А за окном – человечество…

– Уволь его, майор… Прямо сейчас… – проговорила Элеонора Павловна голосом человека, которому наши бессмысленные микроскопические судьбы отравляют радость бытия.

– Никак не могу… – судорожно, до задыха вздохнул Коржаков. – Клиенты к нему со всем уважением. А насчёт шаманских способностей Сергея Владимировича, так это средневековье натуральное. Невыносимое своей плебейской глупостью на фоне успешной работы большого адронного коллайдера.

– Тогда и сам пошёл вон. Ты тоже здесь больше не работаешь, солдафон! – зажглась, заматерела в своём гневе матушка Хозяина.

В глазах Анатолия Николаевича как отблеск разорвавшегося снаряда вспыхнул. Он вдруг вновь ощутил себя гвардейским офицером и молодечески передёрнул плечами, увенчанными свежими майорскими погонами. Или даже полковничьими. Почему бы и нет?

– Прав Монтень! Тьфу, шаман… – как с разбегу заплёлся управляющий в истинном моем поименовании. – И я держусь того же мнения. Клиенты стали нос воротить, потому что бензин к нам везут разбавленный водой, а дизтопливо даже для печного отопления не годится! Вот и клинит моторы от вашего хамского бодяжничества! Все никак не нахапаетесь!

– Андрюху убило!!! – вдруг перекричала его Луиза.

Само собой, первыми к моему наставнику сбежались телевизионщики. Он лежал навзничь, широко раскинув руки, словно собирался объять ими весь мир. Лежал там, где нам запрещалось даже на корточках сидеть, – на своём рабочем месте возле бензоколонки.

Около Андрея Арнольдовича стояла на коленях та самая знаменитая Шалавдия. Она так туго затянула обеими руками на своей изысканной шее французский узел шёлкового шарфика, словно норовила удушить себя. Эта женщина действительно была очень красивая. Просто мне не приходилось видеть её так близко, чтобы по достоинству оценить. Прожив немало, я впервые столкнулся с таким филигранным совершенством. У армянских миллионеров губа не дура.

При виде поверженного наставника, я сгоряча решил, что его прикончил какой-нибудь там летальный гипертонический криз, вызванный горячечными мыслями о моем походе домой к Луизе.

– Это я убила его… – сипло прошептала Шалавдия.

Она не была блондинкой, но, тем не менее, начала отъезжать, когда заправочный пистолет Андрея Арнольдовича ещё находился в горловине бензобака её мощного, дерзкого Jeep Wrangler и вовсю натужно работал. Само собой, поначалу шланг стал осторожно растягиваться вслед за её джипом – ничего другого ему не оставалось. Но это не могло продолжаться до бесконечности. Панические крики Ботаника Шалавдия не слышала, как оглушённая внезапно грянувшей весной-летом. И тогда в радужном рое бензиновых брызг пистолет взбешённо вылетел из топливного раструба, роняя мокрые клочья густой пены, и, словно метательный снаряд, выпущенный из пращи в момент наиболее сильного маха, с дребезжащим высвистом прицельно ударил в первое попавшееся ему на пути препятствие. Им оказался судорожно наморщившийся лоб Андрея Арнольдовича. Что-то помешало ему уклониться. То ли мальчишески заострённые голые плечи Шалавдии, то ли запозднившееся, глухое похмелье.

Луиза ударила кулаком по зеркалу капота Bentley, словно хотела его разбить вдребезги.

– Ты, Павловна, – хозяйка. Я – раба. Так что я ясней тебя понимаю – наш Ботаник счастливец. Он больше не увидит ни тебя, ни твоего сыночка, ни эту гнидскую заправку. Читай Монтеня. Какая бессмыслица огорчаться из-за перехода туда, где мы избавимся от каких бы то ни было огорчений?

10

Луиза принесла из бытовки траурно-чёрный трупный мешок. Я не узнал её. Глаза как щёлки, рот судорожно приоткрыт, а грузинские брови сошлись к переносице. Скорбь изрезала лицо множеством старушечьих морщин. Я увидел Луизу такой, какой она будет накануне своего столетнего юбилея. Хотя было в ней что-то и от горько плачущего новорождённого ребёнка, который пришёл в отчаяние от безжалостной ссылки на планету Земля.

Когда Андрея Арнольдовича неуклюже, но бережно упаковали в глянцевую морговскую трупную тару, и бегунок с шепелявым верещанием закрыл змейку молнии, у меня безбашенно вертнулось в голове, что мой наставник просто-напросто примеряет спальный мешок перед бесконечно долгим походом. Только нет, не туристическим. А, скажем, на какую-нибудь экзопланету в поисках феноменальной разновидности пустынного белого саксаула.

В его родной морг солидно тяжёлое тело Андрея Арнольдовича мы несли на руках. Само собой, в раскоряку. Но вся дорога – рукой подать. Вон уже сотрудники мертвецкой юдоли трепетно выбежали за ворота встретить своего садовника. В руках у них дымчато алели его розы. На сочных бархатистых лепестках слёзно поблёскивали капли недавнего дождя. Здешние работники служебно привычны ко всему, что касается смерти после жизни, но Андрей Арнольдович нелепостью своей гибели растревожил остатки их общечеловеческих чувств и на время лишил защитной отрешённости.

– Бедный Андрюха… – сдавленно проговорил мне в спину Коржаков. – Сковырнул его исторический процесс с нажитого места, а найти другое подзабыл. Я тебе рассказывал, как мы с ним на пару трудились в морге?

Коржаков тогда шоферил на труповозке, мой наставник – был на ней, типа, медбратом. День и ночь шмыгали они по Воронежу и области. Всякого нагляделись. Но особенно запомнился ему случай, когда они с Ботаником года три назад по невиданному гололёду поехали в Берёзовую рощу за трупом. Повсюду пробки – все улицы непроездно замурованы льдом. Тогда они свернули в парк «Динамо» и зашли к покойнику, как говорится, с тылу. К нужному дому взбирались по черно-зеркальной от наледи Пионерской горке. Отдышавшись, попив чайку с опечаленными родственниками, вынесли из подъезда на носилках пакет с трупом. Но как теперь втроём спуститься вниз к машине по такой скользоте? Вот тогда после доброго глотка спирта и вызрел у них смелый план. Оседлав труп, они лихо понеслись на нем под гору. Ещё и песню вдохновенно заорали: «Из-за острова на стрежень…» Ветер хлёстко рвал весело раззявленные рты. На ухабах, облитых льдом, они яростно подскакивали. Однако никакие удары по их задницам не достигали цели. Все сотрясения безболезненно принимал на себя окостеневший труп.

Гвардии майор азартно ткнул меня кулаком:

– А вот ещё… Приехали мы как-то с Ботаником очередного жмурика забирать. Только он по бумагам проходил как мужик, а перед нами лежала самая настоящая баба!.. Со всеми её высококачественными женскими признаками. В общем, за «красненькую» мы проявили современность мышления и махнули рукой на то, что незадолго до внезапной смерти в расцвете сил наш клиент осуществил свою долгожданную мечту: поменял мужской пол на женский. Правда, отдаться так никому и не успел. Ушёл в мир иной чистой девицей. Зато теперь, наверное, в Раю отдыхает без всяких яких.

– Знаешь, какая кликуха у директора морга? – притомлённо вздохнул Коржаков, когда гроб был доставлен по назначению.

Оказалось, что начальника этого земного филиала небес обетованных сотрудники добродушно кличут Главным Упырём.

Вечером у Луизы мы всей бензоколонкой поминали Андрея Арнольдовича. Мне она эксклюзивно поставила коньяк, а прочий народ принимал из разномастных чайных чашек самопальную водку от какой-то бабы Дуси.

Весь вечер Луиза вдохновенно сидела у меня на коленях и после каждого тоста целовала с таким упорством, что у меня опухли губы. Её «приходящий» Петя смирно сутулился напротив нас, вяло и безучастно улыбаясь.

– Я так хочу тебя любить… – раз за разом шептала впервые за все время «датая» Луиза. – Хотя сама же первая буду в душе осуждать тебя, что поспешил отказаться от траура по жене. Держись, мужик! Эх, никто меня не тискает, кто по душе. А я дико старею. Сорок шестой год пошёл… Страшно…

Я тупо молчал.

– Мужики, у меня особый тост! – вдруг проникновенно улыбнулся наш гвардии майор. – Давайте, того, без дураков, выпьем за нашего Ботаника!.. Чтоб он в Раю стал садовником вместо выбывшего на Землю Адама!

Мы усердно поминали далеко за полночь – с завтрашнего дня никого из нас работа не ждала: Элеонора Павловна распорядилась закрыть нашу АЗС как неперспективную.

– У меня такое чувство, что мы с тобой больше не увидимся… – вдруг напряглась Луиза. – И что нас вообще связывает? Только чёртов Монтень! Зачем я тогда заговорила с тобой о нем?

Я спохватился:

– Слушай, у меня действительно нет номера твоего телефона.

– Ну и что? Зачем он тебе? Захочешь увидеться – дорогу знаешь.

11

Оставшись без работы и без Луизы, я первую неделю запойно провалялся на диване. Это было как возвращение в самого себя. Примерно такое состояние переживают люди, которые в состоянии клинической смерти достигают через тоннель ворот некоего Града Солнца и вдруг слышат чей-то сочувственный вздох: «Этому ещё рано. Верните его назад»…

Меня вернул банальный звонок в дверь.

На незваном визитёре был отменный костюм, каких я не видывал вблизи ни на ком. От всемирно известной бельгийской фирмы Scabal.

Я понял, кто передо мной. Костюмчик выдал.

Мы машинально пожали друг другу руки.

– Андрей, – строго назвался гость.

Так я впервые узнал земное имя Великого Учредителя нашей топливно-энергетической системы «Октановый рай».

– Я приехал принести извинения за горячность Элеоноры Павловны. В круг обязанностей моей мамы кадровые вопросы не входят. Кстати, я распорядился установить на могиле Андрея Арнольдовича бронзовый бюст.

– Вон как… – вздохнул я и чуть было не ляпнул нечто по поводу белого саксаула в качестве альтернативного материала.

– Так что прошу Вас завтра выйти в ночную смену. Ваш вынужденный прогул я покрою из своего личного премиального фонда.

– А как остальные мужики?

– Статус кво полностью восстановлен.

– Ну да, ну да… Только вот все равно не могу, – сказал я с таким болезненным напряжением, точно нечаянно порезался. – Какая досада! Извините, что подведу вас всех. Вы, кстати, сегодня в Интернет лазали?

– Само собой.

– Значит, не там… – вдохновенно понесло меня. – На ленте новостей опубликован указ, чтобы отныне вновь считать литераторов государевыми людьми за особую важность их труда для нынешних и будущих поколений. Там, наверху, наконец, поняли, что мы – товар штучный, и к нам следует относиться как к национальному достоянию. Так что сейчас мне срочно переоформляют пенсию. Сами понимаете, каких отныне она будет масштабов. Не меньше депутатской.

– Поздравляю! Кстати, я как бы несколько ваш коллега. Историк. Пед оканчивал. И знаю, что 3 марта профессиональный праздник писателей. Так сказать, всемирного масштаба. Нобелевского!

– Спасибо, спасибо… – уныло вздохнул я.

– Я обязательно поделюсь вашей заслуженной радостью со всем трудовым коллективом АЗС.

– Луизе, простите за наглость, об этом сообщать не обязательно.

– Не волнуйтесь. Ей сейчас все до фени. Дама в улётном запое. Хорошего вам дня и новых творческих успехов в деле литературизации нашей непростой эпохи. Может быть, и историю моей топливной корпорации отразите на своих страницах?

– Всенепременнейше.

– Ловлю на слове.

Проводив гостя, я набрал Коржакова: Луиза не просыхала; а вчера в пьяном виде так и вовсе голая ходила вокруг АЗС и предлагала себя всем встречным мужикам. Мужики разбегались от неё кто куда. И тогда она, гневно разочарованная, направилась в морг, чтобы проверить, может ли быть какой толк в смысле её разыгравшейся потребности от покойников мужского рода? В этом ей и помешал мой гвардии майор. Он только что сдал дела на АЗС временному управляющему и понуро шёл в никуда: то есть опять начинать жизнь с чистого листа. Кстати, Луиза и ему дерзко предложила себя. Коржаков молча подхватил её на руки и понёс домой – недалеко, через квартал он жил. У его супруги как раз был День рождения. Так вот он, типа, с подарком явился. Само собой, чуть ли не до дыр зацелованный Луизой по дороге. С тех пор Луиза целую неделю возвращалась у них в светлую реальность под присмотром жены Коржакова.

Все вдруг разом обрыдло мне в жизни второго варианта человечества, послепотопного. Как есть заныла во мне реальная депрессуха.

С этим настроением я и поднялся к Луизиной квартире. Поначалу мне показалось, что я ошибся дверью. По крайней мере, такой я еёне помнил. Сейчас она была старательно украшена магнитиками со свадебными картинками и фотографиями, как в некоторых семьях дверца холодильника. На одних – восторженные пухлые ангелочки, на других – невеста и жених сидят на облаке, под которым даже стихи есть: «Вдвоём решили мы навечно свою судьбу соединить, и приглашаем вас сердечно, чтобы нашу радость разделить. Спасибо, что были на нашей свадьбе! Луиза и Пётр».

Я человек в некоторой степени понятливый. Так что молча зашагал вниз, мимоходом отметив, что суставы почему-то не очень слушаются меня. И мой возраст явно был тому не самой основной причиной.

Луиза окликнула меня с балкона. Я так и не понял: она вышла на него случайно или экстрасенсорно почувствовала моё появление? Скорее всего, ни то и ни другое.

– Приветик, милый!..

Я смутился так, словно она стояла на балконе голой.

– Ты пришёл по мою падшую душу?

– Скорее всего, спасти свою.

– До тебя уже дошли высоконравственные разговоры про мою развратную охоту на мужиков?

– Что-то вроде этого.

– В ту ночь человек десять меня оприходовали. Только Петя на все это сурово начхал. Ты бы так смог?

– Не знаю.

– Только не переживай за меня. Мы заделаем с Петей семью круче, чем пушкинская Ларина со своим знатным генералом. Из проституток получаются самые верные жены! Как писал Монтень, «нередко сам порок толкает нас на добрые дела». Ты-то куда теперь? Только не в запой. Хорошо?..

– Обещаю. Будь счастлива.

– Черта с два. Да это и не главное…

12

В мой двор надо входить через длинную узкую арку. В её сумеречной глубине стоял большой пёс. Я этих животных никогда не боялся. И они это знали. Возможно, в прошлой жизни я сам был ещё тем кобелём. Или все-таки сукой?.. Без разницы.

Пёс повернул ко мне большую, матерую голову. Движение, исполненное королевского достоинства, но оно, тем не менее, выдало его старость. По крайней мере, если судить по собачьим слезящимся, угрюмым глазам. Таких больших псов в Воронеже я ещё не видел. Это был классический английский мастифф.

– Ты что приуныл, зверюга? Где твой хозяин? – вырвалось у меня. И еще я ляпнул: – Жрать хочешь?

Само собой, псина смолчала.

– Ладно, бывай.

Через полчаса я вышел в магазин. Вернее, выскочил. За мной роем заполошно летели те самые свадебные ангелочки с праздничной двери Луизы и шумно кричали: «Не смей!!! Ты же обещал ей не пить!!!» На лице у меня явно было выражение человека, только что пережившего психологическую катастрофу.

Пёс торчал на том же месте. Вернее, теперь он обессиленно лежал во всю свою двухметровую длину. Он словно бы терял силы с каждой минутой. Так действует затяжное одиночество даже на собак.

И тут во мне заговорила совесть. Или что? Толком не знаю. Ангелочки не возымели успеха в своём праведном устремлении, а старая псина… В общем, я вернулся в магазин, сдал водку и купил десять килограммов замороженных куриных желудков, похожих на груду смёрзшихся маленьких морских ракушек. Самое оно для кормления более чем немолодой собаки. Я кое-что знал по этой части. В моей жизни уже были легавый пёс Джек, немецкая овчарка Альма, пудель Фэри и сенбернар Аманда.

Старина мастифф с благородной аккуратностью лизнул мое приобретение и вздохнул: мол, сойдёт, чего уж там…

Англичанин трудно, оскальзываясь, встал и пошёл за мной. Ещё бы. Кажется, он понял, что это конец его блудных странствий и вынужденного голодания. Так что протяжно вздохнул. Совсем по-человечески.

И мне полегчало. Возможно, моему одиночеству тоже пришёл конец. Пусть и не такой, как мне хотелось.

Я невольно подумал, что мы, вполне возможно, не случайно встретились. Эта псина могла сделать свой выбор относительно меня даже раньше, чем мы вживую увидели друг друга. Он набрёл на мой запах и по нему получил от Разума Вселенной все необходимые сведения относительно моего характера, привычек, а также про мою странную философскую дружбу с Луизой и заочно – Монтенем. Возможно, он даже на каком-то особом энергетическом уровне обсудил мою кандидатуру на должность его Хозяина с душами Джека, Альмы, Фэри и Аманды.

Оставалось дать собаке имя. Долго искать его мне не пришлось. Я с ходу решил, что назову псину Монтенем. И вовсе не назло французскому мыслителю.

Пока мы шли к моему подъезду, я меланхолически размышлял, а не могла ли душа реального господина Монтеня в её вселенских блужданиях, в конце концов, действительно переселиться в эту собаку?.. Нет ли в его глубинных «Опытах» каких-то явных или неявных намёков на возможность подобной метаморфозы?

Мне невольно захотелось поделиться с Луизой таким моим любопытным предположением. Но как отреагируют на это свадебные ангелочки, что сладострастно облепили её дверь, точно мухи рыбью голову не первой свежести?

– Лорд!! Лорд!!! – вдруг услышал я за спиной заполошное женское взывание. – Мужик!!! Отпусти мою собаку! Держите вора!!!

Я всем опытом своей нескладной жизни понял, что эта кутерьма имеет ко мне прямое отношение.

И остановился. Никто меня пока не держал, как требовала того невысокая, но очень даже широкая во всех своих пропорциях женщина, стремительно надвигавшаяся на меня. Вообще мы были с ней во дворе одни. При одном взгляде на Монтеня люди избирали для своей дальнейшей дороги обходные пути.

Обессилев, задохнувшаяся женщина как упала мне на руки. Английский мастифф словно дворняжка завертел хвостом. Мне даже показалось, что этот Lord сейчас плебейски завизжит-заскулит и начнёт восторженно барабанить лапами по асфальту.

– Простите… Наш Лорд уже неделю как потерялся. Бросился за сучкой – и с концами! Мы с мужем сходим с ума…

Я отпустил ошейник. При этом мне явно хотелось дать псине пинка на прощание. Гуляка хренов, в которого на старости, как видно, переселилась поныне мятущаяся душа сэра Роберта Ловеласа. И что мне теперь прикажете делать с собачьей едой? Конечно, с помощью перца и лаврушечки ее вполне можно превратить в самую что ни на есть человеческую, но их вкус уже на языке у господина Лорда-Монтеня. Пришлось сунуть «мяску» вместе с сумкой его хозяйке. Типа гуманитарной помощи. Это, кажется, подействовало на нее успокаивающе. По крайней мере, она улыбнулась.

Все мои гештальты остались при мне. В целости и сохранности. При таком жизненном раскладе русскому человеку самое оно спиться, застрелиться или уйти в монастырь. Первое и второе почему-то не вдохновляли моё неиссякаемое любопытство к жизни: начиная от бодрого высвиста малиновки на мокрой от крупной росы яблоневой ветке и до глубокого Космоса, увенчанного словно бы ржущей туманностью Конская Голова.

Оставалось примерить рясу?

Дома я внимательно посмотрел на себя в зеркало и не увидел в нем ничего, хотя бы отдаленно напоминающего батюшку или монаха.

Зато вспомнилось, как ездил я с год назад в Задонск писать статью по истории Рождество-Богородицкого монастыря, как решил заодно заказать Сорокоуст по моей покойной Марине… Записывая в тетрадь её имя, молодая монастырская служка, безрезультатно прятавшая красоту своего лица за надвинутым черным платком, за смиренным выражением и постолюбивой бледностью, искоса взглянула на меня.

– Господи, разве можно с такой мукой наедине быть! – скорбно вскрикнула она, высунувшись чуть ли не до пояса из киоска: блескучие брови судорожно сошлись на переносице, враз распылавшиеся щёчки тревожно приподнялись.

Она взволнованно, будто врач, заметивший опасный симптом, принялась убеждать меня пожить при монастыре, дать молитвенный роздых душе. А коли та возжелает, так и посильное послушание принять: убираться в храме, сподручно помогать в трапезной, в саду или на пчельне к общему делу приладиться. Мол, есть трудники, что годами радуются послушанию и даже обретают монашеский постриг.

…Я человек невоцерковлённый, но слышал – существует такой жребий, чтобы в крайних безвыходных случаях раскрыть наугад Евангелие или Псалтирь, и что в них глаза твои без выбора прочтут, – вот тебе и Воля Божья сокровенно объявлена.

Усмехнувшись, я взял с полки «Новый Завет» и мне выпала глава 7 от Матфея со словами: «Входите чрез узкие врата»…

За парком в квартале от моего дома на колокольне бревенчатого Христовознесенского храма вдруг мерно ударил колокол: звон отошёл бережный, вдумчивый… Вечерняя суточная служба окончилась смиренно, кротко.

13

Утром я первым автобусом выехал в Задонск. Только в качестве кого: трудника, паломника?.. Не знаю. Ну, не знаю, ей-Богу!..

Моя недавняя жизнь, где были, пусть и недолго, мудрый знаток саксаула Андрей Арнольдович, героический гвардии майор Коржаков, некогда державший в руках ядерный щит Родины, и замечательно раскованная Луиза вкупе со славным Монтенем, для меня перестала быть в одночасье. Какую по счёту я начну с этого дня? В чью дверь постучусь?..

«Здравствуй, новая жизнь!..»

Эту фразу я украл у Чехова или Данте с его «Vita nova»? Пусть простят. Тем более что для меня в ней нет и следа от их вдохновенного оптимизма. Давным-давно не то время на дворе.

Сине-антизёленый глюон

Квантовая повесть

Уже нетрудно думать о поре,

зовущей нас к Божественному Свету –

взойти к Нему на утренней заре,

иль на вечерней … в полудрёме ветра…

Зоя Колесникова

Нильс Бор, да, да, тот самый Niels Henrik David Bohr, как-то сказал: «Тот, кто не был потрясен при первом знакомстве с квантовой теорией, скорее всего, просто ничего не понял».

Наше погружение с Верой в квантовый мир началось в мае этого года. До того мы благополучно жили ни мало ни много по законам общечеловеческой ньютоновской механики. Пока из Москвы в провинциальный педуниверситет, в котором Вера заведовала гуманитарным факультетом, в ауре столичных божественных энергий не прибыла московская комиссия с особыми полномочиями. Настоящий десант атакующе высадился во всех стратегически важных кабинетах «педа», включая ректорский. Их было человек около двадцати, но от них строго веяло революционной решимостью былых энкавэдэшных троек. Министр образования так-таки принял решение об укрупнении вузов, о котором уже почти год по стране ходили недобрые слухи. Само собой, было это сделано с вдохновенной оглядкой на Запад. Скажем, на тот же Калифорнийский университет. Как логичное продолжение реформ ЕГЭ или сокращение времени на изучение русской литературы и языка.

Все элементарные частицы превращаются друг в друга, и эти взаимные превращения – главный факт их существования.

В нашем провинциальном городке реформаторский выбор пал на «пед» и на «политех». В связи с этим многим вспомнились строки Александра Сергеевича о том, что «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Хотя, если уж быть точным, лань и саму по себе никак не подрядить тащить телегу. Конюха такого ловкого вам отродясь не сыскать, чтобы её обрядить в сбрую. Потом же правильнее говорить, что коня седлают, а запрягают – лошадь.

Как бы там ни было, с первых дней приказного слияния самым распространённым словом между сотрудниками «педа» стало: «Не истерить!». Оно влёт заменило все прочие. Им теперь и преподаватели, и сотрудники, включая сантехника пенсионера Вяземского, приветствовали друг друга у дверей вуза, его говорили, расставаясь под вечер. Правда, старик Вяземский к этому нервозному интеллигентному выражению для выразительности добавлял ёмкое словцо на букву «м».

С первого дня исторического воссоединения все сообщения о перекраивании образовательных структур «педа» и «политеха» воспринимались как сводки с фронта. Кстати, заодно было велено по новой московской традиции слово «студент» отложить в архив прошлой жизни, заменив современным чётким понятием «обучающийся», «обучаемые», «обучающаяся».

Почти половина сотрудников немедленно обзавелись бюллетенями и торжественно заняли позицию стороннего наблюдателя за ходом реформ. Старейшего профессора педуниверситета Михаила Евграфовича Пантелеевского прямо с лекции о языке поэзии Михаила Ломоносова и Василия Тредиаковского увезли «по скорой» с микроинсультом. В больнице он ко всему ещё умудрился сломать ногу, что-то отчаянно доказывая относительно вспыхнувшего костра реформ. А проректор по учебной работе с вузовским стажем в почтенные 60 лет Илья Николаевич Иконников попал под машину, в вакуумной забывчивости шагнув на проезжую часть при красном свете пешеходного светофора.

В итоге вечный полемист всех заседаний и совещаний почётный профессор физик Сергей Дмитриевич Феофанов на внеочередном учёном совете с гневом объявил, что слияние двух галактик во Вселенной происходит менее болезненно, чем в нашей многострадальной России объединение двух высших учебных заведений. В тон ему Роман Игоревич Поддубный, декан физкультурного факультета и тоже «штатный» бойцовский искатель истины, взволнованно сравнил происходящее с той роковой ошибкой, когда больному по ошибке переливают кровь другой несовместимой группы.