Метеостанция любви

Пролог

– Всё, Петрович, пора мне…

Серёжка подтянул лямки рюкзака, примерился, вновь подтянул. Оглянулся на Петровича. Тот сидел за столом и продолжал подписывать конверты.

– Петрович, опоздаю!

– Не опоздаешь. – Тот, покончив с писаниной, запечатывал конверты. – Пять часов ещё до поезда. А тебе топать – от силы часа два-три… Сиди. Чай ещё попьём…

– Да некогда мне с тобой чаи распивать! – в сердцах отозвался Сергей, но рюкзак сбросил. – Меня море ждёт, а ты здесь… С письмами со своими… Раньше, что ли, написать не мог? – Серёжка недовольно бурчал, а сам и чайник на плиту поставил, и сухари из стола достал, и сигарету закурил. – Столько времени впереди было – нет! В последний момент всё!..

– Мне одну ложку сахара, – не оборачиваясь, подал голос Петрович.

– Да знаю я, знаю…

Сергею не сиделось. Отпуск, первый в жизни, уже десять часов как наступил, а он всё ещё здесь, на метеостанции! С этим старым ворчуном… И ведь понятно же: так же сидел бы сейчас на вокзале в ожидании поезда, пялился бы в замызганный пол да выходил каждые пять минут курить… Нет! Не терпелось! Пусть – пол, пусть – курево до тошноты!.. Но не здесь, не на метеостанции уже душа, а на югах, в песочке греется.

– Я – всё!.. – Петрович тяжело повернулся вместе с табуретом. – На, держи! – протянул перетянутую резинкой стопку писем. – Серёж, только я тебя опять прошу: отправь из Анапы, не забудь.

– Ну сколько повторять можно?! Сделаю, обещал же… На чай, – протянул он кружку.

Петрович принял её в ладони, погрел пальцы.

– Обещать-то обещал, а там винишка примешь, да девочки в юбчонках… Забудешь обо всём.

Серёжка не ответил. Смолил сердито в сторону.

Скрипнула дверь, и в неё втиснулся станционный пёс Дружок. Уселся рядом с Сергеем, отвернулся безразлично к окну.

– И, Серёж, не забудь про Беляева. Зайди. Вот, я тебе здесь всё записал: адрес, как звать, телефон. Но это уже ближе к отъезду. Познакомишься заодно. Он долго со мной работал, лет пять. Правильный мужик.

Сергей и письма, и записку положил под рюкзачный клапан и опять – молча и сердито – уставился в угол.

Петрович тяжело вздохнул.

– Ладно. Вижу – не терпится… Иди, Серёж… С Богом. Счастливо тебе.

Обнялись, пожали руки.

– Бывай, Петрович, не грусти. Через месяц вино пробовать будем, а не «казёнку» твою. Бывай.

Сергей, двадцатитрёхлетний метеоролог, слегка сгорбившись под тяжестью рюкзака, зашагал по тропинке. Рядом, провожая его, семенил Дружок.

Скрылись в ущелье.

Петрович перекрестил напарника вслед и вернулся в избушку. Чай в кружке до сих пор парил. Отхлебнул, ещё разок. Закурил.

Месяц… Взглянул на пыльный, с паутиной по левому краю календарь. Долго как ждать-то… А, может, и оказия какая-нибудь случится, раньше весточка придёт… Ладно, чего гадать… Давай, дизелёк смотри. Со вчерашнего уже барахлит.

Залпом допил чай и вышел наружу. Дружок уже вернулся. Сидел у порога и что-то яростно вычёсывал лапой из шерсти.

Глава 1

– Ну, и как тебе у нас? Понравилось? – Беляев, высоченный дородный бородач лет тридцати пяти, подлил в рюмки, придвинул Сергею блюдо с шашлыками. – Ты ешь, ешь! А может, тебе винишко под мясо, а? Я-то больше водочку уважаю, но – кому как… Винца?

Сергей отрицательно замотал головой. Говорить не мог: рот был полон сочного ароматного мяса. Не то что ответить – прожеваться не мог. С трудом проглотил вкуснятину, поднял рюмку.

– Давай! Будем! За Алексея Петровича давай! Они выпили, потянулись к зелени.

– Как он там? Жив-здоров?

– Да ну его! – отмахнулся Сергей. – Как нянька, честное слово! Опекает, опекает, как наседка. А так-то – здоров! Закалённый мужик.

– Чего, до сих пор у родника купается?

– А то! – Серёжка снова впился зубами в мясо. – Комиссия по осени приезжала. Лужи замёрзли, а он их в шортиках встречает, представляешь?! Во! А ты говоришь…

– Ну, давай ещё по одной…

Хорошо сиделось им на веранде. Неестественно чёрное небо с мерцающими звёздами. Жёлтый абажур над головой. Тёплый, будто осязаемый воздух, наполненный дурманом чего-то цветущего, незнакомого. Горячий шашлык. Холодная водка. И, главное – разговор о родном и знакомом им обоим. Только одного из них это «родное и знакомое» ожидало через несколько дней. А другого, скорее всего, уже не ожидало. И это вот – невозможность повторить или вернуться в любимое прошлое – это накладывало какую-то грусть и тоску в слова бородача.

– Эх, напрасно ты, Серёга, сразу мне не позвонил! – с сожалением и даже, кажется, лёгкой обидой проговорил Беляев. – Чего жильё снимать? Жил бы да жил у меня. И море рядом… Порассказывал бы, как вы там… Снится часто… Хорошие времена были…

Он вздохнул.

– А вы… а ты чего уехал?

– Да-а… Влюбился… Потом женился… Детишки, тоси-боси…

– Скучно, наверное, было?

– Это человек бывает скучный. А работа скучной не бывает. Где бы ни жил.

Сергей улыбнулся:

– Это я уже слышал. От Петровича. Беляев тоже улыбнулся.

– А чего ты хочешь?! Через одну бурсу прошли!

– Эт точно! Учитель только у нас, кажись, не много не в себе: бурчит и бурчит. Всё не по нему. И, ведь, хитрован, не напрямую, а как-то так подойдёт… Как оплёванный стоишь, как дурак. И чего, думаешь, прямо не скажет?! Нет, намёками надо…

– Дурак ты, Серега, – устало сказал Александр. Сергей недоумённо уставился на него пьяненькими глазами.

– Чего ты?.. Это почему я дурак?

Беляев покрутил головой, будто давил воротник рубашки, пододвинул тому пепельницу.

– У тебя сейчас пепел упадёт.

Сергей перевёл взгляд на свою руку с сигаретой, стряхнул пепел.

– Чего это я дурак? Объясни! – И он со стулом придвинулся к Беляеву. – Меня дураком ещё ни кто не называл! – В голосе его проявилась обида и вызов.

Александр невесело усмехнулся.

– Брось. Не заморачивайся. Давай выпьем лучше…

– Нет! Ты сначала мне объясни: на хрена ты меня обозвал? – Сергей всё-таки поднял рюмку и выпил. Скривился, потянулся за зеленью. – Я тебя что, обидел, что ли? А ты – сразу «дурак»! Объясни!

Беляев тяжело вздохнул.

– Серёжа, как тебе мои хоромы?

– Да подожди ты, Саш! Не увиливай! «Хоромы»… Нормальные у тебя хоромы! Шикарные! Ты мне про «дурака» ответь!

– Так это не мои хоромы. Это Петровича дом. – И Саша выпил свою рюмку.

– О, как… – только и произнёс Сергей, откинувшись в изумлении на спинку стула. – О, как… – И уже внимательно огляделся вокруг. И снова сказал: – О, как…

– Чего заокал? – усмехнулся Саня. – Моё это сейчас, моё. Махнулись с Петровичем жильём. Не глядя.

– Да ты что?! А у тебя что, тоже дом был?

– Ага. Пятиэтажный. А на втором этаже – моя клетуха. Двенадцать метров плюс кухня. И все удобства совмещённые. На 58-й параллели.

На веранду выглянула Светлана, жена Беляева.

– Ребята, вам где постелить? На веранде, может?..

– Свет, да я сам постелю. Брось, вон, бельё… Сами постелим.

– Ладно, сейчас…

– Он бы и от моей квартиры отказался, – продолжил Сашка. – Но вдруг, говорит, друзья приедут? Или самому перекантоваться надо будет?.. Человеку без угла нельзя! Даже если его туда не манит.

– Так это он… домище этот – на однокомнатную?.. На твою поменял?.. А зачем? – Сергей ничего не мог понять. Да ещё хмель этот в голове… Во! Закусить надо! Мясом! Как его Саня замечательно приготовил!

Беляев пожал плечами.

– Не знаю. Может, пожалел меня. У меня уже двое ребятишек было…

– Ни хрена себе жалость! Он что, на всю голову больной?! Полжизни безбедно жить можно!

– Да, – согласился Сашка. Встал, начал стелить постели.

– Сань, а у него у самого-то семья была? А то странно: не старый мужик ещё, а какой год бобылём на станции отирается. И даже в отпуск никуда не ездит! – Серёжка с удовольствием наполнил стаканы. – Эх, хорошее винишко у тебя! У нас в магазинах бодяга какая-то, а не вино… Я ему говорю: «Чего сиднем сидишь? Съезди куда-нибудь, развейся…» Он же даже в город не спускается! Если что-то надо – или я приношу, или друзья забрасывают. А у него, гляди-ка – домище на море был! Чудеса!

– Серёж, а что, бывает кто у вас? – Александр натянул наволочки на подушки, взбил их, бросил на диван. Огляделся. Увидел полную окурков пепельницу, вытряхнул в ведро и вновь уселся за стол.

– Славка приходит. Ребятишек из класса через перевал в каникулы таскает. Ну, попутно и к нам… Раза два в год друзья Петровича прикатывают. Порыбачить, по горам полазить. Саш, а мы же баню закончили! – оживился, вспомнив, Сергей. – Раздевалку вагонкой обшили! И ступени к самой запруде выложили!

– Да ты что! – равнодушно изумился Беляев. – Красота. Сам-то паришься?

– Научился! Никогда баню не любил, а здесь за уши не вытащишь!

– Обустраиваетесь, значит… – Александр бездумно катал по тарелке огурец, но смотрел куда-то в сторону, в окно со звёздной темнотой. – А Петровичу пишет кто-нибудь?

– Не-а, – удручённо протянул Сергей, будто не писали именно ему. – Я, когда в прошлом году устроился на станцию, один лишь раз видел, что ему почта пришла. То-олстая такая пачка! – показал он пальцами. – На год читать хватит! – хихикнул он некстати.

Хозяин мельком взглянул на него и вновь уставился в окно.

– А тебя он просил письма отправить? – спросил он глухо. – Отсюда, из этого города?..

Сергей перестал жеваться, уставился на Сашку.

– А ты откуда знаешь? Я, как только сюда прикатил, сразу сбросил… А то, думаю, забуду потом. Ты-то откуда знаешь, Саш?

– Ты адреса смотрел на конвертах?

– А как же! – Он смутился. – А что, нельзя было?

– И что, не удивился?

– Как не удивился?! Это ж наш, станционный адрес! А отправления адрес – твой, оказывается! Я ещё подумал: чудит старый! Сам себе пишет! Иль конверты, что ли, со штемпелями коллекционирует? Коллекционирует, да?.. – с какой-то надеждой сунулся он к Александру.

– Коллекционирует… Ты ешь давай, а то запьянеешь раньше времени.

– Да я ем… – отмахнулся тот. Любопытство распирало его. – А зачем, Саш? Я понимаю: марки… А конверты?.. Я тебя ещё, кстати, спросить хотел: ты за домик-то много доплачивал? Не-е, если не хочешь – не говори, – выставил он ладошки перед грудью. – Интересно просто…

– Много, – ответил Александр. – «Ничего» называется. До сих пор расплачиваюсь. Бери стакан.

Глава 2

Метеостанцию установили ещё в далёком семидесятом году, поздней весной.

Бревенчатая избушка для персонала на три комнатушки: общая, радиорубка, спальня; дизель-генератор, дощатый склад. Чуть повыше, на небольшом плато – аппаратура и оборудование.

Забрасывали всё – и лесоматериалы, и цемент с песком, и бочки с соляркой, и оборудование – всё-всё-всё – вертолётами, благо, военные не скупились на технику: район входил в сферу их внимания.

Через неделю станция выдала первые результаты.

Территория вокруг ещё долго напоминала захламленную стройплощадку. Но проклюнулась трава, деревья покрылись листвой, сошёл снег – и запахло обустроенным жильём.

Разные времена видала станция на своём веку. Процветала, когда это требовалось воякам, беременела различной диковинной аппаратурой, раздувала штат, отстраивалась, становилась полигонной площадкой для стажёров.

Хирела в тяжкие девяностые, когда свернулся военно-промышленный комплекс, а бюджетный Госметеостат в одиночку финансировать станцию не мог.

Тогда-то на ней и появился Алексей Петрович Котов. Его приняли с распростёртыми объятиями. Дураков-специалистов испокон веков любили на Руси: два высших образования, девять лет работы на самом «Академике Келдыше», мизерная зарплата с задержкой, таёжное заключение у чёрта на куличках – и никаких перспектив! Ни в карьере, ни в деньгах! Кто ж, кроме блаженного, на это прельстится?! Пьянчуга какой-нибудь… Иль сектант…

Но Петрович не был ни пьянчугой, ни сектантом…

Дрова, наконец, разгорелись. В печке монотонно и протяжно загудело. И сразу показалось, что потеплело, хотя он знал: иллюзия это.

Сел на порожек бани. Потёр о колени испачканные сажей ладони, вытащил губами сигарету из пачки и закурил.

Ленивой походкой подошёл Дружок, улёгся у ног. Петрович машинально погладил его.

– Ничего, милый… Потерпи. Весна скоро. По теплеет. И письма придут. И Серёжка придёт. Ни чего…

Солнце спряталось в серой туче.

…А весна всё никак не могла разродиться теплом. Уже и трава кое-где появилась, и берёзы набухли соком, и солнце вовсю грело, а температура днём так и не поднималась выше плюс трёх-пяти градусов. И постоянно с перевала дул холодный влажный ветер, неся с собой снежную крупу. Южный берег ручья ощетинился грязно-синими застругами, под которыми мчались чёрные потоки воды.

– Ничего, ничего, – продолжал утешать себя Петрович, устало шагая на поляну с аппарату рой. – Рассопливится ещё всё, потеплеет…

Ноги в резиновых сапогах скользили на валунах, покрытых утренним инеем. Звякали инструменты в сумке. Шумел голый ивняк. Дятел вдали долбил что-то сухое.

– Потеплеет. Непременно…

Замочек на будке обледенел. Петрович постучал по нему молотком, открыл будку и, достав отвёртку, принялся откручивать кожух прибора: глючил он уже с неделю, пора «лечить». А ещё лучше – поменять, сроки поверки ещё два года назад кончились.

Отвёртка соскользнула и оцарапала палец до крови. Петрович чертыхнулся, полизал костяшку, затем сунул ладошку в снег.

– Вот, лихоманка!.. Заржавело-то как, не открутить…

Посмотрел на палец, полизал. Сочится. Хорошо, видимо, содрал.

Достал сигарету, прикурил. Затем осторожно стряхнул горячий столбик пепла на ранку и растёр. Подождал. Кровь остановилась. Докончил возню с прибором и тронулся назад. Слава Богу, всё рядом. Сто пятьдесят шагов вверх, сто пятьдесят шагов вниз…

Вдруг почудилось: дымком потянуло. Иль почудилось? Он остановился.

Нет, точно: костерком пахнет! Странно. Никого не жду. Туристы, что ли? Дружок бы лаял… Кто-то из своих?!

Он поспешил вниз.

– Ну, наконец-то! – Славка поднялся с пенька и, раскинув руки, двинулся ему навстречу. – Жду его, жду… Хорошо хоть Дружок встретил, накормил-напоил…

Они обнялись.

– А ты чего нежданно так? Учёба же ещё идет. Или уволился?

Тот махнул рукой, вновь уселся на пенёк у костра.

– Карантин. Гриппуют все. На неделю школы закрыли. Чего, думаю, дома штаны протирать? Махну к этому бирюку, не прогонит, поди… Иль прогонишь?

Петрович подкатил к костру ещё один пенёк, сел рядом с другом, закурил.

– Вовремя ты. С дизельком поможешь, что-то барахлить начал. Да и приборы заодно посмотришь…

– Обязательно посмотрим! – Святослав подтянул к себе рюкзак, пошарил внутри рукой, достал фляжку. – Серёга где? Третьего не хватает…

– В отпуске Серый, – Петрович уже семенил к домику. – Через три дня приедет. Подожди, сейчас я…

Дружок, лежа на просохшем пригорке, мельком посмотрел ему вслед и продолжил тщательно сгрызать мясо с принесённого гостем мосла. И никакого внимания на друзей старался не обращать: пусть болтают. Лишь бы кость не отобрали.

Из дома Петрович вышел с кружками, вяленой щукой, хлебом и ссохшейся проросшей луковицей.

Чокнулись, выпили.

– Ух! – изумлённо выдохнул Петрович. – Давно я «казёнку» не потреблял!

– Брагу, небось, ставишь?.. – Славка чистил луковицу и щурился на солнце. На лице застыла улыбка блаженного.

– Подь ты!.. Из чего гнать-то? Ягоды не собираем. Да и ваших запасов, что по осени принесли, пока хватает. Редко пьём… Да и некогда. Без питья забот хватает.

– Эх, Лёшка, – вздохнул Святослав, порезал луковицу, вновь разлил по кружкам. – В город тебе перебираться надо. Чего здесь отшельником отираться?.. Совсем скоро забомжуешь… Я смотрю: бриться даже перестал. Для молодых эта работа, Лёха, а не для нас. В город тебе надо, Лёха, в город, к людям… Дела найдутся. А здесь пусть молодежь бичует…

– Угу, – буркнул тот в ответ. Обнял ладонями кружку и, сгорбившись на пеньке, смотрел куда-то в сторону, на перевал.

– Чего «угу»? – психанул вдруг Славка. – Я тебе дело говорю! Уходит жизнь, уходит! Не будет другой! Эту надо менять! Ты хоть иногда вспоминай о годочках, лапоть!

Дружок лениво поднялся, отряхнулся и потащил обглоданную до блеска кость к дровням: закапывать на будущее.

Мужики молчаливо проводили его взглядом. Потом посмотрели друг на друга.

– Вспоминаю я, Славка, вспоминаю… Бог даст – долго ещё поживём.

Алексей припал к кружке. Святослав видел, как дёрнулся у того при глотке кадык на небритой шее, как скривилось от крепкого напитка иссушенное ветром и солнцем лицо.

– На, запей, – протянул он другу бутылку с минералкой. – Приобщись к цивилизации.

– Мерси. – Петрович отхлебнул из горлышка. – А ты чего нервный такой? Ноги стёр?

– «Чего»… Живёшь здесь в одиночку. А если снова инфаркт? «Сотовый» не берёт, спутниковый тебе не дают – дорого… Дружок спасать будет?

– Чего ты о самом плохом… Нормально я себя чувствую! И таблетки на всякий случай есть. Да и некогда мне болеть!

– А напарника отпустил…

– Да у парня первый отпуск в жизни! Пусть по-человечески отдохнёт! А ты чего, правда, ругаться припёрся? Или случилось что?

– Да отдохнуть, отдохнуть я пришёл. А рожу твою увидел – какой, к чёрту, отдых?! Напиться хочется, а не отдыхать.

– Ну дак пей. Не хватит – я тебе ещё дам, – равнодушно отозвался Петрович. Пошурудил веткой в костре, подбросил полено.

– Ладно. – Славка снова закурил. – Давай ещё по одной – и пойдём твой дизелёк смотреть.

– А пожрать?

– Потом, Лёш, потом. Поднимай!

– Поднимаю. Только мне ещё «отстучаться» в город надо. Связь через 15 минут. Всему своё время.

– Отстучишься. – Святослав сначала с наслаждением вдохнул запах от копчёной щуки, затем впился в неё зубами. – Тоже мне… философ… – пробурчал он с набитым ртом. – Псих-одиночка. Свихнёшься ты здесь.

– Ты жуй, жуй быстрее, не трави душу Дружку.

А тот и вправду сидел напротив Славки и тревожно глядел, как тот поглощает рыбу. И с брылей тонкими струйками стекала слюна.

– На, оглоед, лопай! – Славка отломил треть рыбы и на ладони поднёс собаке. – Ох, и семейка у вас! Один нервы треплет, другой пожрать не даёт, изо рта вытаскивает…

Петрович курил рядом и улыбался: на душе было хорошо-хорошо! До слёз!

Глава 3

Он недолго прощался с домом. Лишь в кабинете постоял несколько минут, покурил. Когда-то это была его мечта – кабинет, отдельная комната для себя. Где можно всё-всё сделать по душе и как хочется. Жаль, что это случилось, когда ему уже было под сорок. И не поздно, кажется, а вот что-то, видимо, перегорело внутри за годы мечтаний. Может, сам другим стал. Не понять.

Не радовал его кабинет, не тянул к себе. Хотя там было всё, что он любил: книги, мебель, пластинки, компьютер, старый проигрыватель, безделушки, привезённые ему в подарок друзьями со всех концов света. Удобное кресло, диван, фортепьяно из детства, гитара, курительная трубка…

Он заходил в кабинет, поливал цветы или брал что-нибудь, проводил бездумно пальцем по гитарным струнам, протирал пол, подоконник, полки – и уходил. Единственное, что удерживало его здесь – это фотографии на стенах. Фотографий было очень много, и они все были памятными и любимыми. Хотя… Вещи-то тоже были любимыми… Но фотографии!.. Перед ними он мог стоять часами. Это была его жизнь. Прошедшая, но его. А вещи… Они его не останавливали. И в сердце ничего не шевелилось. Не кололо.

А фотографии тормозили, как знак «СТОП» на дороге.

Он вышел на веранду, где неприкаянно мотался Сашка. Светка же, наоборот – порхала, накрывая на стол, и говорила, говорила что-то, захлебываясь радостью.

– Алексей Петрович! За стол, за стол! Всё готово! Перед отъездом!.. – подскочила она к Петровичу. Прядка волос прилипла к вспотевшему лбу, и Светлана безуспешно пыталась забросить её за ушко. – Сашка, тормози! Садись!

Александр перестал топтаться, посмотрел растерянно на бывшего начальника.

А Петрович, угрюмый и сосредоточенный, смотрел на Светлану, на её покрасневшее, распаренное от суеты лицо, на её глаза, сверкающие безмерным счастьем и любовью ко всем, кажется, и ко всему – и тоже заулыбался.

– Давай, Свет, посидим, посидим немного. Час ещё до поезда…

И Сашка глубоко и неслышно вдохнул и выдохнул из себя. И вместе со вздохом ушла тревога из сердца.

– Лёха! – радостно проорал Славка, закрывая дверцу плювиографа. – А я тебе ещё одно сверло сломал! Слышишь?

– Ну и дурак, – буркнул в ответ себе под нос Петрович. Он уже до изжоги замучился возиться с ледоскопом. Тот нагло врал вторую неделю подряд. Алексей даже данные с него не посылал на «большую землю». А здесь этот ещё… со свёрлами своими… И так каждое на вес золота… На хрена, спрашивается, высшее образование получал? Свёрла курочить? Ещё и детей учить доверяют. Ему бы только «глобус пропивать»…

Славка уже подходил, возбуждённый, радостный от хорошо сделанной работы. Плюхнулся задницей на пригорок, продолжил:

– Да ты не печалься! Я тебе там, в сумку рулетку новую взамен положил.

– Если б я тебя не знал – ей-богу, обиделся бы! – Петрович с кряхтением спустился по лесенке на землю. – Честное слово!

– Да брось ты! Нашёл из-за чего обижаться!.. Дешёвка! Китайская, трёхметровая… Мне ни к чему… У меня таких куча дома! Дерьмо.

Петрович усмехнулся в неопрятную бородку, покачал головой.

– А сейчас мне вот в два раза обиднее стало!

– Пойдём тогда вниз. Обиду твою заливать.

– Во-во! С тобой сопьёшься! Нет, чтобы на рыбалку напроситься!.. Иль камешки поискать!.. Иль золотишко…

– Пыль-то твою? Руки студить? Ребятишки ещё летом для образцов намыли, хватит. И камешки для экспозиций набрали. Идём, идём вниз. Да побыстрее!

– Что за спешка? – ворчал за спиной Петрович. – Торопимся, торопимся, будто жены придут, выпить не успеем. Оглашенный…

Но Святослав его уже не слышал. Он чуть ли не бегом спустился в лагерь, бросил инструменты на крыльцо и скрылся в избушке.

Алексей, взмокший от спуска, утёр лоб, огляделся. Стол накрыт. Хотя и заметно было: птички немного похозяйничали. Или бурундучок. Жил у него здесь один, за дизельком, Гришей звали. Дружок относился к нему лояльно, а уж про людей и говорить нечего.

Появился Славка и молча заспешил мимо.

– Куда ты?

– Это, видимо, рыбка твоя сказалась, – ответил, не останавливаясь тот. – Не привык я к деликатесам.

– Бумагу взял? Славка притормозил.

– Ты чего, тоже хочешь? Я только на одно лицо взял.

– Не-е, – хихикнул Петрович, уселся прочно за стол. – Мне на лицо не надо. Да и тебе-то зачем? Там другое место страдает. Маргинальная ты личность…

Но Славка уже махнул рукой на дурака и спешил дальше, к неказистому домику на отшибе с белыми аршинными буквами «М+Ж».

Алексей достал из-под самодельного стола фляжку, плеснул в кружки. Поднял свою, долго крутил меж ладонями. Глаза бездумно смотрели куда-то поверх костра. В себя смотрели. На сердце, полное счастья.

Он поднял кружку и выпил, не дожидаясь друга. Даже с ним ему не хотелось делиться этим счастьем.

А тот появился лишь минут через десять. Уселся, возбуждённый, рядом.

– Фу-у! Эк меня проняло! Думал: кончусь, как Тихо Браге.

– О, как ты о себе!.. На, дезинфицируйся, зас… нец. Не дам я тебе умереть великим, не надейся. Ты у меня ещё дровишек для бани наготовишь.

– Это я смогу. Я сейчас всё смогу! Посмотрел я там у тебя, в домике: на полгода бумаги хватит. Я сейчас всё смогу, – повторил он, снова принимаясь после чарки за копчёную рыбу.

Поначалу в купе их было четверо: Серёжка, тридцатипятилетний буровик Николай, Софья Андреевна, старушенция лет под пятьдесят, и Гришка, дембель-ракетчик.

Ночью, когда садились в поезд, как-то все быстро перездоровались в темноте, разлеглись по полкам да заснули. А вот на следующий день, к обеду, в купе стало оживлённо, шумно и суетно.

Началось с того, что Софья Андреевна оказалась и не такой уж старушенцией, как представил её вчера в потёмках Сергей. Да, худенькая, даже усохшая какая-то… Да, морщинки у глаз… Да, седина… Но когда она вошла в купе после туалетной комнаты в спортивном костюме – умытая, посвежевшая, благоухающая чем-то вкусным, не похожим на карвалол – Серёжка лишь восхищенно дёрнул головой: ни фига себе! Сзади глянешь – семнадцатилетняя девчушка! Да ещё какая! А ему вчера показалось – чуть ли не в шушуне она… Во, дурак!