Нежный Цветок

- О, Аллах, если весь Тегеран вскоре узнает о взбалмошности нашей Гюль-че-чек! – пыталась вразумить дядюшку бану, - Стыд-то какой! Да я до конца своей жизни не смогу поднять головы и посмотреть в глаза праведных мусульман.

Однако дядюшка был совершенно непреклонен и твёрд в своём решении.

- Зачем Вам поднимать Ваши глаза, Вы и так не видите дальше собственного носа, - отмахивался дядя, - у девочки хорошие многообещающие задатки, она не только красива, как Луна на небе, но и умна, подобно святой Фатьме.

Мне естественно было приятно узнать, что дядюшка Махсуд считает меня такой, потому что тётушки считали меня исчадием ада.

….Махса должна была поступить в школу для девочек лишь через год, но это была уже другая школа, которая в отличие от моей находилась в Исфахане, где жили близкие родственники бану. Наверное, тётушка просто не хотела, чтобы мы оказались в одних стенах, боясь, что я вновь начну обижать кузину. Я помню, был канун Навруза, во дворе располагались огромные котлы, в которых готовился плов. Пахло сухими ягодами барбариса, и этот аромат распространялся повсюду.

Служанки мешали плов; дядя Арман время от времени подбрасывал свежие дрова, отчего костры разгорались ещё сильнее.

Я люблю новогодний плов, возможно, потому что его готовили с добрыми мыслями, ибо все верили в то, что Навруз символизирует собой переход, который должен совершаться со светлыми добрыми мыслями, с надеждами на будущее, с мечтами, которые рано или поздно должны осуществиться. В этот день запрещалось грустить, злиться. Наверное, из-за этого плов получался очень вкусным и аппетитным.

На поляне жители Исхана, усевшись поудобнее, слушали, как Хасан-джан декламировал стихи, посвящённые Наврузу, иногда это были выдержки из Корана. Я тоже невольно прислушалась к печально-певучему голосу Хасана. В белом халате и чалме он напоминал доброго джина.

«….Словно Солнце небесных высот,

Сиял повелитель прославенный тот.

Сходился народ на его торжество,

Дивился величию царя своего.

Джамшида, осыпав алмазным дождём,

Назвали тот радостный день

Новым Днём.

То день был Ормазд,

Месяц был Фарварддин.

Забыв о заботах, не помня кручин,

Под говор струны за ковшами вина вся знать пировала, надеждой полна.

И люди тот праздник святой сберегли,

Как память о древних владыках земли….»

Однако несмотря на красоту слов и песни, в целом, я сновала от одного котла с готовящимся пловом к другому. Будто кошка, охотящаяся за сметаной, я мечтала тогда лишь об одном – стащить хоть немного плова. Но служанки на этот раз были слишком зорки и предусмотрительны, памятуя о моих прошлых шалостях. Поэтому мне приходилось изощряться, чтобы, наконец, разорвать их стену и проникнуть ближе к угощенью, на первый взгляд казавшимся таким недоступным.

Но несмотря на бдительность тётушек, мне всё же удалось немного полакомиться пловом, угрызений совести к укору и удивлению тётушек я совсем не почувствовала. Единственное, о чём я тогда жалела – это о том, что «порция» была слишком маленькой, а во второй раз урвать ещё немного, пока плов готовится, мне не удастся. Именно в тот самый момент, когда я достала остатки ароматного блюда, ко мне подошла няня Амина. Няни я, естественно, не боялась, но ведь её могла послать за мною бану для очередного нагоняя.

- Гюль-че-чек, - сказала няня.

- Да, Амина-апа.

- Тебя зовёт бану.

Всё, как и я предполагала. Я огляделась по сторонам в поисках укромного местечка, где бы я могла отсидеться, пока гнев Хуршид не утихнет.

- Няня, а можно спрятаться? Ты мне поможешь?

Она грустно покачала головой.

- На этот раз нет. У бану к тебе серьёзный разговор, и мне велено тебя отвести к ней.

Ну, вот я попалась! Как жаль, что Навруз пройдёт без сладкого. Втянув шею, я понуро поплелась в дом под презрительные взгляды тётушек и Махсы. Они злорадствовали, а я подумала в тот момент: «Подождите, вот вырасту и сбегу от вас, и тогда не найдёт меня».

Конечно, сейчас я понимаю, что это были мысли наивного ребёнка избалованного и своевольного. Но что я могла поделать со своей натурой?

В доме было темно, хотя тётушку, сидевшую в окружении многочисленных подушек и перебирающей чётки, я смогла разглядеть.

На ней был красивый нарядный жёлтый халат из атласа, который тётя так берегла и который предназначался как раз для Навруза. Чёрные, как смоль, волосы были заплетены в две толстые косы, на голове красовалась тюбетейка, расшитая жемчугом, как и халат. За год бану ещё больше располнела, но несмотря на это, её лицо было довольно красивым и не потеряло свежесть молодости.

Дядюшка чуть в стороне за перегородкой курил кальян, иногда бану тоже прикладывалась к кальяну, когда в окружении подруг и местных кумушек они все вместе были заняты сплетнями.

Ох, как бы мне тоже хотелось приложиться разок-другой к кальяну и ощутить, что испытывают взрослые. Уверена, недотроге-Махсе даже в голову не приходили такие мысли, ведь она была труслива, как кролик. Наверное, в тот момент у меня было настолько задумчивое и отрешённое лицо, что тётушке Хуршид пришлось привлечь моё внимание. Она поманила меня пальцем, подозвав к себе.

Я поняла, что должна сделать шаг навстречу своему наказанию после проделок с пловом. Однако с вызовом посмотрев в лицо бану, чтобы с достоинством встретить свою участь, я поняла, что тот, кто хочет наказать, не будет смотреть так на виновного. Это заинтересовало меня, и я с любопытством разглядывала тётины глаза.

- Гюль-че-чек, - произнесла чуть слышно тётушка, - чтобы не отвлекать внимание дяди Махсуда,- Нежный Цветочек, подойди ближе ко мне.

Я подошла.

Тётя отложила в сторону свои чётки.

- Ты знаешь, для чего я позвала тебя сюда, Гюль-че-чек? – спросила бану.

- Нет, тётя, - уклончиво ответила я. Версия с пловом ещё не до конца отпала.

- Сегодня пришёл ответ от г-жи Паниз из Тегерана. Она приглашает тебя в свою школу, где ты будешь изучать науки, языки и ковроткачество. Я думаю, твои родители были бы довольны выбором. У г-жи Паниз прекрасное медресе. Там проходили обучение дети приближённых шаха Мозафереддина. Мы с дядей решили, ты должна получить хорошее образование, чтобы затем выйти замуж. Это – мой последний долг моей сестре – твоей матери.

Известие о школе озадачило меня, а про своё будущее замужество я и слышать вообще не хотела.

- Что ты скажешь, дочка?

- Я не знаю.

Я действительно не знала, что мне ответить. И тут я услышала голос дядюшки:

- Что ты хочешь от бедной девочки? Она не готова к такому известию, а ты её взяла и огорошила. Дай ей время.

Шторы в виде многочисленных бусин из стекла колыхнулись, и дядя Махсуд вышел из небольшой ниши, где как раз находился кальян. Он так же, как и тётя, был одет во всё праздничное, как и полагалось при встрече Навруза. Дядя приблизился ко мне, взял меня за руку и крепко сжал, будто желая передать мне всю свою силу.

- Послушай, дочка, ты иди к себе, отдохни и всё обдумай, а завтра мы поговорим о твоём решении, - сказал дядя.

- Дядя, к чему вам знать моё мнение. Разве оно имеет теперь какое-то значение? Ведь решение уже давно принято, - я смахнула накатившуюся на глаза слезу и убежала в свою комнату.

Открыв старую шкатулку, я извлекла из неё перстень с голубым алмазом, подаренный мамой. Мне на какой-то короткий миг показалось, как и в прошлый раз, когда я впервые разглядывала перстень, что из его глубины брызнула голубая светящаяся неземными флюидами волна.

От неё сияние распространялось целиком на весь алмаз, и камень стал похож на крохотное озеро, в котором переливались все цвета радуги. Я залюбовалась подобной красотой, застыв, как изваяние. Голубой алмаз завораживал меня своим необычным светом.

- Если ты полюбишь, Гюль-че-чек, и вы действительно созданы друг для друга, этот перстень окутает вас своей защитной аурой, и так вы пронесёте свою любовь через всю жизнь, - вспомнила я слова матери.

В тот миг эти воспоминания повергли меня в настоящее отчаяние. О, Аллах, как мне хотелось вернуться назад в своё прошлое, в тот маленький домик на улице Торговцев, где прошло моё ранее беззаботное детство, в те времена, когда были живы мои родители! Мне казалось, это было слишком давно….

….Словом, Навруз прошёл в тот год грустно для меня. Праздник был омрачён осознанием того, что я вновь уеду из этого места, к которому уже успела прикипеть.

Я видела, как радовались девочки вместе с Махсой и Бехрузом, играя в догонялки; как бану и дядюшка угощали соседей гуджой. Я слышала радостное: «Навруз байраминиз мубарек олсун!» («С праздником Навруз!»). Чуть ли не на весь Исхан отголоском на это раздавалось: «Сизинле беле!» («И вас так же!»).

Нет, в отличие от остальных мне было совсем не радостно на душе, и сердце моё совсем не ликовало в отличие от празднования прошлых Наврузов, когда я вела себя, как беззаботная шаловливая девчонка.

Я сидела в сторонке, делая вид, что просто наблюдаю за окружающими, во всяком случае, со стороны это выглядело именно так. Надо сказать, конечно, такое моё поведение повергло в крайнее изумление тётушек. Они с интересом наблюдали за мной, вероятно, размышляя над тем, «выкину» ли я что-нибудь эдакое или нет. Думаю, они даже поспорили между собой, хотя меня абсолютно это не волновало. Наверное, Махса со своими подружками предполагала, что я наказана за плов, и мне запретили играть с другими детьми.

Я отвернулась, мысленно послав всех к шайтану. Няня Амина подошла ко мне и протянула кусочек сумаляка.

- Угощайся, Гюль-че-чек, - сказала няня.

В другие времена я с удовольствием набросилась бы на сумаляк, «умяв» добрые два куска и с успехом поохотившись за третьим. Но сейчас я безразлично взглянула на лакомство, не взяв его:

- Спасибо, няня. Что-то не хочется.

- Гюль-че-чек, насколько я знаю, ты всегда отличалась отменным аппетитом.

Я пожала плечами:

- Не знаю, няня, не хочется.

Помню, Амина-апа присела возле меня и попросила поведать, что меня так беспокоит. Всё же, я попробовала сумаляк и рассказала доброй женщине о предстоявшей поездке в медресе г-жи Паниз. Няня терпеливо выслушала меня, несмотря на то, что к нам время от времени подходили люди, чтобы поздравить со счастливым наврузом. Пожелать здоровья и хорошей жизни и то, что обычно полагается желать в такой знаменательный для всех правоверных мусульман день. Приходилось тоже поздравлять в ответ.

Но тем не менее, рассказ мой был завершён в тот момент, когда я, наконец, доела остатки сладкого сумаляка. Только лишь к вечеру у меня разыгрался аппетит, и я пожелала съесть добрую чашку плова и гуджи. По нашим обычаям гуджа – это традиционное блюдо, которое готовится в канун Навруза исключительно мужчинами.

Возле дома вечером обычно по распоряжению дядюшки Махсуда разводился огонь, на который ставился огромный котёл. По размерам он, конечно же, больше, чем тот для плова именно потому, что, всё же, гуджа считается главнее плова. В котёл засыпается большое количество пшеницы и мяса, и всё это сильно разваривается. Но аромат стоит по всему Исхану и даже за его пределами, ведь гуджу могут пробовать все желающие.

Пшеница всегда ассоциировалась с прибылью, богатством, хорошей сытой жизнью. Поэтому она кроме отменного вкуса имела ещё и символический «вкус». Я помню, в тот год получилась особенно ароматная гуджа. Поэтому, наевшись досыта и забыв обо всех своих переживаниях, я уснула в тот вечер. Причём на удивление сон мой был спокоен и безмятежен. Возможно, так действовала на меня энергия перстня с голубым алмазом, который я решила не снимать до утра.

Утром вся сладость моего сна была прервана. Меня разбудила няня-апа. Смутно сквозь сон я с трудом смогла рассмотреть едва расплывавшиеся черты её лица. На ней был платок и шерстяной халат.

- Пора, Гюль-че-чек, - также сквозь мой сон проговорила няня-апа, - Одевайся, нужно ехать.

«Где я? Что со мной?» - хотелось спросить мне, потому что после сна я не до конца осознавала ни то, что происходило со мной, ни то, что окружало меня. Я вспомнила, что сон был мрачнее тучи, тягостным и каким-то далёким. Мне снилась мама. Она была в белом платье с распущенными волосами, струившимися наподобие чёрной реки по её плечам. Я плакала, а мама долго обнимала меня.

Не плачь, не плачь, Гюль-че-чек, - утешала меня моя бедная мама.

Её глаза блестели от слёз.

Гль-че-чек, помни о силе голубого алмаза. Твоя жизнь не будет лёгкой, но алмаз защитит тебя, поможет найти любовь и счастье. Помни об этом, Гюль-че-чек.

Помни об этом....Помни.....

«Но я не хочу боли и горя от одиночества!» - хотелось мне закричать.

Однако я сама не заметила, что проснулась.

Нужно ехать, - слова няни спустили меня с небес на землю.

Как сквозь сон я помню, что наспех оделась, поела, практически не испытывая никакого интереса к еде. Потом мне предстояло подняться к бану в её комнату, где она уже ждала меня, чтобы благословить и сказать последнее напутственное слово. Я поклонилась тётушке.

Подойди, Гю-че-чек, - тётя обняла меня и внимательно посмотрела на меня, - Гюль-че-чек, Нежный Цветочек, ты хорошо себя чувствуешь? - спросила бану, проводя рукой по моему влажному лбу.

Я....я плохо спала.

Я видела, как тётя Хуршид улыбнулась:

Г-жа Паниз уже ждёт тебя в своём медресе. Не беспокойся, Гюль-че-чек, она довольно приятная женщина, пользующаяся уважением во всём Тегеране. Ты там очень скоро привыкнешь и подружишься с остальными девочками. Ты меня поняла, Гюль-че-чек?

Поняла, тётя, - оставалось мне ответить.

Я совсем не представляла себе, что ждёт меня, и будет ли благословен мой путь. Но я точно знала, что после моего отъезда дом опустеет, Махса, наконец, избавится от моих проделок, а соседские мальчишки, с которыми я частенько проказничала, будут жутко тосковать. Но я точно знала, что дом бану со временем станет для меня чужим.....

….Как сквозь сон помню, что села в повозку, няня принесла мой узелок. Напоследок мы обнялись с ней, и я не хотела, чтобы наступил конец этим объятиям.

- Приезжай ко мне хоть иногда, - в слезах произнесла я, обратившись к нянюшке.

Но всё когда-нибудь заканчивается и даже тёплые минуты, проведённые с няней. Помню, я открыла побольше шторку, чтобы видеть няню, а кучер Мехран-абу хлестнул лошадь. Повозка тронулась вперёд навстречу неизвестности…….

……Прошло чуть ли не полдня по моим ощущениям, когда Мехран-абу остановил повозку. Когда мы ехали по разношёрстным улочкам Тегерана, я вновь чуть-чуть приоткрыла шторку повозки, и глаза мои разбежались от всего того многообразия, которое я увидела.

Какие-то высокомерные господа в чалмах и нарядных халатах спешили на базар, чтобы купить пряности или фрукты. А нарядными они были из-за того, что празднование Навруза ещё не окончилось. У большинства были ухоженные бороды: седые и длинные у тех, кто считал себя ближе к Аллаху, чёрные, коротко подстриженные или выбритые под клин у более молодых господ. Мужчины в Иране очень ценят свои бороды, считающиеся признаком мудрости, хотя я долго не могла понять, какая тут связь.

Женщины в длинных чадрах, чаршафах в шёлковых штанах из-за праздника следовали по улочкам в сопровождении либо слуг, либо пожилых дам, шедших по пятам за молоденькими девушками. Последние хохотали и с шутками старались сбежать от всевидящих старух, в чью задачу входило слежение, и, конечно же, пресечение шалостей, а тем более пытливые взгляды и флирт с молодыми парнями. Я с интересом наблюдала за девушками, и меня так и подмывало устроить очередную шалость, помочь этим девушкам удрать от своих соглядатаев. В моей голове уже рисовался план действий, когда повозка завернула за угол и поехала вдоль довольно узкой улочки. Я вспомнила, что нахожусь в повозке и еду в медресе г-жи Паниз. Мне стало так грустно, и я мысленно позавидовала тем девушкам.

Встречались также отдельные повозки и экипажи, видно было, что в экипажах сидели богатые господа, приближённые шаха.

А однажды я даже видела, как два просто одетых человека несли богато отделанные носилки. В окошечко выглядывала какая-то очень красивая женщина в дорогих украшениях. Нижняя часть лица её была наполовину скрыта небольшим изящным куском материи из тонкого газа с золотыми цветами.

Когда носилки оказались позади нашей повозки, я посмотрела вслед. Затем крикнула Мехрану-абе:

- Эй, кто это!

Кажется, Мехран-абу даже смутился, услышав мой вопрос, затем нахмурился и что-то буркнул.

- Так кто же это? – не унималась я.

- Она дурная женщина, г-жа Гюль-че-чек, не смотрите туда, а то бану выговорит мне, что я не уследил за Вами.

- А Вы не говорите бану об этом.

- И всё равно, г-жа, не сморите туда. Она – дурная женщина.

Я пожала плечами. Прекрасная незнакомка мне действительно понравилась. Она была очень красива, как джинния. «Были бы у меня такие же глаза и такие же дуги бровей, - подумала я, - все прощали бы мои шалости». Считалось, если у девушки чёрные, как ночь, глаза и смуглая кожа, она признавалась «луноликой» красавицей. Я совсем не подходила под это определение: дело в том, что кожа моего лица была светлее, чем обычно. А цвет моих глаз был серо-голубым. Все удивлялись, откуда у меня такие глаза, ведь у моих родителей они были тёмно-карими, как густо заваренный кофе. Махса особенно гордилась тем, что цвет её кожи был смуглее и темнее, чем у остальных девочек.

На это я высовывала язык, корча причудливую гримасу и гордо отвечала:

- Махса, как же ты можешь быть луноликой, если твоя кожа тёмная, а луна нежная и белая, словно молоко?

Помню, Махсу жутко раздражали мои слова, ведь её имя означало «луна». Как всегда, она бежала жаловаться бану:

- Мама, мама, а Гюль-че-чек меня обзывает, - лепетала ябеда, известная на весь Исхан.

- Гюль-че-чек! Несносная девчонка! Долго ты ещё будешь испытывать мои нервы! Зачем ты обижаешь Махсу?

Помню, я делала беззаботное лицо, широко раскрывала свои серо-голубые глаза, так что они напоминали плошки и как бы ни в чём не бывало говорила бану:

- Что Вы, тётушка! Я обижаю Махсу? Да как же можно обидеть это такое нежное создание? Для этого нужно не иметь сердца.

Махса вытирала лившиеся ручьём из её глаз слёзы и ещё сильнее распалялась:

- Не верьте ей, мама! Это у неё нет сердца! Это Гюль-че-чек меня обзывала!

- Как же она тебя обзывала?

- Она….она говорила, что я уродина, - ревела Махса.

А меня в ответ на эту ложь так и подмывало её стукнуть Гневное лицо бану было обращено ко мне.

- Это правда, Гюль-че-чек!

- Сестрица лжёт, бану. Я так совсем не говорила, - приходилось оправдываться мне.

- Кому же теперь верить?

Помню, в таких спорных вопросах бану очень часто прибегала к помощи дядюшки, служившим неким арбитром. И, конечно же, дядюшка Махсуд был всегда на моей стороне, потому что у нас с ним была взаимная симпатия друг к другу. Помню, Махса ужасно злилась, и часто ей приходилось ретироваться, поджав губы.

….Мехран-абу помог мне сойти на землю, я огляделась по сторонам. Медресе г-жи Паниз находилось за железной оградой и состояло всего из трёх зданий абсолютно белых, как горний снег. Одно из них представляло собой мечеть, где регулярно дважды в день совершались намазы. Второе предназначалось для приёма пищи. А третье было двойным, разделённым длинным проходом. Собственно именно в этом третьем и располагались учебные помещения и комнаты, где жили девочки. Действительно, дядя Махсуд не прогадал, медресе г-жи Паниз отличалось респектабельностью и изяществом. Нас встретила одна пожилая женщина в светлом чаршафе. Увидев меня, она улыбнулась мне довольно приветливой улыбкой, и чем-то напомнила мне мою нянюшку Амину. Она подошла ко мне и представилась:

Меня зовут Зульфия. Видно, ты приехала издалека. Как твоё имя?

Гюль-че-чек, - ответила я.

А ты откуда, Гюль-че-чек?

Из аула Исхан, но близкие называют меня Нежный Цветок.

У тебя красивое имя, Гюль-че-чек, - сказала Зульфия-апа.

Но бану Хуршид устала от моих шалостей, поэтому и спровадила в медресе, чтобы я была подальше от кузины.

Я увидела ровный ряд зубов, несмотря на возраст, пожилой женщины. Она широко улыбнулась мне.

Вот как, Гюль-че-чек! А где же твои родители, дитя?

Они...они предстали перед Аллахом, г-жа Зульфия-джан.

Я слышала, как Зульфия-апа пробормотала:

Бедная девочка. Да благословит тебя Аллах, дитя.

Мне нужно видеть г-жу Паниз, чтобы передать ей письмо бану.

Идём, я провожу тебя к ней.

Зульфия-апа дала указания кучеру, чтобы он перенёс мои вещи.

Г-жа Паниз оказалась довольно солидной дамой в летах и строгим взглядом тёмно-карих, как свежий кофе, глаз. Её кабинет располагался на втором этаже того самого здания, где находились учебные комнаты. Когда дверь за мной закрылась, я увидела г-жу начальницу медресе сидевшей за столом и писавшей какие-то бумаги. Она совсем не обратила на меня внимания, увлечённая своей работой, так что у меня было время, чтобы осмотреться.

Кабинет был очень просторным, светлым. На стене позади стола г-жи директрисы я увидела большое панно, на котором изображались какие-то незнакомые мне диковинные цветы совершенно разных оттенков мыслимых и немыслимых.

Я полюбовалась этим разнообразием, в силу своего возраста мне нравилось всё яркое, броское, что может привлечь внимание. На столе стояла изящная керосиновая лампа и подсвечник с уже наполовину оплывшими свечами. Тут же лежали чётки, к которым г-жа директриса периодически притрагивалась, дабы успокоиться.

Кажется, чётки были изготовлены из чистой бирюзы, и я сразу оценила их редкость и дороговизну. Таких чёток я ещё ни у кого раньше не видела. Мои чётки были изготовлены из дерева и покрыты слоем лака. Помню, мне подарила их мама, когда мне исполнилось пять лет.

Аллах слышит детские сердца, - произнесла в тот день мама, вручая мне чётки, - Гюль-че-чек, запомни, у каждого правоверного, исповедующего ислам, должны быть свои чётки. Сохрани их.

Для чего нужны чётки? - спросила я.

Мама в ответ улыбнулась и погладила меня по голове.

Каждая бусина твоих чёток напоминает тебе о том, что тебе нужно воздать хвалу Всевышнему, быть смиренной и сострадательной к людям.

Но чтобы быть такой, разве обязательно держать в руках чётки? - спросила я.

Порой мои вопросы нарушали ход её мыслей, вводили в заблуждение, сбивали с толку. Но мама не злилась на меня, пытаясь найти нужные слова, чтобы я своим детским умом поняла смысл установленных кем-то порядков. Но несмотря на это, многое так и оставалось за рамками моего понимания.

На правой стене кабинета я увидела огромный шкаф, разделённый на многочисленные полки. О, Аллах, сколько же здесь было книг! Такого количества я даже не могла себе вообразить. Я, конечно же, тогда почти не умела читать, однако предположила, что большинство из них было на арабском языке и обязательно Коран. Книги доходили практически чуть ли не до самого потолка, и я также предположила, что потребуется лестница, чтобы взять самые верхние. Однако никакой лестницы не было.

Зато я заметила на столе директрисы огромный красный цветок, росший в большом горшке. Если бы не этот горшок, я была бы готова поспорить, что цветок был огненным, до того ярким был его цвет, словно «сияющее пламя» пророка Мохаммеда, которое он разжигал в сердцах правоверных мусульман. Г-жа Паниз периодически поправляла головной платок и пила чай из красивого фаянсового сосуда довольно маленького размера, по форме напоминающего бутон розы.

Она совсем меня не замечала, несмотря на то, что я находилась в её напоминавшем деревянную шкатулку кабинете более 10-ти минут кряду. От обилия книжной пыли, летавшей в воздухе, я чихнула.

Однако даже после этого г-жа Паниз продолжала что-то писать, словно мыслями она была не здесь, а в другом месте. Посидев некоторое время со скучающим видом на диванчике, мне пришлось кашлянуть, чтобы окончательно обратить на себя внимание. Наконец, услышав «столь странные звуки», доносившиеся из глубины её кабинета, г-жа Паниз вздрогнула и внимательно посмотрела в мою сторону. При этом она сняла очки, затем снова надела их.

Зачем люди только носят эти стёкла? Со стороны они кажутся идиотами. Впрочем, в очках глаза г-жи Паниз казались просто огромными. Я ощутила на себе её пристальный взгляд. Я улыбнулась и поздоровалась, отдавая дань уважения её возрасту. Но вместо привычного «здравствуйте» у меня вырвалось:

У Вас очень красивый цветок, г-жа апа-джан, - это произошло так быстро, так неожиданно, что я смутилась.

Бану давно пристыдила бы меня за подобную дерзость. Однако, казалось, г-жу Паниз мои слова ничуть не повергли в панику и не вызвали гнев.