А за окном – человечество…

Славик стоял в этом мертвенном аромате с болезненно сморщенным от напряжения личиком и держал перед собой яростно сжатые кулачки. То есть он приготовился мужественно вступить в сражение с Бабайкой, привидениями и даже с Великой Ужасной Темнотой, в которой он своим особым детским зрением явственно видел живущие в ней своей страшной жизнью разные разности, словно с хохотом сгустившиеся из мрака.

– Выходи, Леопольд, подлый трус… – виновато усмехнулся я.

– Осторожней… Слава уже хочет спать… Я по морщинке на лбу вижу… – тихо, трепетно проговорила Зоя. – Только он всегда этому желанию дико сопротивляется. Он почему-то боится засыпания. Путает его с умиранием…

Славик заплакал так взвинчено, что мне стало не по себе. Словно шифоньер оказался на самом деле самой настоящей «Комнатой ужасов», собравшей в одну кучу все его страхи.

Кто-нибудь из вас знает, что это такое уложить спать пятилетнего ребёнка? Оказывается, таких много? Но вы никогда не проделывали эту процедуру с нашим Славиком. Поэтому все ваши якобы знания могут быть сходу мной решительно подвергнуты сомнению или вовсе отброшены за их опрометчивую наивность. Вы, ясное дело, ни с чем более сложным, чем чтение ребёнку на ночь сказки, не сталкивались. Вы вообще, простите, полный профан в этом глобальном вопросе.

Собираясь спать, взрослый человек производит немало разнообразного шума, включая глухие покашливания, хриплые вздохи и хлёсткие щелчки нездоровых коленных суставов, похожие на пистолетные выстрелы. Но всему этому более чем далеко до того апокалипсического шума, которым взрывается Славик, получив самый ненавистный ему приказ – «Спать!»

Я каждый раз мысленно извиняюсь перед соседями, когда начинается его очередное судорожное продвижение в сон. Биоэнергетика Славика явно зашкаливает и становится неуправляемой, как плазма при термоядерном синтезе на нынешнем слабосильном уровне развития науки.

– Славик, пора сны смотреть. Иди руки мыть… – осторожно проговорила Зоя.

– Не надо мне, – ответ резв, неотразим, как хук от плеча.

– Почему?

– Я их потом сто раз заражу микробами, пока дойду из ванны до дивана. Они так и кишат вокруг меня. А когда я засну, всей толпой полезут в рот уничтожать мои зубы кариесом!

Зоя старательно вытерла влажной салфеткой мини-руки и мини-ноги внука, с явным очарованием любуясь этими хилыми детскими телесными прибамбасами.

– Спи, мой золотой.

– Не хочу! Мне ужасы будут сниться!

– А я тебе добрую-предобрую сказку расскажу.

– Про петушка, котика-братика и лису?

– Как ты догадался?

– Не хочу! Неправда! Котик и петушок не могут быть братиками… – поморщился Слава. – Я лучше королём побуду перед сном!

Вскочив, он с пафосом обвил себя розовой простынкой на древнеримский манер. Устав властвовать, Славик с помощью той же простынки превратил себя в летящую птицу. А накинув её на голову, объявил себя «девушкой!» При этом он блистательно, словно перед публикой на подиуме, неотразимо продемонстрировал нам свой правый, а потом левый профиль и топнул своей комариной ножкой:

– Хочу замуж!

Поскользнулся и полетел на пол. Многоступенчато: кувырок, кульбит передний, задний и боковой – все эти и иные акробатические манеры никак не способны передать витиеватую сложность траектории его падения. Она напрочь опрокидывала закон всемирного тяготения Исаака Ньютона.

В любом случае удара о паркет не было. Если Славик своим замысловатым полётом отменил действие только одного постулата природы, то Зоя у меня на глазах реально повергла ниц всю их совокупную множественность.

Она совершила вместе с внуком почти весь его невероятный полет, как бы страхуя мальчишку, а потом, резко ускорившись, уверенно приземлилась с опережением и приняла Славика на свои руки. Кстати, ненамного менее тонкие, чем у внука. И он лёг на них, словно пёрышко на подставленные лодочкой ладони.

– Славик у нас будет лётчиком! Или как дедушка Гагарин – космонавтом! – Уже несколько устало проговорила Зоя.

– Нет!!! Не желаю! – зарычал он, хрустко скрипнув своими яркими молочными зубками. – Это опасные профессии. А жизнь и без того коротка!

Зоя тревожно посмотрела на меня.

– Серёженька, это не мои слова. Я такого никогда ему не говорила.

– Понятно. Ты у меня мудрая. Явно в садике это ему надули в уши. Они там друг друга черт знает чему учат! – поспешил я успокоить её. – Вон уже о перемене пола задумался.

Славик запросто понял меня.

– Это я просто-так сказал! Расфантазировался.

В общем, прежде чем заснуть, Славик нашёл ещё немало причин, чтобы обойти стороной постель. То она холодная, то горячая или в ней паук сидит! Бывает, вдруг хитро, догадливо пискнет: «Есть хочу»… Ведь он прекрасно знает, что у бабушки против такого его оружия нет никакой защиты. Оно действует на неё неотразимо. Да и как может быть иначе, если вдруг сам просит еды тощий ребёнок, которого обычно никакими уговорами, угрозами и кулинарными изощрениями не заставишь это сделать. Как я успел убедиться, кормление Славика ничуть не проще усилий по его запихиванию в пространство сновидений. Ибо на еду он смотрит (по выражению наших отцов) «как Ленин на буржуазию». Скажем, желая порадовать бабушку Славик с утра спросонья радостно делает ей заявку насчёт манной каши с малиновым вареньем, а как она, глянцево блистая, появится перед ним во всей своей красе с пылу с жару, так вдруг его что-то начинает корчить и морщить.

Наконец, так-таки загнанный на диван под одеяло, он вроде как закрыл глаза. Минута, другая… И вдруг некая ещё не израсходованная неистовая сила подкидывает его вверх. Он взлетает как на воздушной подушке, очевидно нарушая все, что надули нам в уши про законы природы три самых известных члена Лондонского Королевского общества по развитию знаний о природе – Ньютон вкупе с Эйнштейном, включая нынешнего Хиггса с его недавно открытым на Большом адронном коллайдере бозоном, прозванным ни мало, ни много частицей Бога.

В общем, Славик с хохотом булгаковского кота Бегемота завис над постелью. Его поза напоминала отрешённо левитирующего мага с перекрещёнными на груди руками. Название этого мистического эффекта, кстати, произошло от латинского levitas – лёгкость. Чем-чем, а уж этим качеством наш худышка Славик обделён не был. Человек, который легше пёрышка…

И тут меня озарило: я вдруг романтично почувствовал себя словно вернувшимся на миг в далёкие мои солдатские годы и воплотившимся в образ дневального по казарме.

– Ро-о-от-а-а !!! – рявкнул я на всю нашу «хрущёвку». – От-бо-о-о-ой!!!

Славик завизжал от радости.

– А можно ещё раз?..

– Отбой!!!– грянул я.

Славик радостно улыбнулся, упал на постель и мигом затих. Отключился как его любимый робот-болтун Фунтик при истощении батареек. Забегая наперёд, скажу без ложной скромности, что уже на следующую ночь моё педагогическое ноу-хау не сработало.

Но сейчас мы с Зоей были просто счастливы. Честное слово. Она так даже перекрестилась.

– Неужели заснул?..

Мы оба недоверчиво нагнулись над Славиком со всей возможной на то аккуратностью.

Глаза закрыты, дыхание ровное.

– Он часто так борется со сном? – взволнованно проговорил я.

– Если в садике поспит, то и дольше, – судорожно усмехнулась Зоя и вдруг закрыла лицо руками. Так обычно делают, чтобы скрыть слёзы.

Я обнял её.

– Продержимся, милая.

Она отозвалась не сразу:

– Не обольщайся, Серёжечка…

– Мы найдём достойный выход. Ты же у меня Умная!..

– Не люблю простецкие шутки… – вздохнула Зоя. – Да, Умная. Приходится оправдывать фамилию. Не больше того.

Писающий мальчик

Итак, я рядом со Славиком словно стал жить в ином, параллельном мире. Хотя это мягко сказано. В перпендикулярном, господа!

Мой прошлый ветхий родительский опыт оказался сегодня практически бессилен. Прежде всего за истечением срока годности. По моей квартире отныне шастал представитель нового поколения, в котором я, честно говоря, разбирался гораздо хуже, чем даже в компьютерах и прочих модных гаджетах. Вернее, вовсе не разбирался. Конечно, можно было бы все проблемы свалить на Зою Витальевну, но я, увы, несмотря на торжественное шествие по планете новой религии однополых браков и пересадки гениталий, продолжал нагло оставаться конкретным мужиком со всеми вытекающими из этого последствиями.

Когда-то мы, уличные пацаны, оставляли за порогом дома всю свою неуёмную энергию в забавах, даже одни названия которых нынешней младости вовсе неизвестны: «Царь горы», «Городки», «Штандер», «Жожка», «Пристеночка», «Бе-бе», «Салочки» и так далее до бесконечности. Само собой, включая мою самую клёвую «Кавалерию», в которой мне одинаково нравилось быть и конём, и всадником. После таких игр мы дома уже не кочевряжились с едой, потому что напрочь не хотели есть… Мы хотели жрать! Хоть что!!! А засыпали, не успев раздеться… Даже не помня про разбитый нос или губу.

Относительно «Кавалерии» я посейчас не могу сдержаться, чтобы не восстановить отдельным файлом добрую память об этой сугубо мальчишеской ни с чем несравнимой игре. Девчонки в ней могли быть только зрителями, но чаще всего играющие старались и вовсе обходиться без их присутствия – никому не нравилось, что они могут увидеть твоё поражение. Игра эта всесезонная, но как-то так всегда складывалось, что мы увлекались ей чаще всего летом. Обычно для «Кавалерии» нужны практически все мальчишки двора, но никак не меньше 8-10 человек, а также просторная травянистая лужайка, желательно поросшая «спорышом», – он стелется по поверхности, почти прилипая к земле. Начинаем игру с того, что мы, яростно споря, делимся на «красных» и «белых», но ещё сложней нам было определиться, кто станет «конём», а кто – «кавалеристом». Ведь каждому так хочется быть наверху положения… Наконец, все определено: «кони» азартно срываются с места, а высоко сидящие на их плечах кавалеристы во всю гикают и свистят. «Смешались в кучу кони, люди»… Кавалеристы схватываются руками друг с другом, пытаясь один другого стащить с коня. Кулаки пускать в ход нельзя, кусаться и плеваться запрещено. А в это время кони не просто топчутся, пошатываясь под сражающимися наездниками, а тоже худо-бедно принимают участие в битве – таранят противника корпусом, брыкаются «копытами» и ставят друг другу ловкие подножки… Над поляной визг, вопли, кровь и сопли.

Было ясно одно: моя привычная жизнь с её устоявшимся ритмом и распорядком отныне канула в небытие, как некогда великая Атлантида «за одни ужасные сутки».

Нам с Зоей не только пришлось отменить толком так и не начавшийся медовый месяц, но вместо этого ещё и стать продвинутыми знатоками мультиков и овладеть эзотерическими тайнами кормления, купания и усыпления отныне живущего рядом с нами маленького сверхсуетливого человечка, враз установившего в нашей молодой семье мондиалистскую систему своего доминирования. Даже, поверьте, с более крутой иерархией, чем та, которую навязали Западной Европе американцы, восторженно влюблённые в свою особую исключительность.

Любой наш с Зоей взаимный интерес приводил худосочный комочек Славика в состояние истерического страдания и воинственной ревности, иногда завершавшейся самыми настоящими судорогами, конвульсиями или даже обмороком.

Тем не менее, я долго не решался спросить мою Зою Витальевну, когда боги наконец проявят к нам милость и Тоня вернётся. Но очень хотелось. Очень, поверьте. Я был готов поставить свечку, и не одну, за скорейшее прибытие в наш славный Воронеж мамы Славика.

Какое-то время я был уверен, что мне удаётся скрывать от Зои свой этот нынешний внутренний раздрай, и я достаточно убедительно выгляжу в её глазах практически счастливым человеком. Или почти счастливым. Я старался не замечать, что мои лекции в вузе стали короче и скучней, что на экзаменах я стал со студентами как-никогда придирчив и раздражителен. В Думе все мои познавательно-исторические лекции отныне вызывали у депутатов разве что оскомину, которая никак не способствовала их деятельной заботе о народном счастье: я как оседлал темы мздоимства воевод, казнокрадства в «приказной избе», поддельного дворянства и тайной продажи туркам русских девок и мужичков. Иными словами, обращался с почившей в бозе старушкой-историей как видавший виды патологоанатом, озабоченный лишь поверхностным установлением причин смерти.

В итоге мой давно забытый армейский гастрит начал свежо напоминать о себе. В свою очередь, на лице Зои я стал моментами замечать то взволнованное напряжение, какое вызывает у человека внезапная сердечная боль.

Однажды мы среди дня столкнулись с Зоей в поликлинике, куда пришли негласно друг от друга. Я – мужественно глотать желудочный зонд, она – сделать наконец кардиограмму.

Сосредоточенно отсидели её очередь, потом мою.

Вдруг Зоя бдительно посмотрела на часы:

– Славик уже обедает!

– Как же его там умудряются кормить?.. – дерзко хмыкнул я, представив как заведующая, воспитатели, шеф-повар и даже охранник, бывший афганец, истинный вояка, – все с тарелками, мисками и любимым Славкиным стаканом с сосательной трубочкой (обязательно бледно-розового цвета!) взволнованной стайкой трепетно порхают вокруг презрительно усмехающегося Зоиного внука.

Зоя Витальевна строго, почти гордо посмотрела на меня:

– В садике он ведёт себя идеально. Там все не нарадуются на него. Самый послушный и старательный мальчик.

Я мудро вздохнул.

Через минуту Зоя вдруг снова проговорила, точно навигатор в автомобиле:

– Славик пошёл спать.

– «Мёртвый час»? – поморщился я. – Представляю, какое Ледовое побоище он там сейчас устроит.

– Повторяю, воспитатели ставят его всем в пример. А час покоя называется «Тихим». И не пугай меня больше таким своим жутким старорежимным «мёртвым часом»!

Я недоуменно пожал плечами.

– Вы оба, господа, ошибаетесь! Мне сын чётко объяснил: сейчас принято говорить – «Час-сон»! – с современными деловыми интонациями поправила нас обоих молодая соседка, спортивно развернувшись в нашу сторону. Это явно была некая бизнес-леди, судя по её приверженности к точности формулировок. При этом у «леди» было такое сосредоточенное выражение лица, что нельзя было не понять: и она отсюда кроме всех прочих своих активированных миллионных сделок ещё и «ведёт» на расстоянии каждый детсадовский шаг своего сына. Почти как спутник, который висит над Землёй в состоянии неослабного дозора за вверенным ему секретным объектом. Разница заключалась в одном – Зое помогала добрая интуиция, а бизнес-леди – навороченный айфон или смартфон? Я в них однозначно не разбираюсь. Гаджет, как теперь принято говорить. Кстати, вслушайтесь в него. Таким словом, честно говоря, что-то хорошее не назовут.

«А не перейти ли мне на работу в детский сад к Славке?.. – дерзко подумал я, размышляя, как помочь Зое. – Скажем, буду читать им лекции о том, как в восемнадцатом веке в Воронеже дворянских детей, заботясь об образовании народа, водили в школу с солдатами?! Чтобы мальцы в лесу не попрятались от ненавистной и никчёмной им грамоты…»

– Серёженька, я давно вижу, как тебе нелегко с моим внуком… Прости… – шепнула Зоя и погладила меня по руке.

Я ответил ей тем же…

Неужели мои мысли так очевидны и читаются на лице, словно титры на телеэкране?

– Не беспокойся, Зоенька, – тихо ответил я. – Мои внутренние резервы не столь скудны. В армии я перед дембелем за полгода начал протыкать в календарике иголкой каждое минувшее число. В ожидании Тони я этого пока ещё не делаю.

Я демонстративно изобразил благородную расслабленность. Будто я безмятежно подрёмываю. И тотчас поплатился за это неожиданным видением на грани полубреда-полусна: словно сквозь дымку я отчётливо увидел напротив себя… писающего мальчика. Но вовсе не того скульптурного облика, что стоит на площадях ради политкорректности в Брюсселе или том же Каунасе. Этот был как живой. И струйно писал в мою сторону. Блаженно зажмурясь. Его закорючка не по-детски напористо работала. Он стоял, гордо отклячив кулачок голой задницы и дерзко уперев руки в боки, что-то мечтательно выглядывая на потолке. Это был Славик. Или очень похожий на него мальчик. В этом возрасте они почти все на одно лицо.

Зоя бережно прикоснулась лбом к моему плечу:

– Я сегодня утром звонила Тоне… Она приедет не скоро… Если приедет вообще. У неё нет сил жить здесь после гибели Паши…

Мы какое-то время сидели молча. Словно с надеждой ждали озарения свыше. Я бы предпочёл вообще не слышать сказанных сейчас Зоей слов. Даже если для этого потребовалось бы заглушить их грохотом готовящегося ко сну Славика.

– Я все понимаю, Серёжечка… Ещё неделя и мой внук, не дай Бог, доведёт тебя до инсульта. Если не раньше… – печально продиагностировала меня Зоя. – Но чем помочь тебе? Давай мы со Славиком переберёмся ко мне?..

– Бесполезный вариант. Я же люблю тебя… Вот этим пока и спасаюсь. Аки серна от тенет, и яко птица от сети.

– Про благие намерения тебе напомнить?.. – бережно улыбнулась Зоя.

– Озвучиваю правильный перевод этой поговорки: «Ад вымощен добрыми намерениями»! Сия мудрость четырёхсотлетней давности принадлежит поэту-метафизику Джорджу Герберту. И подчёркиваю: в ней сказано, что вымощен ад! А про дорожное покрытие в это далеко не самое лучшее место во Вселенной гораздо позже придумал некий путаник.

– Так что ты этим хочешь сказать?

– Ничего особенного. Просто по-большому счёту на нашем пути, как говорится, «мин нет». Поэтому смело дай мне свою руку. Нас ждёт дорога. Но она далеко не в ад. В общем, прорвёмся. Мы просто обязаны это сделать.

– Во имя человечества, которое за окном?

– Что-то вроде того…

Я вдруг заплакал…

Ничто, наверное, не приходит так внезапно и не производит такой переполох в семье, как детская болезнь. Более того, иногда даже кажется, что мамы и бабушки ей по-особенному рады. Ведь это для них как ещё одна очевидная возможность достигнуть высшего внутреннего уровня чадообожания и бескрайней всезаботливости.

Поэтому не раз бывало: среди ночи Слава вдруг кашлянул – дитячья слюняшка не туда в горле юркнула, или слишком резко вздохнул. А Зоя тотчас уже стремительно подхватывается, набегу включает свет всюду, где только можно. Спросонья мне кажется, что он вспыхивает везде одновременно, словно это наглядный действующий макет рождения нашей Вселенной методом Большого взрыва.

И вот уже тростинка-Славик у неё на руках: гнётся туда-сюда, как испуганно забуксовавший паучок в чреве ванны в миг приближения роковой волны его Всемирного потопа.

– Что с тобой? Что?! Славушка! – Зоя встревожена не на шутку. – Ты заболел? Открой ротик!

Славик догадывается, что у него появился железный шанс не пойти в детский сад и весь день до осатанения смотреть вертлявых, надменно-гундосых любимых Фиксиков. Он пускает слезу и начинает вдохновенно кашлять, кашлять… Кашлять до задыха, надрывно. И вот его уже реально рвёт. Теперь он стопроцентно останется дома с «баушкой-баушкой-баушкой»…

Только в этот раз все выстроилось по-настоящему: с утра Славик был тих и бледен, не разбрасывал игрушки, не рисовал на обоях и не пел гимн Фиксиков, передвигая по дверце холодильника пёстрое стадо разноцветных магнитиков. Более того, он как-то боязливо посматривал на нас с Зоей своими точно бы вспотевшими, мутными глазёнками.

– Золотой мой, ты не заболел?.. – перехватила она такой его чуть ли не сюрреалистический взгляд. – Сейчас поставим градусник! Где градусник? Серёжа, ты не видел градусник?

Его маленькая стеклянная торпеда, лихорадочно проблёскивая густо-серебристым ртутным столбиком, загадочно проплыла в руке Зои сквозь утренний болезненный сумрак квартиры. Она словно точечно выискивала цель.

Славик зажмурился, наморщив нос. Это почему-то была самая противная для него тема – измерение температуры. И это было самое ненавистное для него слово – «градусник». Заполучив его подмышку, он уже через минуту начинал страдальчески верещать:

– Уже сто лет держу ваш гадкий термометр!!! – сверхболезненным голосом принимался канючить Славик, словно ему занозу загнали в одно место.

Уже эти эгрегорные тайны детского мироощущения…

Измерение температуры – это всегда в некотором роде колоритная мизансцена с волнующим сюжетом и неожиданным финалом. Нередко мистическим. Во времена оные градация степени нагрева человеческого тела лежала в пределах понятий «горячо», «тепло», «холодно». Первым эту процедуру переместил в область научной точности итальянский титан эпохи Возрождения Галилео Галилей из Пизы («А она все же вертится!!!), когда придумал, кроме всего прочего астрономического, поэтического, механического, философского, ещё и термоскоп. А вот термометр в его нынешнем виде вручил цивилизованным народам купеческий сын, немецкий физик Даниель Фаренгейт, а шкалу – швед Андрес Цельсий, опять-таки астроном и ко всему ещё геолог, метеоролог.

Я сверхбережно принял из рук нешуточно взволнованной Зои скользкую изящную колбочку, созданную усилиями трёх гениев трёх веков, как будто в ней была запаяна не блескучая капля ртути, а ни мало, ни много тайна здоровой жизни Славки, как спрятанная в яйце смерть Кощея Бессмертного. Памятуя реакцию Зои на «мёртвый час» в детском саду, я тем более не стал озвучивать эту свою болезненно изощрённую ассоциацию.

Аккуратно подойдя к свету, я строго вгляделся в бледно мерцающую ртутную струйку. Она грозно упиралась в роковую сорокоградусную черту. Я недоверчиво повертел бдительный прибор. Показания были непоколебимы.

На этом мои функции завершились. Зоя решительно отодвинула меня в сторону.

Все дальнейшие действия она страстно взяла на себя. И ей удалось невозможное: практически одновременно вызвать «скорую», позвонить в Москву Тоне и дать Славику лекарство – некий сироп «Нурофен Плюс» в разнеможной рекламно-навязчивой яркой коробке.

В моем детстве меня капитально лечили каменным мерзко-белым норсульфазолом, сына я врачевал тошнотворным тетрациклином из мрачного темно-зелёного пузырька. А тут – сироп! Не лечение, а просто какой-то поход в кафешку. Может быть, в нынешних аптеках даже имеется лекарство от глистов с розовым клюквенным мороженым или гамбургер-толстячок а’ля «Макдональдс» как средство от поноса?

Славика и Зою без промедления забрали в больницу. Она собралась так скоро, словно все нужные для этого вещи, продукты и прочее всегда находились у неё как у кадрового офицера под рукой в некоем «тревожном» чемоданчике.

Вначале мой «француз» уверенно держался у «скорой» на хвосте, хитрованом пробиваясь через уличные пробки под прикрытием её тревожной сирены и не менее тревожной красно-синей мигалки: снопами своего блескучего света она словно разгоняла перед собой призраки сытого равнодушия к чужой боли. Однако не зря говорится, что на чужом горбу в рай не въедешь. В конце концов на одном из перекрёстков, где сбились в стадо внедорожники дерзко-высокомерных водил с купленными правами, меня так-таки отсекли.

Я едва нашёл нужную мне больницу, скромно притулившуюся на склоне одного из семи холмов, на которых издревле стоит Воронеж. Казалось, её столкнули на обочину жизни поднявшиеся вокруг дородные особняки приснопамятной всем воронежцам «Долины нищих» с провинциально мещанским представлением её жителей о современной архитектуре. Помогло сориентироваться лишь то, что во младенчестве я тоже провёл в этой больнице отведённый мне судьбой срок. С подозрением на холецистит, оказавшийся в итоге обманным симптомом банальной ангины.

Так что ещё в приёмном отделении во рту у меня ностальгически появилось бледное послевкусие здешней бессмертной творожной запеканки с каштановой корочкой, которую я когда-то так любил уминать в палате с молоком матово-синего нищенского оттенка. Зато натуральным на все триста процентов.

С первого взгляда здесь практически ничто не изменилось. Разве что появилась новая вывеска в духе языковой стилистики сегодняшнего особо изощрённого бюрократизма – БУЗ ВО ОДКБ. Нашему поколению памятны имперские сокращения недавнего прошлого, жутковато леденящие кровь индивидуума в зависимости от меры его диссидентской фронды, – НКВД, МГБ, КГБ, МВД, КПСС, ВЛКСМ. Самым сильнодействующим было убойно краткое, похожее на щелчок револьверного курка, – ЧК! Нынешние аббревиатуры (от лат. brevis – краткий) похожи на некий эзотерический код. Их сегодня нет только на синих передвижных городских туалетах-пеналах. В общем, увидишь какую-нибудь буквогидру ФГ БОУВПО Ф или даже куцее ГОС ВО, а то ещё некое милейше-тупое ЕГРЮЛ – так тотчас трепетно понимаешь, в каком сложном, многомерном мире живёшь эдаким пришибленным девиантом. Вернее, проживаешь. С разрешения и под бдительным приглядом этих секретных АБВГДЭЮЯ.

Когда я приехал на место, Зою и Славика уже оформили и разместили.

Несмотря на аббревиатурную страшилку на входе, в больнице работали живые люди, а не обитатели некоей абстрактной планеты БУЗВООДКБ. Пока врач осматривал Славика, они оба весело общались, как завзятые приятели. А наперекор расхожим мифам о скудно-убогом больничном рационе, здесь вкусно пахло явно сочными «правильными» котлетами и матовым густым «пюре» с прозрачным лучком, отдававшим ароматом осенних маслят.