Сципион. Рождение огня

– Уже уходим! – с подчеркнутой вежливостью проговорил он и первым шагнул из тамбура палатки наружу.

Публий остался один, не считая помощника хирурга, худосочного юноши, который подремывал на раскладном стульчике рядом с кроватью консула. Он сделал по тамбуру несколько шагов, остановился и неожиданно для себя сделал открытие: а ведь уже к утру по лагерю будут ходить заметно приукрашенные истории и о кровавом столкновении галлов с иберами, и о героическом спасении командующего, где не обошлось – кто-то обязательно об этом скажет – без помощи всемогущих богов. Решив, что после снадобья хирурга отец какое-то время будет крепко спать, Публий покинул палатку, намереваясь пройтись по лагерю. Спать он не хотел совсем – возбуждение после пережитого этим утром еще не ушло, – поэтому вечерняя прогулка была именно тем, в чем он сейчас нуждался больше всего.

У выхода он столкнулся с Элием. Тот нес в руке котелок с водой и явно спешил к ложу своего господина.

– Я ненадолго, – бросил ему Публий и зашагал к рядам солдатских палаток.

Ноги сами привели его к той из них, у которой на него едва не налетел волк. Воспоминание об этом происшествии, совсем еще свежем, уже не казалось таким неприятным, напротив, заставило его улыбнуться. Он словно увидел себя со стороны – застывшим, как истукан, с выпученными глазами и подломившимися коленками. Впрочем, коленки у него, насколько Публий помнил, не дрожали… в отличие от мурашек, метавшихся по всему телу.

У только что разведенного костра суетились четыре легионера, судя по возрасту и обмундированию, из когорт принципов. Один прилаживал над огнем медный котелок, другой следил за костром, подпитывая его сушняком, третий разделывал на ошкуренном бревне часть бараньей туши. Он ловко управлялся с гладием и в мгновение ока разделил ее на четыре равные части. Бросив мясо на деревянный поднос, подставленный четвертым легионером, он выпрямил спину и с облегчением произнес:

– Теперь осталось дождаться, когда оно сварится.

Грубоватый голос Квинта Публий узнал сразу, и настроение его заметно улучшилось.

– Сперва должна закипеть вода, торопыга! – со смешком ответил ему тот, что подбрасывал в костер ветки, и Публий решил, что пока понаблюдает за ними со стороны.

– Нашел проблему! – не остался в долгу Квинт. – У меня воспламеняющий взор. Гляну – и вода вмиг закипает!

Легионеры рассмеялись, рассаживаясь вокруг костра. Языки пламени уже приплясывали, неуловимо быстро меняя свои нарядные цвета – белый, оранжевый, желтый. Потрескивали, словно возмущенные жучки, веточки сушняка. Картина была настолько мирной и уютной, что Публий почти ощутил тепло домашнего очага. Он плотнее запахнул плащ, вспомнив, что не знает, когда вновь увидит свой дом, а с ним и Великий Рим, и когда, наконец, покинет эти далекие и промозглые северные земли…

Тем временем у костра разгорался спор.

– Мы бы одолели этих африканских дикарей, был бы только приказ! – утверждал легионер, помешивавший деревянной ложкой парующее варево.

– А ты видел их длинные копья? И видел, как дала деру только от одного их вида наша конница?! – возразил ему тот, что принес поднос с мясом, невысокий крепыш с кривым носом.

– А вот это нам для чего? – Его оппонент кивнул в сторону сложенных у палатки щитов. – Скуту, мой друг, для того и придумали, чтоб тебя не проткнуло такое вот копье. – Он хмыкнул. – Или поменьше.

– Можете спорить, сколько хотите, хоть глотки надорвите, – вмешался в спор Квинт, – но я считаю, что претор Гай Атилий принял верное решение не покидать лагерь. Возможно, именно ему мы обязаны тем, что сидим здесь живыми и ждем, когда сварится это треклятое мясо, а не кормим ворон на том поле. – Он посмотрел в сторону ворот лагеря, в которые так и не вышли пешие колонны римлян.

– Присоединяюсь к твоим словам, дружище, – сказал воин, следивший за костром. – Трудно сказать, сколько бы полегло наших, ввяжись мы в драку. И еще неизвестно, чем бы все закончилось. Галлы вон долго еще будут зализывать свои раны, а они превосходные бойцы!

– Да, галлам досталось в той схватке, – протянул кривоносый, почесывая подбородок, и тут же оживился: – А консул наш – смельчак! Ринулся в самую гущу битвы, чтобы поддержать их!

– И чуть не погиб! – подбросив в костер очередную ветку, мрачно напомнил его товарищ.

– Он должен был сбежать вместе с нашей конницей?

– Не должен. Но подвергать опасности свою жизнь командующий армией не имеет права. Наше счастье, что Атилий дружит с разумом. А окажись на его месте кто другой?! Ринулся бы прямо волку в пасть… и все, подошвы Марса мне в зад, всем крышка!

Квинт хохотнул и хлопнул приятеля по плечу.

– Как бы то ни было, но консул Сципион жив. И спас его, как слышал я от кавалеристов той турмы, собственный сын… Младший из них, кажется.

– Я тоже слышал об этом. – Легионер, что следил за варевом, воздел к небу ложку. – Говорят, он проявил отвагу не по своим годам! Сам повел турму на помощь отцу.

– А вот это действительно поступок, достойный уважения, – сказал воин, следивший за костром.

– Скажу вам больше, парни… – Квинт подался вперед и понизил голос, – я лично знаком с этим юношей.

– С сыном Сципиона?! И когда ты успел, проныра?!

– Так и ты его знаешь! Помнишь бешеного волка накануне битвы?

– Ну, помню… – Веточка в руке легионера застыла на полпути, брови поползли вверх. – Так это тот офицер, которого мы спасли от зверя?!

– Тот самый. А я еще проводил его до палатки. Вспомнил?

– Вспомнил, вспомнил. Так это что получается?! Если бы не наши пилумы, консул бы наверняка погиб в сражении? Я имею в виду, сын бы его уже не спас, поскольку лежал бы у нашей палатки с разорванным горлом.

Квинт пожал широкими плечами, посмотрел на небо, потом изрек:

– Можно и так сказать. На все воля богов.

Публий слышал все до последнего слова. Сама мысль, что по какой-то причине он мог отсутствовать на том злополучном холме, привела его в ужас. Действительно, если бы не копья легионеров, все могло повернуться иначе: мог погибнуть командующий и могла покрыться позором вся его армия, бежавшая с поля боя. Он прогнал дурные мысли, убедив себя, что боги наблюдают за ним, всегда наблюдали, поэтому и в будущем будут его оберегать. В неожиданном порыве он вынул из-за пояса нож в дорогих, отделанных серебром ножнах, и вышел из тени. Увлеченные беседой мужчины заметили его, когда он уже вплотную подошел к костру. Первым отреагировал дежурный по котелку, вытянувшись, как положено при встрече с офицером, в струнку. За ним повернули головы остальные.

Квинт вскочил раньше других, с таким растерянным лицом, словно увидел потерянного в детстве брата, которого уже не надеялся повстречать.

– Командир! – Его рот растянулся в улыбке, обнажив ряд крепких белых зубов.

– Я, собственно, вот зачем. – Первоначальная решимость Публия отступила, он замялся, но усилием воли опять взял себя в руки и протянул легионеру нож. – Прими от меня в знак благодарности за твой удачный бросок.

– Но я ведь не убил того волка! – еще больше опешил Квинт, не отводя глаз от резной рукояти и дорогих ножен оружия.

– Так и на меня он не напал!

Меткая шутка Публия разрядила обстановку. Мужчины смеялись, как будто были знакомы сто лет. Сосед толкнул Квинта локтем в бок, и тот наконец взял нож из рук юноши.

– Еще раз спасибо, – сказал Публий.

– Всегда к твоим услугам, командир, – кивнув, ответил Квинт.

Публий возвращался к преторию в прекрасном расположении духа. Он старался напеть про себя грубую солдатскую песенку, но не мог вспомнить ее слова. Тогда он посмотрел на звезды и обнаружил, что они весело подмигивают ему. Казалось, ничто не могло омрачить его приподнятого настроения: ни поражение в первом столкновении с пунийцами, ни связанные с этим унылые настроения в лагере и даже ни ранение отца. Все стушевалось и отошло на задний план перед осознанием того, что его три раза за один день назвали «командиром», а декурион турмы и вовсе обратился к нему не по родовому имени, Корнелий, а по личному имени их семьи, как обращался бы к его отцу: «Сципион». Но больше всего, что тешило его самолюбие (не самая плохая черта у патрициев), что согревало душу, – признание, как офицерами, так и простыми легионерами, его храбрости. Он спрашивал себя, не за этим ли признанием отправился в поход вместе с отцом. И не мог ответить прямо. Однако в глубине сознания ответ был, и он ему нравился. Да, он шел на Ганнибала, чтобы обрести в глазах окружающих, и в первую очередь военных, это признание. Он шел в поход, чтоб испытать в мужском деле самого себя, узнать, на что он способен, когда придется обнажить меч. И все же, помимо всего этого, имелась еще одна веская причина, вырвавшая его из Рима, – любовь к Республике. Именно о ней он думал с особым трепетом. Разумеется, он не рассчитывал, что все планы так резко изменятся и придется столкнуться с врагом не в далекой Иберии, а на родной земле, в Северной Италии. Но был ли у него выбор, смог бы он наблюдать со стороны, как грязные подошвы пунийских сапог топчут поля его Родины?! Конечно, нет! И в этом была вся суть того, что Публий называл правдой, правдой по отношению к самому себе.

Стража у ограды претория отсалютовала ему. Он поймал себя на мысли, что принимает это как должное, хотя еще вчера был бы смущен. «Как удивительно быстро меняется мир!» – подумал Публий, входя в тамбур палатки, и с удивлением услышал надтреснутый, с придыханием, голос отца:

– Я в состоянии руководить армией! И я отдаю приказ: до рассвета покинуть лагерь, а переправу и укрепления разрушить!

– Но, Сципион, если пунийцы не пошли на штурм лагеря сразу, – пытался возражать Атилий, – вряд ли осмелятся на него в будущем.

– Только полный дурак будет бросать на стены кавалерию! – распалялся консул. – Завтра Ганнибал подтянет сюда свою пехоту и сожжет нас вместе с частоколом и палатками! Это ясно?!

– Это ясно, – подал голос Манлий. – Но разве мы не в состоянии оказать ему достойного сопротивления? Навяжем новую битву, подготовимся…

– Вас там не было! А я был! И вот что скажу вам, мои преторы: пунийская конница на порядок лучше нашей по боевым качествам и у Ганнибала ее больше. Ко всему этому, мы понесли в кавалерии значительные потери, а восполнить их, сидя в лагере, не представляется возможным. И что это значит?

Публий переглянулся с Элием. Телохранитель отца, похоже, и не покидал палатки; стоял у полога, закрывавшего вход в ее гостиную часть, и молчал. Однако в ясных голубых глазах его Публий разглядел мрачные тени, словно лигуриец уже предвидел будущие вихри непредсказуемой бури.

– Это значит, – начал отвечать на собственный вопрос консул, – что на открытой местности нам Ганнибала не победить. Его превосходство в кавалерии очевидно. Единственный разумный выход в нашем положении – отступить под защиту укреплений Плацентии. Что я и собираюсь сделать!

– Пожалуй, я соглашусь с тобой, – произнес наконец Атилий.

– Да, в этом есть здравый смысл. И не забывайте, что консул Семпроний уже покинул Сицилию и со свежими легионами идет к нам на помощь, – не преминул напомнить Манлий. – Объединив наши армии, мы, несомненно, разобьем этого Пунийца.

– Вот змей этот претор! – прошептал Публий. – Не упустил случай уколоть отца, даже раненого. Знает же о конкуренции между консулами, и не смолчал.

Элий двинул бровями, устремляя взор к потолку палатки.

– Боги все видят. Они награждают, они же и карают…

Еще до рассвета разрушив мост и башни укреплений, армия отходила на юг. Подойдя к Паду, римляне переправились по наведенному ранее мосту на правый берег реки и, не задерживаясь, выступили к Плацентии. Используя любую возможность задержать Ганнибала, консул приказал разрушить и этот мост. Он не сомневался, что Карфагенянин, обнаружив опустевший лагерь, не станет медлить и пустится в погоню.

На марше Сципиону стало хуже. Тряска на лошади не шла на пользу его ране, он побелел лицом и заметно ослаб. Любое предложение о кратком отдыхе, на котором настаивали войсковой хирург и офицеры его окружения, консул категорически отвергал. Он опять спешил, но теперь уже не на встречу с врагом, а от него, под надежную защиту римской твердыни.

Лишь увидев стены Плацентии, Сципион как будто ожил (поражение у Тицина подействовало на него удручающе, и за все время марша он едва ли обмолвился с сыном парой слов). Казалось, что даже ранение перестало его донимать. Он приказал разбить в виду города лагерь и укрепить его так, «чтоб у пунийцев дрогнули сердца».

Легкая кавалерия Ганнибала появилась под стенами Плацентии спустя три дня, покружила у частокола римских укреплений и умчалась, оставив за собой грязные клубы пыли.

– Они не решатся атаковать лагерь, он им не по зубам, – заверял Элия Публий, но, скорее, успокаивал подобным образом сам себя.

А еще через три дня к Плацентии подошла основная часть пунийской армии.

На какое-то время равнину перед городом заволокло плотными облаками пыли. Гул от тысяч копыт, ног и колес повозок стоял такой, что птицы уносились прочь, а мелкое зверье бежало в поля, не разбирая пути. Когда же эти облака рассеялись, покрыв голую землю серым ковром, глазам пораженных римлян предстало войско, выстроившееся в боевые порядки.

– Он вызывает меня на битву! – мрачно произнес консул, всматриваясь во вражескую армию, занявшую половину долины.

– Вне всяких сомнений! – утвердительно заявил Атилий. – Наглец! Надеется выманить нас за пределы укрепленной позиции.

Они наблюдали за карфагенянами из-за частокола, и Публий даже не сомневался, что напыщенная бравада претора – не больше чем показная игра, идущая от пожирающего его изнутри страха. Манлий в сложившейся ситуации казался умнее, потому что молчал. Самого же Публия больше всего заинтересовали огромные животные, стоявшие на флангах пунийской армии перед тяжелой конницей. «Слоны!» – изумился он размеру животных и тому снаряжению, что было на них. На спинах гигантов располагались башенки, за зубьями которых поблескивали на солнце шлемы воинов. Еще один человек, по всей видимости погонщик, сидел на шее слона, сжимая в руке нечто похожее на длинный металлический крюк. «Разве есть сила, способная остановить этих чудовищ?» – спросил себя Публий и услышал совет Элия, который словно прочитал его мысли:

– Я бы бросал им под ноги доски с гвоздями, а застрельщикам приказал сбивать погонщиков.

Публий обернулся, уставившись на раба в недоумении. Элий был старше его на шесть лет, а казалось, что на все двадцать. Крепкого сложения, с жестким лицом воина, какие обычно притягивают особую породу женщин, в нем, тем не менее, присутствовала почти неуловимая, дикая красота, доставшаяся ему, вероятно, от матери-лигурийки. По ходившим в их доме слухам, она была довольно миловидна, но умерла совсем еще юной, подарив жизнь Элию.

– Ты это сам придумал или кто подсказал? – спросил Публий.

– Еще в детстве слышал рассказы о походе в Италию эпирского царя Пирра, – ответил лигуриец. – У него в войске тоже были слоны.

– Точно! Я совсем выбросил из головы те давние битвы!

– Сражения не будет! – услышал Публий не терпящий возражений голос отца. – На равнине он растопчет наши пехотные когорты своей конницей и слонами. Именно этого он и добивается – что мы примем его вызов.

– Играет на нашей гордыне! – вставил свое слово Манлий, и Публий едва не рассмеялся, наблюдая, с какой важностью претор вскинул подбородок и сжал полные губы.

– Ты, безусловно, прав, – кивнул ему Сципион. – Но мы будем умнее, чем думает о нас Ганнибал, и не поддадимся на его провокацию.

– А что же наша собственная кавалерия? – без особой уверенности напомнил Атилий.

Консул тяжело вздохнул:

– Не сегодня. Время еще не пришло…

Публий возвращался к преторию с немногочисленной свитой отца. Держась позади военачальников, он всматривался в лица легионеров, провожавших их с той настороженностью, какая бывает у загнанного в угол человека, и настроение его мрачнело на глазах. Во-первых, он обнаружил, что в их армии очень много молодых рекрутов. И удивился, почему раньше не обращал на это обстоятельство внимания! Не имеющий боевого опыта солдат – слабая опора в битве, вряд ли на него можно делать большую ставку. Во-вторых, на лицах более зрелых, а значит, и более опытных воинов он не увидел и намека на воодушевление, какое должно бы присутствовать перед лицом ненавистного врага. Никто не горел желанием поквитаться за «позор» у Тицина, никто не рвался в бой. «Неужели все без исключения пали духом?» – спрашивал себя Публий и мрачнел еще больше.

Но по-настоящему испугал его угрюмый вид галлов, которые показали себя в первой битве с самой лучшей стороны. Возможно, и римских легионеров, и союзников испугали пунийские слоны? (Публий насчитал около трех десятков этих грозных на вид зверей.) Он задался двумя вопросами: «Много ли нужно таких животных, чтобы обратить в бегство целую армию? И как поступит Ганнибал, не вынудив своего противника выйти из лагеря, чтобы сразиться с ним?»

Ближе к вечеру Сципиону доложили, что карфагеняне разбивают палатки в миле от них. Ганнибал не изменил своего решения навязать римлянам бой…

В эту ночь заснуть быстро Публию не удавалось. Из головы не выходили слова Элия о досках с гвоздями и погонщиках слонов, без которых животные, скорее всего, станут неуправляемыми. Пришедший в конце концов сон не принес облегчения. Его носило над полем сражения, по которому метались потерявшие своих седоков кони; утопая в реках крови, изнемогая от усталости, сцепились в смертельной схватке воины, злые, испачканные в грязи, но жаждущие убивать. А потом по всему этому многоголосому, многоголовому рою прокатилась лавина из слонов. Она сметала на своем пути всех – и своих и чужих. Под тяжелой поступью гигантов вздрагивала земля, кричали раздавленные ими люди, дико ржали уносившиеся прочь лошади. Слоны подошли к реке, чтобы, преодолев ее, произвести опустошение и разгром в римском лагере. Публий стоял на противоположном берегу, не чувствуя ног, и смотрел в глаза вожаку – огромному самцу с налитыми кровью зрачками. Слон воздел к небу хобот, собираясь протрубить, и выдал такой протяжный и неимоверно громкий звук, что юноша вскочил с кровати…

В лагере происходило что-то недоброе. Слышались лязг металла, крики, топот многих ног и копыт. Публий, накинув плащ, выбежал из палатки. Со стороны главных ворот раздался сигнал тревоги, но он захлебнулся в новом реве голосов, вознесшемся к начинающему сереть небу.

«Меч! – вспомнил Публий и метнулся обратно в палатку. Под слабо мерцавшим светильником, на столбе подпорки, висел его гладий. Он сорвал перевязь с крючка, вырвал из ножен меч и уже твердой походкой вышел наружу. – Неужели пунийцы пошли на штурм лагеря?!»

В воздухе все еще витали отголоски криков и непонятной возни, которые не спешили стихать. Публий направился к палатке отца, находившейся рядом, в десяти шагах. Консул стоял у входа, выслушивая доклад стражника претория. Отпустив легионера, он повернул к нему встревоженное, но в большей степени измученное лицо (причиняемые раной боли вытягивали из Сципиона все жизненные силы).

– Лагерь покинули галлы, – объяснил он Публию причину суматохи.

– Как много? – осведомился Атилий. Он явился в полном боевом облачении и выглядел довольно воинственно.

– Мне доложили, что порядка двух тысяч пеших и до двух тысяч конников.

– Они вот так просто взяли и ушли?! – изумился Манлий, возникший из предутреннего сумрака, точно призрак ночи, в наброшенном на плечи белом плаще… или простыне.

– Они перебили стражу у центральных ворот, что выходят к неприятелю, – сообщил Сципион, не скрывая нарастающего в нем гнева, – и ушли, по всей видимости, к своим сородичам, что служат Ганнибалу.

– Предатели! – только и мог вымолвить претор, пораженный случившимся не меньше остальных.

Лишь Элий, не отходивший от консула больше чем на два шага, хранил на лице печать полного равнодушия. Во всяком случае, так Публию показалось.

– Меня тревожит не столько измена галлов внутри армии, – меж тем продолжал говорить консул, – сколько очевидная угроза выступления против нас других местных племен. Если все эти орды варваров присоединятся к Ганнибалу, наше положение станет куда опаснее того, в котором мы находимся сейчас.

– Что ты предлагаешь, Корнелий? – живо поинтересовался Гай Атилий.

– Сегодня, соблюдая осторожность, готовиться к смене позиции. А завтра, перед рассветом, покинуть лагерь.

– Опять бежать?!

– Сменить позицию! – едва не сорвался на крик консул, но пронзившая рану резкая боль заставила его схватиться за бок. – Мы отойдем на более благоприятные позиции, где кавалерия пунийцев будет лишена того превосходства, какое у нее есть здесь, на равнине, – продолжил он, с трудом выговаривая слова. – Атилий, Манлий, займитесь подготовкой к отходу, но скрытно. А мне нужно отдохнуть.

Преторы почтительно кивнули и удалились. А Публий помог Элию увести отца в палатку. Помощник лекаря подал ему болеутоляющий отвар, который Сципион регулярно употреблял последние дни, и он почти сразу уснул…

В четвертую стражу следующей ночи, без сигналов, римляне снялись с лагеря и выступили в направлении Требии. Эта река являлась правым притоком Пада, беря свое начало южнее и западнее Плацентии. Местность в ее долине изобиловала холмами и возвышенностями, затруднявшими передвижения конницы, а именно на такой ландшафт и делал ставку Сципион.

Ганнибал, обнаружив отход противника, выслал в погоню легкую кавалерию. Однако нумидийцы задержались в опустевшем лагере и, лишь насытив свою алчность, продолжили преследование. Добравшись до переправы, дикие сыновья Ливии обнаружили, что римляне уже на противоположной стороне реки и заняты обустройством нового лагеря.

– Опоздали вы, дети пустынь! – с усмешкой произнес Публий, наблюдая, как с руганью разъезжают по берегу Требии конники Ганнибала.

Вскоре они умчались, но он не сомневался, что в ближайшее время сюда явится со всем своим войском их командир, их бог.