдерживает их только приказ, строгий приказ человека, которого они считают своим богом.