Там, где рождается индивидуальность. Как мозг создает уникальность каждого человека

На сей счет есть несколько гипотез, и одна из них, предложенная в начале 1980-х годов Элхононом Голдбергом и Луисом Костой, состоит в том, что за специализацию двух полушарий отвечает радикальное различие в их структуре[120], так сказать, их прошивка: ученые предположили, что у каждого полушария по-своему организована коммуникация между отдельными участками[121]. Согласно Голдбергу и Косте, левое полушарие состоит из множества мелких «информационно инкапсулированных» участков. Это и есть специализированные модули, о которых я писала в начале главы, – они приспособлены для выполнения специфических операций над особыми входными данными, и на них не влияет все то, чем заняты их соседи. Это означает, что у большинства из нас, обладателей типично-перекошенных мозгов, участие левого полушария в исполнении той или иной функции зависит от того, насколько для нее годится подход «разделяй и властвуй». С точки зрения языка это, например, пересчет последовательности звуков в слова, последовательности слов в идеи, а последовательности идей – в сюжеты.

Структура правого полушария, по Голдбергу и Косте, напротив, предполагает, что связей между отдельными участками гораздо больше, поэтому она лучше приспособлена для задач, требующих интеграции разного типа информации в одно непротиворечивое целое. Это объясняет, почему правое полушарие у большинства из нас склонно выполнять функции вроде распознавания лиц (я уже упоминала об этом). Чтобы отличить одно лицо от другого, нужно учесть тонкие различия между множеством разных черт и понять, где они расположены относительно друг друга. Если не верите, попробуйте различить фотографии собственных друзей по какой-нибудь одной черте – только по носу или по одному глазу. Если у вас не будет возможности опереться на окружающие черты, задача окажется неожиданно сложной.

Вернемся к эксперименту со стогом, чтобы посмотреть, как идеи Голдберга и Косты объясняют наши данные о том, как два полушария делят обязанности по пониманию прочитанного. Должно быть, вы помните, что левое полушарие у всех чтецов в моем эксперименте оказалось чувствительным к локальной структуре предложения. Из этого следует, что по крайней мере у тех, кто умеет читать настолько хорошо, чтобы учиться в колледже, специализированные модули обработки информации в левом полушарии вовлечены в извлечение смысла из предложений на основании их лингвистических особенностей.

С другой стороны, правое полушарие участвует в чтении по-разному и зависит от квалификации чтеца. У тех, кто читает хуже всех, правое полушарие восприимчиво и к локальной структуре предложения, и к глобальному сценарному контексту, а правое полушарие самых умелых чтецов не проявляло никаких признаков ни того, ни другого процесса. Что же из этого следует?

Наши результаты соответствуют той части теории Голдберга и Косты, о которой я еще не говорила. Ученые описали, как специализированные модули левого полушария пришли к своей специализации. Согласно их теории, сложные задачи почти всегда сначала поручаются правому полушарию. Коротко говоря, мысль Голдберга и Косты состоит в том, что, пока не поймешь, из каких основных частей состоит задача, надежнее всего задействовать всю доступную информацию, чтобы понять, что, собственно, от тебя требуется. Когда перед тобой стоит принципиально новая задача, утверждают ученые, полезнее применять подход «большой картины» или «леса» – это и делает правое полушарие.

Если вам когда-то приходилось осваиваться в стране, где вы не знали ни языка, ни обычаев, вероятно, вы понимаете, как это устроено. Можно многое узнать по подсказкам вроде жестов и выражений лиц, чтобы выяснить, что вам полагается делать, на основании контекста, в котором вы находитесь. Но, когда вы набираетесь опыта, вам становится понятно, какие из мелких деталей – «деревьев», составляющих лес, – важны для решения насущной задачи, а какие нет. И когда это происходит, мозг вырабатывает более быстрые и действенные стратегии, которые поручаются специализированным обрабатывающим модулям. Тогда ему все легче и легче становится понять, что происходит, без опоры на картину в целом.

В соответствии с теорией Голдберга и Косты с опытом все больше функций делегируется левому полушарию. Скажем, в самые первые месяцы жизни младенцы обычно пользуются обеими руками одинаково плохо. Только около полутора лет они начинают стабильно предпочитать какую-то одну руку[122], поскольку у них накапливается опыт обращения с предметами[123]. То же самое происходит и с языком, который первоначально обрабатывается обоими полушариями и переходит под юрисдикцию левого полушария (у большинства) по мере овладения[124]. Хотя у билингвов все сложнее[125], целый ряд исследований указывает, что второй язык у человека больше опирается на правое полушарие[126], особенно если его изучают уже взрослыми и если говорящий владеет им не так свободно, как первым. Несколько относительно небольших исследований даже показали, что, если сравнить человека с большим музыкальным опытом и новичка, окажется, что у специалиста музыка обрабатывается скорее левым полушарием[127].

Подытоживая наш разговор о языковых способностях вашего мозга, я хотела бы донести до вас два факта. Во-первых, согласно Голдбергу и Косте, разница в операционных способностях между двумя полушариями во многом зависит от того, как организована коммуникация между их участками. В случаях, когда в мозге наблюдается особенно резкий перекос, левое полушарие берет на себя подход «разделяй и властвуй» и задействует специализированные модули, которые сосредоточены на подробностях деревьев, а правое полушарие работает в целом с лесом. Правда, остается неясным, как обстоят дела у людей с обратной латеральностью вроде Жасмин – наблюдается ли у них такое же деление на специализированные модули в правом полушарии (поскольку исследований последовательных левшей в принципе очень мало). Пока достаточно сказать, что способность видеть и деревья, и лес есть в каком-то из полушарий у каждого мозга, но чем более перекошен ваш мозг, тем больше вероятность, что вы при решении сложных задач будете сосредотачиваться на конкретных чертах и деталях, а обладатели более сбалансированного мозга будут больше полагаться на картину в целом.

Не забывайте, что независимо от типа мозга опыт в решении конкретной задачи позволит вам сдвинуться в сторону более детальной переработки информации. На самом деле опыт влияет даже на предпочтение правой или левой руки[128]. Например, одно исследование, в ходе которого изучался мозг переученных левшей – тех, кто в раннем детстве предпочитал левую руку, но его заставляли пользоваться правой, чтобы соответствовать социальным нормам, – показало, что моторная кора у них неотличима от «природных» правшей[129]. Выходит, среда, то есть личный опыт, в какой-то степени способна пересилить наследственность – природную предрасположенность мозга[130].

А чтобы лучше понять, к чему приводит перекошенность или сбалансированность мозга, давайте выйдем за пределы лаборатории и посмотрим, как функции двух полушарий выполняются, так сказать, в поле, когда вам нужно разобраться, как устроен мир, в котором вы живете обычной жизнью.

До сих пор речь в этой главе шла в основном о механических объяснениях того, как работают ваши два полушария. Но если вы хотите получить более точное представление о том, как ваш мозг, сбалансированный или однобокий, формирует ваше мышление, поведение и эмоции в реальном мире, нам придется вернуться к вопросу о том, почему у людей вообще два полушария, которые работают по-разному. Это заставляет нас вновь обратиться к идее специализации функций, которая, как вы, наверное, помните из начала главы, представляет собой очень старое инженерное решение с эволюционной точки зрения. Согласно Джозефу Дину, структурные различия между полушариями человеческого мозга возникли в ходе эволюции для решения задач гораздо более древних, чем язык и речь.

В сущности, Дин предполагает, что однобокий мозг – тот, который может понять мир сразу несколькими способами – имеет важнейшее эволюционное преимущество[131]. Он способен одновременно смотреть в двух направлениях. Дин назвал свою модель в честь древнеримского бога Януса, которого принято изображать двуликим – одно лицо смотрит вперед, другое назад. Ученый предполагает, что в результате эволюции нашего мозга одно полушарие (левое)[132] сосредоточено в основном на предсказании будущего, чтобы вы могли принимать правильные решения, что делать дальше, а задача другого (правого) полушария – понять, что происходит прямо сейчас. Эта идея связана с другим различием между полушариями по их функциям: левое полушарие инициирует действия, нацеленные на «приближение», а правое – на «избегание»[133]. Так или иначе, вывод состоит в том, что чувства, мысли и операции, в которых задействован мозг, – и чтобы предсказать будущее, и чтобы найти что-то хорошее, – иногда противоречат мыслям, чувствам и поступкам, необходимым, чтобы понять, что происходит в настоящем, или избегать того, из-за чего можно погибнуть. Кроме того, следует помнить, что хотя эти теории сосредоточены на функциях, то есть на возможных причинах того, откуда у ваших полушарий взялась структурная специализация, они вполне совместимы с описаниями структурных различий между полушариями по Голдбергу и Косте. Вполне возможно, что механизмы на основе модулей, умеющие хорошо перерабатывать информацию, возникли в ходе эволюции именно потому, что с их помощью можно быстро производить специфические операции, необходимые для предсказывания будущего, а процессоры, перерабатывающие интегрированную общую информацию, нужны для проведения сложных операций по выявлению закономерностей, которые позволяют понимать, что происходит сейчас, и сверяться с жизненным опытом, чтобы распознавать опасность.

Что же все это говорит о том, как работает сбалансированный или однобокий мозг в природных условиях? Представьте, что вы хорошо владеете родным языком и читаете довольно простое предложение:

Оказавшись в безвыходном положении, он съел коня.

На самом деле смысл этого предложения неоднозначен, но я готова ручаться, что большинство из вас, прочитав его, не ощутили ни малейшей растерянности. Это потому, что у вашего мозга настолько обширный опыт понимания подобных предложений, что левое полушарие отправило слова со страницы перерабатываться в специализированные модули. Эти модули разобрали слова по отдельности и приняли решение, что означает это предложение по мере его развертывания по времени. Если мозг не сталкивается с доказательством противоположного – например, с несоответствием между контекстом фразы и первой интерпретацией, – он просто напролом предсказывает самое вероятное значение предложения на основании собственного опыта. Честно говоря, готова поспорить, что большинство из вас интерпретировало предложение «Оказавшись в безвыходном положении, он съел коня»[134] как утверждение, что некто был вынужден употребить в пищу свою лошадь, и об этом говорится в прошедшем времени (поэтому, наверное, речь идет о каком-то историческом или легендарном сюжете), и вам и в голову не пришло, что понять это предложение можно иначе. Другой вопрос в том, предложит ли ваш мозг иную интерпретацию фразы, если ему предложить более богатый контекст:

Кто-то рассказывает о сеансе одновременной игры в шахматном клубе по соседству и в восхищении описывает ловушку, в которую гроссмейстер поймал его соседа: «Оказавшись в безвыходном положении, он съел коня, и следующим ходом гроссмейстер поставил ему мат»[135].

Ба-бах! Теперь, наверное, мозг большинства из вас предлагает другую интерпретацию той же фразы. На сей раз становится ясно, что конь – это шахматная фигура противника, а съесть его пришлось в переносном смысле.

Да, я понимаю, языковые игры – это восхитительно.

Но на самом деле я хочу подчеркнуть, что человеческий язык дает массу возможностей для разной интерпретации одних и тех же вводных данных. Как я показала в эксперименте со стогом, степень использования контекста для интерпретации деталей высказывания у всех разная, в зависимости от особенности мозга. Поэтому тот, кто придумал печально знаменитый газетный заголовок времен Первой мировой French Push Bottles Up German Rea[136], вероятно, не отдавал себе отчета, что его понимание этой фразы не единственное[137]. Наверняка у него был либо очень сбалансированный мозг, и он видел только «лес», либо он был так погружен в контекст театра военных действий, что даже не заметил, что фразу можно прочитать совсем иным способом[138].

На что бы ни опирался ваш мозг, чтобы выяснить, что происходит, – на лес или на деревья, – я считаю, что здесь самое поразительное – что мы все-таки не круглые сутки ходим с разинутым от изумления ртом, хотя постоянно сталкиваемся с неполной или неоднозначной информацией. Дело в том, что мозг попросту заполняет пробелы и реконструирует происходящее на основании разного рода информации и операций. Как вы узнаете в дальнейшем, это открывает широчайшие возможности для различной интерпретации одной и той же информации. Мозг применяет для познания мира свои разнообразные механизмы и составляет более конкретную и полную историю, чем позволяют имеющиеся данные. Я говорю не только о том, как мозг толкует рассказы и отдельные предложения, которые он читает. Речь идет и об историях, которые он сочиняет, обеспечивая вам восприятие реальности.

Разница в том, как участвуют в этом процессе создания сюжета два полушария, лежит в основе давнего мифа из области популярной психологии, согласно которому левое полушарие якобы «аналитическое», а правое – «творческое». Сама идея дихотомии «аналитическое – творческое» не слишком логична и опирается на наблюдения Роджера Сперри, Джозефа Богена и Майкла Газзаниги над совершенно удивительной группой пациентов, у которых связь между полушариями была нарушена из-за хирургического вмешательства (пациенты подверглись процедуре под называнием «каллозотомия», которая применяется для лечения тяжелой эпилепсии)[139]. Каллозотомия мешает судорогам перекидываться с одного полушария на другое, но при этом не позволяет полушариям больного обмениваться информацией. Это дает редкую интереснейшую возможность спросить у каждого полушария, что оно знает, лишив его доступа к данным из другого полушария.

Исследователи применяли тот же прием, что и я, когда проводила свой эксперимент по изучению навыков чтения. Сперри, Боген и Газзанига показывали испытуемым слова или картинки на какой-нибудь одной стороне экрана в течение непродолжительного времени, памятуя о том, что зрительная информация передается в другое полушарие. В соответствии с идеей доминирования левого полушария во всем, что касается языка и речи, большинство больных после каллозотомии могли говорить только о тех словах и картинках, которые вспыхивали на правой стороне экрана, то есть о тех, которые видело их левое полушарие. Но тут-то и начинается самое интересное. Если показать картинку на левой стороне экрана, чтобы ее увидело только правое полушарие, а потом спросить у пациента после каллозотомии, что он видел, чаще всего он ответит: «Ничего». Это потому, что отвечает его левое полушарие, а оно и правда ничего не видело. Но, если дать пациенту в левую руку карандаш и попросить правое полушарие нарисовать, что оно видело, оно нарисует! С ума сойти, правда? Погодите, дальше будет еще удивительнее.

В процессе этих исследований Майкл Газзанига, который начал эти исследования еще студентом, и Роджер Сперри отметили один поразительный факт. Иногда, когда пациент видел, что делает его левая рука (обоими полушариями), он спонтанно сочинял историю, которая исправляла несоответствие между тем, что он, по его собственным словам, видел (то есть «ничего»), и тем, что он рисовал. В одном случае, который Газзанига заснял на видео, на экране вспыхнули одновременно две разные картинки: на правой стороне экрана – солнце, на левой – песочные часы.

– Что вы видели? – спрашивает он пациента.

– Солнце, – отвечает тот на основании информации, доступной левому полушарию (говорящему).

– Можете нарисовать? – просит Газзанига и дает пациенту карандаш в левую руку.

Тот рисует песочные часы, потому что именно это видело правое полушарие, контролирующее левую руку. Теперь левое полушарие видит, что нарисовала левая рука, и начинает придумывать историю, почему так вышло.

– Что вы видели? – снова спрашивает Газзанига.

– Солнце, – отвечает пациент. – Но я нарисовал песочные часы, потому что подумал о солнечных часах, – прибавляет он, досочинив правдоподобное недостающее звено между тем, что знает его левое полушарие, и тем, что оно наблюдает. Вуаля: мозг пациента пойман, что называется, с поличным – на сочинении историй[140].

Во время этих экспериментов Газзанига случайно открыл, что говорящая часть мозга вдобавок еще и генерирует причинно-следственные объяснения, которые связывают события между собой. После этого Газзанига и другие исследователи, в том числе и я, перешли к экспериментальному изучению различий в процессе таких логических умозаключений[141] между двумя полушариями как у пациентов после каллозотомии, так и у здоровых испытуемых[142]. В целом все согласны, что у большинства людей левое полушарие формулирует гипотезу о том, как связаны два события, на основании деталей, которые оно считает релевантными. За эту способность Газзанига назвал левое полушарие «интерпретатором». И на основании этих наблюдений журналисты и исследователи и создали идею «аналитического полушария».

Как вы, наверное, уже подозреваете, такой специфический анализ – своего рода обратная инженерия, позволяющая восстановить мнимую или действительную связь между наблюдаемыми событиями, – очень полезен для предсказания будущего. Подчеркну для ясности, что ваш здоровый мозг занимается этим постоянно. Примерно как левое полушарие пациента с разделенным мозгом сочиняет истории, чтобы заполнить пробелы, когда оно наблюдает деятельность, которую не контролирует, так и ваш собственный мозг постоянно генерирует личный нарратив, подводящий причинно-следственные объяснения под те ваши действия, которые он наблюдает. Вероятно, ваши полушария надежно связаны друг с другом, но интерпретатору все равно необходимо заполнять пробелы по поводу того, почему вы совершаете подавляющее большинство действий, которые при всей своей актуальности вызваны подсознательными мозговыми процессами[143]. Но это происходит до того часто и плавно, что в целом мы совершенно не осознаем, что в нашем мозге идет процесс сочинительства.

Если вы еще сомневаетесь, что ваш мозг что-то выдумывает, попытайтесь вспомнить случай, когда вы внезапно понимали, что не помните, что было только что. Со мной самый поразительный случай такого рода произошел в магистратуре[144]. Кратчайшая версия моей истории начинается с того, как я обнаружила, что лежу на пороге собственной квартиры. Первую мысль, которая пришла в голову, произнес мой внутренний голос, который утверждал: «Наверное, я задремала»[145]. Практически сразу после этого мозг подверг эту интерпретацию проверке реальностью. Из этого последовал вывод в духе: «Наверное, я очень устала, раз заснула прямо на пороге». А затем, столкнувшись с противоречащей информацией: – «Нет-нет, я все-таки никогда не сплю на полу у двери!» – мозг начал рыться в памяти в поисках других вариантов. Тогда ему удалось вспомнить, что у меня покраснела и зачесалась кожа, и я позвонила врачу, а левое полушарие на основании этих новых данных сочинило новую, более соответствующую действительности историю: я упала в обморок[146].

Хотя этот процесс становится заметным в необычных ситуациях вроде моей, иногда случается, что полушарие-интерпретатор берется за дело даже после сна. Чаще всего мы обращаем на это внимание, когда происходит что-то неожиданное, скажем, вы просыпаетесь не дома, и сонному мозгу приходится додумывать, почему вы видите и слышите не то, что он ожидал. В таких случаях иногда прямо «слышно», как интерпретатор пытается сообразить, куда вас занесло. В эти мимолетные секунды, когда точки еще трудно соединить, вы можете осознать, как мозг сочиняет свою историю. И хотя это изучалось в основном применительно к чтению, есть некоторые данные, что люди с более сбалансированным мозгом больше полагаются на широкий контекст, когда надо понять, что происходит, а более перекошенный мозг сначала сосредотачивается на отдельных деталях.

Я прекрасно понимаю, как странно это сейчас для вас звучит, но, честное слово, если ваш мозг не рассказывает вам историй, плохо ваше дело. Например, в том темпе, в каком происходит обычная беседа, если вы будете тратить даже по пять секунд на каждую реплику, чтобы поразмыслить, что еще имеет в виду собеседник, когда говорит: «Он съел коня», – вы пропустите следующие 10 его слов. А уж после этого пытаться понять, что происходит, задача не из легких!

В связи с этим меня давно интересует один вопрос, который никто систематически не исследовал: насколько тесно связан наш сознательный процесс сочинения историй с речью. Согласно одному посту в соцсетях, ставшему в январе 2020 года вирусным[147], опыт, который я описала, – когда «слышишь», как твои мысли выражаются в сознании вербально, – не универсален. Очень многие (в том числе мой муж Андреа) вообще не воспринимают собственные мысли в словесной форме. Это заставляет меня задуматься, не может ли быть такого, что в уравновешенном мозге функции речи и интерпретации поручены разным полушариям. Если это так, насколько фундаментально это меняет ваш личный нарратив? Какой может быть не-нарративная версия этого нарратива?[148]

Есть некоторые данные, полученные в результате наблюдений над больными после каллозотомии. Многие из них, по-видимому, сильнее «отождествляются» с тем, что происходит у них в левом, а не в правом полушарии. Одна пациентка по имени Викки в первое время после операции жаловалась на досадные сложности при выполнении простых повседневных задач – когда она покупала продукты или выбирала, что надеть: «Я протягиваю правую [руку] за чем-то, а левая ей мешает, и они словно борются… совсем как отталкивающиеся магниты»[149]. Из таких жалоб пациентов можно сделать два вывода. Во-первых, при хирургическом разделении двух полушарий у них возникают разные представления о том, как надо себя вести, потому что у каждого свое мировосприятие. Во-вторых, субъективный опыт, о котором вербально рассказывают эти пациенты, соответствует поведению их левого полушария.

К счастью, у большинства из нас полушария соединены перемычкой из отростков 150 миллионов высокоскоростных нейронов, которая называется corpus callosum, «мозолистое тело». Так что полушария могут быстро делиться друг с другом своими представлениями о мире. Поэтому, хотя нам все равно бывает трудно решить, что надеть, мы принимаем такие решения, исходя из ощущения единого и неделимого «Я», которое имеет доступ к совокупным данным обоих полушарий. Принципы устройства нейронных сетей, которые позволяют нам контролировать поток информации из одного участка мозга в другой, мы подробно обсудим в следующих двух главах.

Наш мозг выполняет операции, ориентированные в разной степени на «лес» и «деревья»,

и эта степень формирует наше мировосприятие

Прежде чем двинуться дальше, вспомним некоторые основные понятия, которые были освещены в этой главе. Их было много, и я буду опираться на них в следующих главах, когда стану рассказывать вам, как работает ваш мозг. В частности, мы обсудили одну очень важную тему – отношение между структурой правого и левого полушария и разными операциями, которые они выполняют. У большинства из нас левое полушарие, по-видимому, оптимально приспособлено для подхода «разделяй и властвуй» – то есть оно использует не взаимодействующие друг с другом специализированные модули для выполнения специфических операций. Это словно составлять представление о лесе, рассматривая деревья по одному. Правое полушарие, напротив, предпочитает подход «картина в целом», то есть интегрирует как можно больше информации из разных перерабатывающих центров в непротиворечивую историю о событии или сценарии, который разворачивается вокруг нее. Это все равно что сказать: «Я знаю, что я сейчас в лесу, поэтому вон та вертикальная штуковина на переднем плане – это, должно быть, дерево!»

Вероятно, существует совсем небольшая доля популяции, у которой эта структурная асимметрия зеркально перевернута. Так или иначе, главное различие между мозгом у разных людей – это степень специализации между полушариями. И хотя иметь в своем распоряжении два полушария, которые смотрят на мир по-разному, – явное преимущество, иначе эволюция не подтолкнула бы нас к этому, у сильно однобокого мозга есть и недостатки, в том числе – сниженная устойчивость к травмам, а также потенциально более слабое функционирование в тех случаях, когда нужно смотреть на картину в целом.