А за окном – человечество…

По километровым коридорам университета, являющегося издавна охраняемым памятником архитектуры всероссийского значения, неуловимой тёмной материей стали перетекать слухи о возможной забастовке коллектива.

А как, прикажете, иначе реагировать людям, когда у них на глазах почти вековой истории кафедры и факультеты исчезают в никуда или эволюционируют в некое непонятное новообразование? Кстати, даже диффузия различных металлов происходит естественней и гармоничней, нежели соединение человеческих коллективов.

Конкретно мою Веру в связи с аннулированием гуманитарного факультета переместили с должности декана в кресло директора Научной библиотеки. С мудрёной хитренькой приставкой «врио».

Лес рубят, щепки летят. То есть, мы.

Ежесекундно только в видимой части Вселенной рождаются и умирают миллионы звёзд.

Вера не устраивала истерик, не проливала невидимые и видимые миру слёзы. Она просто как бы перестала быть. Даже забыла о том, что через неделю у нас начинается отпуск. Такой долгожданный ещё месяц назад. Никогда в жизни нам не было так безразлично, что у нас появилась возможность вдвоём почти надолго забыть о работе.

…В тот день, вернее, утро, наша с Верой активная фаза жизни началась с раннего телефонного звонка. Вернее, его подобия – некое обессиленное дребезжание моего доисторического домашнего аппарата проводной связи: подлинное детище начала пятидесятых прошлого века: массивный чёрный телефон с цифро-буквенным дисковым номеронабирателем, вида солидного, начальственного, но со звонком уже сиплым, нервно стенающим, просто-таки болезненно дребезжащим.

Старый ворчун, одним словом, глухо подал свой надорванный голос. Этот тяжёлый аппарат был похож на огромного угольного жука-рогача, на котором с женской эротичной гибкостью возлежала трубка, замотанная на месте трещины синей изоляционной лентой. Отец как-то говорил мне, что у этого торжественно-парадного аппарата до нас имела место быть весьма непростая, запутанная биография с выходом на самые высшие политические этажи СССР. Не исключено, что он когда-то принадлежал к когорте номенклатурных кремлёвских телефонов, и по нему вполне мог говорить Иосиф Сталин. А при Никите Хрущёве этот символ времени уже жил у нас. Несколько раз любители антиквариата из новых русских предлагали нам за него хорошие деньги, но мы не спешили расстаться со своим историческим телефоном. Вернее, доисторическим.

Вообще я дома после работы и тем более по выходным предпочитаю отключать все устройства для контактов с большим миром, но сегодня в связи опять-таки со слиянием вузов я, как говорится, потерял бдительность и забыл исполнить это. Ещё могло сказаться мистическое влияние на русского человека такого особого фактора, каким, несомненно, является первый день отпуска. А это был именно он. Я и моя Вера Константиновна сегодня проснулись отпускниками.

Когда наш ретро-телефон подал голос, мы с ней как раз намеревались начать сборы для поездки на дачу. Само собой, шашлык в этой демонстративно счастливой программе был центральным событием. И я уже благоговейно бредил летучим запахом дымка, насыщенного мясными пряными ароматами.

Я демонстративно небрежно извлёк трубку из лона рогатин.

Нам, вернее Верочке, звонил её новый начальник, лет двадцати восьми некий Аркадий Большов, назначенный в «пед» со вчерашнего дня проректором по социально-воспитательной работе. Новый малоизвестный кадр из политеха прежде руководил тамошним Центром культуры и творчества, и был выдвинут таинственными тектоническими подвижками реформаторских структур. Он как вулканический островок внезапно появился среди океанской безбрежности. Я недавно видел фотографию Большова в уже соединённой вузовской газете с новым общим названием «Физики-лирики» и отчётливо запомнил его вдохновенно-деловое лицо, светящееся верой в новые успехи на поприще формирования достойного облика современного «обучающегося». Правда, для меня осталось загадкой, в действенную силу чего он больше верит с высоты своих юных лет: плановых митингов, торжественных собраний, круглых столов или Аркадий в глубине души особенно расположен к массовым запускам в небеса обетованные тематических шариков и патриотических флэшмобов вкупе с социально-заострёнными автопробегами. Тонкий такой, стройный активист. Высокенький. В зауженных модных брючках с приоткрытыми голыми глянцевыми щиколотками. Со взглядом как у комсомольского вожака прошлого века, но манерами сегодняшнего видеоблогера из YouTube.

Разница между неживой и живой материей на атомном уровне полностью исчезает.

Большов заговорил со мной тем формирующимся у него аккуратно-тихим руководящим голосом, которому подчинённым желательно трепетно внимать. Не скажу, что я вовсе, до самозабвения, поддался их магической силе, но когда мы с ним начали беседу, я невольно слушал его, напрягшись, почти как солдат в строю.

– Мне Веру Константиновну. Это с работы. Большов… – внушительно представился он.

Мой многоуровневый трудовой стаж выработал у меня инстинктивную самозащиту от служебных звонков во время отпуска. Тем более, в его первый день. Щенячью радость которого мы с Верой ещё даже не успели прочувствовать: всем хорошо известно, что из двадцати восьми дней отпуска пятнадцать вы тратите на осознание, что он, наконец, состоялся, три дня отдыхаете, а оставшиеся десять неврастенически готовитесь выйти на работу.

– Её сейчас нет, – с неизвестно откуда взявшимся нахальным достоинством почти хладнокровно соврал я.

Вера сделала страшное лицо, чем-то похожее на кляксу.

Аркадий Большов строго молчал. Это было похоже на подготовку взрыва некоей психологической вакуумной бомбы.

– Возможно, Вера скоро будет… – снизил я напор своего интуитивного диссидентского отношения к власти на любом её уровне.

– Я уже пришла… – прошептала Вера, аккуратно помахивая мне ладошками, словно гладила воздух.

– В общем-то, она мне и не нужна! – Большов при всей своей почти мальчуковой изящности как вдавил меня в стену деятельным социально-воспитательным напором. – Передайте Вере Константиновне… В рамках непростых процессов по слиянию вузов нами принято решение о качественном повышении уровня заботы о здоровье сотрудников. В соответствии с приказом ректора всем необходимо срочно пройти профосмотр. Речь идёт о многоплановой лечебно-профилактической акции! Для работников она полностью бесплатная. Все затраты, а это очень даже немалая сумма, взяло на себя Министерство образования! В общем, на всё про всё вам неделя. Мы ценим способности Веры Константиновны и уверены что в новой должности директора Научной библиотеки она будет работать с прежней эффективностью. Но незаменимых людей нет. Кто не пройдёт медицинское обследование, до работы допущен не будет! Вплоть до увольнения! В новом укрупнённом вузе должны трудиться эффективно здоровые люди!

Не знаю, что испытывал, Большов, произнося эту речь, но мы с Верой однозначно почувствовали, что со времён первобытнообщинного строя человечество ни на шаг не придвинулось к реальной демократии.

Элементарные частицы живут по законам квантового микромира. А раз человек, как часть Всеобщего вещества, тоже состоит из них, поэтому о каждом из нас можно сказать, что мы в основании своём тоже есть явление квантовое.

– Вера Константиновна с сегодняшнего дня в отпуске, – тупо, безнадёжно проговорил я. При этом у меня, как позже вспомнила Вера, от осознания собственной наглости слегка зарозовели мои далеко не юношеские щёки. Но этот их запоздалый румянец не имел ничего близкого с тем алым сиянием, которое в молодости, рождённое свежим, ухарским морозцем или счастливым восторгом, пусть и на пустом месте, вдруг блистательно окружает сверкающей аурой юное лицо. Мой румянец скорее напоминал синевато красную сетку на щеках, похожую на последствия подкожного кровоизлияния.

– Причём тут её отпуск? Это ничего не меняет. Распоряжение распространяется на всех работников поголовно … – почти лениво уточнил Большов. – Или Вы думаете иначе?

Он сдержанно усмехнулся. Возможно, при этом даже поправил свою особенную высокую причёску. Кажется, с крохотной косичкой на затылке, похожей то ли на головастика, то ли на кукиш.

Кстати, влёт произнесённое им слово «поголовно» отозвалось во мне догадкой, что проректор возможно по образованию ветеринар. Может быть, даже очень хороший. Однако представить его на ферме среди коров (ферма и коровы – самые современные, по лучшим западным стандартам) мне так и не удалось. Да я особенно и не напрягался.

– Я очень не рекомендую Вашей супруге искать варианты, как ей уклониться от профосмотра. Теперь она у меня на особом контроле! – сказал Большов таким голосом, словно он при этом мужественно улыбнулся. Что-то явно было в нём ещё и от административного варианта рыцаря без страха и упрёка.

В Библии в первой главе после каждого нового акта творения света, тверди, трав, рыб и так далее стоят слова: «И увидел Бог, что это хорошо». И только после сотворения человеческой пары этих слов насчёт «хорошо» почему-то нет…

В трубке зависла дерзкая ёмкая тишина. Пытаясь понять, окончен ли наш разговор или нет, я минуту-другую как настоящий экспериментатор то прикладывал её к уху, то встряхивал, на тот случай, если вдруг в ней отпаялся за множеством лет какой-никакой важный проводок.

Большов исчез так, словно его и не было вовсе.

Любая квантовая частица находится одновременно в разных точках пространства.

– Ты очень сердишься на меня, Витенька? – робко сказала Вера.

– Нисколько, – усиленно поморщился я. – Подумаешь, какой-то там отпуск двух простых граждан накрылся медным тазом. И вообще забота о здоровье работника должна быть на первом месте у работодателя.

Вера неумело изобразила на лице интеллигентный протест, более похожий на приготовление к тихому плачу.

– Почему мы должны идти у них на поводу?.. – судорожно вздохнула она. – Ты знаешь, когда у нас был последний профосмотр? Лет десять назад! Я тогда только защитила свою кандидатскую. Помнишь, «Лев Толстой и Владимир Короленко о смертной казни»? Почему сегодня началась такая административная лихорадка?

Что мне следовало ответить?

– Возможно, скоро в наш город прибудет Путин. А ваш укрупняющийся в духе времени вуз наверняка включён в программу его посещений. Вот и подчищают углы.

– Бросить всё, уехать в Урюпинск! – Вера подняла глаза к потолку. – Или на дачу. Навсегда! Как-нибудь проживём на две пенсии. Огородик вскопаем. Много ли нам надо? Свобода того стоит.

Квантовые истины об окружающем нас мире способны кого угодно привести в замешательство.

Я сделал такое лицо, словно мне стало почти весело:

– Неужели бюрократический профосмотр «галочки ради» может стать поводом к тому, чтобы мы в один день сломали нашу замечательную привычную жизнь? С шашлыком пролетели? Так я всё равно чаще всего превращаю его в уголь.

– А я на крыльях твоего оптимизма за день обегу всех врачей, и мы всё равно смоемся в отпуск! И волки сыты, и овцы целы!

На уровне атома, ядра и элементарной частицы материя имеет двойственный аспект – она и частица, и волна. При этом в первом случае материя имеет более или менее определённое местоположение, а во втором одновременно с состоянием покоя распространяется во все стороны мирового пространства.

Не откладывая, ровно в полдень мы выехали в направлении поликлиники на моей полувековой раритетной «копейке». Это была одна из самых лучших поликлиник города. Просто так с улицы туда не попасть. До развала СССР в ней лечились партийные чиновники, делавшие вид, что руководят строительством светлого коммунистического будущего. Сейчас в ней лечатся от тех же болезней во всём похожие на них чиновники, руководящие строительством не менее светлого капитализма.

У всех частиц есть античастицы. При контакте происходит их аннигиляция. Обе частицы исчезают, превращаясь в кванты излучения или другие частицы.

Я хорошо знал дорогу к этому образцовому лечебному заведению из двух дворцовой архитектуры корпусов, спрятавшихся в глубине пряно горьковатой, раскидистой Нагорной дубравы. Когда-то до перестройки я тоже состоял там на учёте. Никаким боком не принадлежа к клану партийной номенклатуры. Просто в обкоме КПСС считали писателей, к каковым я вроде как принадлежу, идеологическим подспорьем партии. Поэтому наше здоровье оберегали в иерархической спецклинике. Только во втором её корпусе со своим отдельным входом. В городе для этих двух корпусов среди простого народа издавна прижилось название первого корпуса поликлиникой для «старших дворян», второго – для «младших». Это различие было явлено уже фасоном входных дверей: таким как я – стеклянные, номенклатурным – матёрые, из морёного дуба с эдаким генеральским, а то и выше бери шармом. Входишь как в райские кущи. Какая-то вокруг светлость во всём и ко всякой твоей болезненной слабости уважительная благорасположенность, доходящая до восторга и самой настоящей нежности.

Так и Веру встретили. На входе бахилы голубенькие подали за бесплатно с такой уважительностью, словно едва сдерживались, чтобы их ей не надеть со счастливой торопливой любезностью. В регистратуре торжественно, точно некий поздравительный юбилейный адрес, вручили алую кожаную папку с «Картой здоровья», украшенную теснёнными золотистыми вензелями. У меня от такой торжественности приёма даже несколько как бы дыхание участилось. То есть, не совсем ещё выветрилось значение горьковских слов насчёт того, что «человек – это звучит гордо!» И даже несмотря на всякие там санкции против нашей страны, дело Скрипалей, трагедию в Кемерово и ночную ракетную атаку по суверенной Сирии.

Вере везде был «зелёный» свет. Она переходила по врачебным кабинетам без очереди. Но вовсе не напролом. Внушительная «Карта здоровья» в руках Веры срабатывала как жезл в руках сотрудника ГИБДД, открывающий водителям путь на сложном перекрёстке. Кстати, от наплыва её сослуживцев нас спасло то, что после объявления всеобщего профосмотра в университете так-таки началась лёгкая паника.

Проведя день в клинике мы, наконец, вышли к вечеру, слегка пошатываясь, под сень здешней Нагорной дубравы, радушно раскинувшей нам навстречу в качестве прикрытия от всех земных проблем и бед свои мощные ветви. Под их густым шатром в зеленоватом сыром сумраке млел горчащий сочный аромат.

Каждый кварк как истинная элементарная частица обладает условным цветом и ароматом. Скажем, «синий» кварк может испустить «сине-антизелёный» глюон и превратиться при этом в «зелёный» кварк. И даже есть обитатель микромира, который имеет нежное цветочное название, – пион.

В сумочке Веры – ворох рецептов: от кардиолога, донельзя взволнованного планетарными масштабами смертности от инфарктов, далее – от подслеповатого офтальмолога («глазника», если по-людски), до слёз озабоченного тем, что Вере будто бы угрожает приближающаяся химера со страшным именем «катаракта» и, наконец, суровое направление от дерматолога, бдительного как сотрудник былого КГБ, – на удаление онкоопасной родинки на спине. Для меня до сих пор сия, словно на миг присевшая под левой лопаткой Веры чёрно-красная «божья коровка», была милым телесным украшением. Я всегда мечтал, чтобы Вера обзавелась «на выход» платьем с глубоким вырезом на её по-девичьи красивой спине. Реализацию мечты останавливал один убедительный аргумент. И вовсе не поголовная бедность российских литераторов. Даже действующих. Просто нам некуда было выходить в свет. Везде, куда наши отцы и матери старательно, с тщательным доглядом выбирали в пронафталиненных глубинах своих солидных гардеробов всё самое лучшее, ныне втёрся дерзкий стиль дырявых джинсов.

– Кажется, отделались?! – словно бы виновато улыбнулась Вера.

– Малой кровью… – поморщился я, всё ещё помня выражение ужаса на лице врача, когда та увидела в карточке Веры, что она до сих пор целых десять лет пропускала ежегодные осмотры.

Спускаясь по ступенькам в густоту аромата дубовых листьев, я и Вера, несмотря на повышенный градус приязненной благосклонности к нам сотрудников клиники, всё-таки напоминали людей, впервые принявших участие в марафонском забеге.

– У меня такое ощущение, что когда мы придём домой, окажется, будто никакой поликлиники сегодня не было… И никакого звонка от Большова… – сдержанно улыбнулась Вера. – Просто мы проснулись в полдень на нашей запущенной даче, разбуженные чьей-то неутомимой газонокосилкой…

Ощущение, что окружающая действительность существует лишь в тот момент, пока вы на неё смотрите, посещало даже великого Эйнштейна.

– Неплохо бы… – откашлялся я. – Но куда деть все эти твои рецепты, выписки и анализы?

– Выбросить! – почти радостно вскрикнула Вера. Кажется, она была готова исполнить это немедленно.

– И с лёгкой душой занырнуть в отпуск!

«Всё-таки так замечательно, что она есть в моей жизни…» – машинально подумал я.

И мы поехали на дачу. Почти с отпускным настроением. В общем, нам реально хотелось пробудиться завтра как бы в ином, новом мире. И это вполне возможно, если открыть глаза в минуту аккуратного восхода Солнца под флейтовый высвист фосфорической иволги – «фитиу-лиу». И ощутить полные лёгкие того необычного воздуха, когда в двухстах метрах от вашего домика под высокой горой напряжённо струится стремительный, молодцевато неукротимый бодрый Дон. Седьмой час. Солнце неяркое, но жидко-блескучее, словно огонь в нём только закипает. С крыши на окна нависают густыми потёками кудри винной «изабеллы»: от этого в комнатах воздух зыбко-зелен, словно ты находишься на дне замшелого аквариума.

А ни с чем несравнимая радость выйти на деревянное, уже смолисто пахнущее разогретыми сосновыми досками деревянное пружинистое крыльцо? Да тотчас броситься, как в реку, в одичавший малинник, который словно только что как из ведра окатили густой, стылой росой, слащаво пахнущей зелёными клопами-щитниками. И с мальчишеским азартом рвать ягоду зубами прямо с ветки, измазав свою счастливую физиономию весёлым алым соком. А над тобой низко, царственно проплывёт на слепящем фоне солнечного диска парочка экзотических удодов. Сбоку эти достаточно крупные птицы похожи на гигантских черно-белых бабочек с веерными хохолками и шпажками длинных клювов – прибыли покрасоваться в Черноземье прямиком из тропиков. Они вызывают у здешних дачников такое восторженное удивление, что удоды, кажется, испытывают некоторую неловкость и избегают долго сидеть на облюбованных ими проводах возле нашей дачи.

По законам квантового поля самое главное в природе – акт наблюдения. Когда он происходит, мир из волновой запутанности, бурления смиренно превращается в мир материальных объектов.

По дороге на дачу мне вспомнилась моя поездка за вдохновением на Смоленщину в далёком тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Я учился тогда на заочном факультете журналистики. И вот после летней сессии зазвал меня к себе на родину в далёкое смоленское село Мужицкое Духовщинского района мой однокурсник Славка Терехов, тамошний фельдшер. От Смоленска, куда мы прибыли поездом, до его вотчины почти сорок километров. Был выходной, автобусы к ним не ездили. Зато я по дороге познакомился с грозой, какой по ярости потом во всю жизнь не видывал. Молнии били со всех сторон сразу. Как исполняли в нашу честь некий ритуальный огненный танец. Будто от перенапряжения, всё небо покрылось густой сеткой их набухших сине-розовых вен, в которых судорожно пульсировала дикая электрическая кровь.

И вот моё первое утро на Смоленщине в медпункте, временно превращённом для меня в гостиницу. Также июль, только с дождём. Холодно и скучно. Я протопил печку. Все здешние мухи тотчас облепили её. Сидят на ней полусонные, разомлевшие. А за окном поросёнок удивлённо повизгивает. Потом мне объяснили, что он – местная достопримечательность. Поросёнок, как собачка, везде бегает за хозяйкой Тамаркой, которая состоит медсестрой при медпункте: и к больным, и на почту, и в клуб, даже в сельсовет – везде он при ней. А где не пускают, всё равно прорвётся. Как-то я за ними в магазин зашёл. И так чудно: взяла Тамарка за неимением ничего другого на прилавках карамельки усохшей, сыра «Российского» съёжившегося и мутными слезьми плачущего. Вышло ей при расчёте сдачи две копейки. Продавщица хотела на них спичек дать, но медсестра отмахнулась: «Гони монетки… Я их «на кукушку» возьму!» То есть когда в кармане деньги есть, хоть самые малые, а тут раздастся метроном этой ответственной за долготу нашей жизни птицы, так они с той поры будут у вас на глазах скоро прирастать.

Вот такие вот легенды смоленской деревеньки Мужицкое… Кому-то смешно? Мне не очень.

Сегодня дача встретила нас с Верой негостеприимно: председатель кооператива распорядился отключить электричество в ожидании грозы с сильным ветром. Об этом на все мобильники на всякий случай уже предупредительно отписалось МЧС.

Итак, ждать, когда минует гроза, или вернуться домой? В любом случае я решил воспользоваться случаем, пока мы ещё здесь, и купить у соседа, обустроившего на здешних заливных лугах настоящую ферму, козьего молока. Кстати, у его собаки была странная кличка Симка. Скоро у неё будут щенки. Не удивлюсь, если их назовут типа Айфон, Скайп или Андроид.

– Будем ужинать при свечах! – торжественно объявила Вера, когда я вернулся с трёхлитровой банкой парного молока. Это было настоящее живое произведение. В отличие от магазинного, в нём присутствовала загадочная молочная плоть. У меня ещё стояли перед глазами таинственные поперечные прямоугольные зрачки козы, словно это, ни мало, ни много, был взгляд пришельца из иных Вселенских миров: днём они узкие, как щель, а с темнотой превращаются в широкие прямоугольники, позволяющие видеть ими всё вокруг себя на триста сорок градусов. У испуганной козы зрачки становятся реально квадратными.

И снова раздался телефонный звонок. У меня на мгновение возникло ощущение, что мы участники какой-то странной компьютерной игры, в которой некто дистанционно управляет нами. Осовремененный вариант шекспировского озарения насчёт того, что жизнь есть театр, а люди в ней – актёры.

Мир, в котором мы живём, не иллюзорен, но не он является главным. В структуре реальности основное и всё определяющее происходит на невидимом квантовом уровне.

Звонок был из клиники для «младших и старших дворян». Вера на всякий случай включила на своём смартфоне «громкую связь». Некто заговорил с ней быстро, раздражённо строго. Вера слушала этого человека с таким лицом, какое разве что бывает у космонавта на центрифуге, когда оно размазано деформируется под безжалостным напором невыносимой перегрузки, способной ломать кости и рвать мышцы.

Я стоял у окна, стараясь не прислушиваться к словесному грому, обрушившемуся из смартфона на Веру. Более-менее понятным из ревущего потока медицинских выражений было «атипичные клетки».

В дачном просторном небе разворачивался обещанный МЧС грозовой фронт: очень высокий, трёхслойный и самых неприятных оттенков грязно-чёрного, лилово-бурого и ещё какого-то настолько сложного, которому как бы и нет названия. Одним словом, шло торжественное приготовление, ни мало ни много, к Апокалипсису.

Вдруг я почувствовал, что стою в комнате один.

Я нашёл Веру в саду у «нашей» берёзы – волшебное древо о два ствола, иначе говоря, «двойчатка». Во времена былые наши прадеды и прабабушки числили за ними известную силу от нечисти: при опахивании пользовались ралом, изготовленным из раздвоенного дерева, двуствольной палкой погоняли волов-близнецов; через раздвоенный ствол дерева трижды протаскивали больного и так далее, включая рогатину на медведя и даже мальчишескую рогатку.

Мы называли эту берёзу «лирой». От её пегой масти, серебристо-чёрной коры словно исходила некая светомузыка.

– Цитология показала у меня наличие атипичных клеток, – тихо сказала Вера чужими словами и чуть ли не с брезгливым презрением к себе.

Принцип неопределённости Гейзенберга: одновременно установить и положение и скорость квантового объекта невозможно. Чем точнее мы измеряем одно, тем менее точно можно установить другое.

– У меня подозревают онкологию.

– Стоп, машина. Раковые клетки есть у каждого… По несколько миллионов.

– Это из другой оперы, Витя. Они требуют, чтобы я повторно сдала анализ на этих моих атипичных перерожденцев. Уже в понедельник я должна лечь в стационар. Возможно, на неделю. Вот такой будет у нас с тобой отпуск. Лазаретный. И вообще, судя по всему, ты скоро похоронишь меня.

Вера слабо улыбнулась.

Когда человек собирается ложиться в больницу, пусть даже для сдачи анализов, его окружающие невольно испытывают стыд за своё крепкое здоровье и стараются найти в нём хоть какие-то изъяны, о чём начинают не раз и достаточно громко сообщать.

Я не из особого теста.

– Что-то голова болит… – несколько раз объявил я Вере, пока она уныло укладывала сумки.

На самом деле меня тупило, как я один проведу эти несколько дней. Такое состояние вызывается эффектом «духовной диффузии». Достаточно долгая совместная жизнь в итоге приводит к тому, что муж и жена, как бы прорастая друг в друга на психологическом уровне, уже не могут сбалансированно существовать каждый сам по себе. Они между собой даже бытовыми привычками обмениваются. Скажем, я раньше очень настороженно относился к бродячим собакам, а Вера могла запросто подойти к грязному, грозному, голодному вожаку суетливой свадебной стаи и погладить его по нервно напряжённой холке. Сейчас же это у нас с точностью до наоборот. Так что предстоящее мне житие наедине с самим собой заранее казалось настоящим испытанием того, насколько я себе интересен. Отрицательный ответ был ясен заранее.