А за окном – человечество…

– Поцелуйте меня… – глухо вырвалось у Эммы. Чуть ли не с лёгким всхрапом.

Кирилл резко оглянулся налево, ещё резче – направо.

Всё та же кипучая вокзальная бестолковщина…

– Я вам заплачу… – вдруг отчётливо, почти уже весело проговорила Эмма.

– Что за хрень?! – чётко, веско отозвался Кирилл.

Эмма наклонилась к нему, и он словно бы вошёл в плотные слои её личностной атмосферы: нутряной, телесной, парфюмерной и ещё Бог знает какой. Требуемый поцелуй стал почти неизбежностью.

Эмма сама нечаянно предотвратила его.

– Я прошу вас… Вы что, облезете? Я такая некрасивая? Не поверю! А моему Толику это очень-очень надо. Ему время от времени необходимо видеть, как я целуюсь с другими мужчинами… Иначе у него всё из рук начинает валиться!

– Может быть ему к психиатру обратиться?.. – строго усмехнулся Кирилл.

– Он в десять раз здоровее вас! Из него жизнелюбие так и фонтанирует! – гордо вскрикнула Эмма. – А сейчас он так страдает, пока я тут вас уламываю! Он ждёт и очень волнуется. Мне его так жаль. Целуйте же! Не мучайте его!

– Мне весьма жаль вашего…

– Толика.

– Да, Толика. И вас немного. А себя я просто ненавижу-у-у… – густо, затяжно, как на флюорографической процедуре, вдохнул Кирилл.

Он брезгливо чмокнул Эмму в слащаво-пахучую прослойку тонального крема и ушёл, словно в никуда.

«А если она это всё понапридумала из робости?.. Если у неё такая манера знакомиться? С пунктиком?» – вдруг почти виновато подумал Кирилл и озадаченно обернулся.

Эмма нежно плакала, виновато обняв невысокого, но с виду очень шустрого молодого человека в камуфляжной куртке с надписью на спине «Охранное предприятие Вепрь».

Кирилл глуповато усмехнулся, как водитель, которого неожиданно тормознули явно подвыпившие сотрудники ГИБДД, но тотчас почему-то взяли под козырёк и отпустили с невнятными извинениями: «Проезжайте, гражданин, проезжайте! Счастливого пути».

И что-то как нашло на Кирилла. Он вдруг почувствовал, что отныне не может и часа обойтись без сайта с брачными объявлениями. Он как подсел на них. Как почувствовав это, его электронная почта теперь как бочка сельдями забита предложениями идти с ним под венец. Он бегло просматривал эти послания, словно искал именно своё, именно ему адресованное, настоящее. Так длилось, пока Кирилл машинально не обратил внимание на некую Ефросинию. Вернее, на её стиль интернетовского общения: она им резко выделялась среди остальных эротически безбашенных соискательниц своей загадочной смиренностью и в то же время деятельным упорством. Само собой, она тоже не преминула продемонстрировать Кириллу своё почти красивое неформатное лицо, чем-то напомнившее ему лик Февронии с родительской иконы средневековых святых князя и княгини Муромских: узкое худощавое лицо с аккуратным подбородком, напряжённые маленькие бледные губы, и очень идущий ей римский нос с выпуклой спинкой, выдающий женщину умную и независимую.

День ото дня Ефросинья методично делилась с Кириллом своими радостными открытиями в области древнегреческой философии. Сейчас она была в стадии восторженного постижения идей Анаксагора из Клазомен. Но не забывала эта нетрадиционно красивая девушка и ранее усвоенные изящные подробности из учений Эпикура, Спинозы и Канта, особенно по части его двух самых волнующих антиномий относительно случайности существования Вселенной и непознаваемой сложности самых простых истин и явлений.

Поначалу Кирилл достаточно сдержанно, почти сурово, менторски отвечал такой разумной и интеллектуально-вдохновенной Ефросинье, но день за днём так вдруг увлёкся их перепиской, так вдруг воспрянул, что стал чуть ли не на цыпочках бережно походить к компьютеру, чтобы ответить ей или чем-то новеньким поделиться.

Одним словом, раззадорился человек. Особенно вдохновенно схлестнулись они с Ефросиньей по части крушения философии Анаксогора на почве утверждения, что Солнце не есть Бог, как всеми древними греками тогда было признано, а по сути своей обыкновенная «огненная масса или, точнее, огненный жернов». В итоге за такие безбожные рассуждения «нечестивец и вольнодумец» Анаксагор в 428 году до нашей эры был на раз-два приговорён афинянами к смертной казни. По обвинению то ли Клеона, вождя демократов, которые по тогдашнему обозначались словом «демагоги», то ли Фукидида, вождя аристократической партии. Ефросинья где-то изыскала, будто в итоге Перикл, первый стратег и правитель Афин, так-таки заступился за своего друга и бывшего учителя.

В общем, у Кирилла с Ефросиньей настоящее пламя возгорелось как из искры на почве этой солнечно-уголовной темы.

И он назначил ей встречу. Именно встречу, а не свидание.

Встреча была назначена в безымянном скверике возле дома-музея поэта Ивана Саввича Никитина: место достаточно укромное для города-миллионника, в котором в определённые дни сходились торговцы старыми книгами, похожие в своей настырной пристрастности к такому странному делу в стране, практически переставшей читать, на секту неких таинственных заговорщиков. В любом случае, наплыва покупателей здесь не обнаруживалось. Чаще всего воронежцы наведывались в скверик к этим угрюмым и молчаливым книжникам с каким-то интеллектуально-ностальгическим томлением, желая окунуться в атмосферу книг, которые они когда-то так любили читать в эсэсэровском детстве.

Как особая здешняя достопримечательность, был известен среди них некий продавец лет шестидесяти, Коля, одетый как бомж, живущий возле помойки элитного дома. То есть одетого в весьма благородный прикид, но явно с чужого плеча. То весной или осенью кожаный американский плащ до щиколоток, то зимой матёрая увесистая дублёнка, в которой можно спрятать три таких дробных букиниста. Иногда на Коле можно было даже заметить некоторые пусть и весьма благородные вещицы и аксессуары, но очень даже женской направленности, хотя и без претензий на тот же трансвестизм с фетишистской подоплёкой. Одним словом, то Коля придёт с медово-янтарными бусами на груди, то с дамской моднючей сумочкой или напялит шляпку-клош, то бишь «колокол», из бардового фетра с черной розой, нависавшую ему по самые глаза – из реестра вернувшейся через сто лет моды двадцатых прошлого века.

Однако истинная особенность шестидесятилетнего Коли не в том являлась. Была она против уровня таких его способов самовыражения на порядок выше и поднималась чуть ли не до социальных высот, однако всё же благородно-тонко удерживаясь от болезненной язвы диссидентства.

Одним словом, если некий странствующий покупатель на этих завораживающих развалах Колю только словом одним единственным «зацепит», так тот ему тут же с лихорадочной торопливостью, почти отчаянно, но не без возвышенного романтизма возьмёт да и признается, что он самый что ни на есть тайный родной брат Владимира Путина. Некоторые воронежцы именно из-за него сюда нет-нет да и заворачивают, притянутые этой заковыристой провинциальной тайной, а там, за разговором с близким родственником президента страны, смотришь и прикупят себе у него какую-нибудь книжицу с вывертом – то ли томик «Античной философии» Асмуса, то ли Макиавелли «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» или те же «Опыты» Монтеня. Как-то неловко будет уйти, ничем не отоварясь у Коли. А завелись такие самодеятельные и не очень как-то опрятные букинисты в Воронеже более чем давно. По крайней мере, посещать их развалы наладился Кирилл ещё подростком. Но задолго до того они загадочно, почти криминально назывались «чёрным» рынком и располагались в лесном пригороде. И его тогдашние посетители почему-то невольно чувствовали себя чуть ли не тайными борцами с коммунистическим режимом или, более того, заговорщиками сродни народовольцам-бомбистам, только функции взрывных снарядов играли недоступные советским читающим массам в книжных магазинах произведения Дюма-папы, Джеймс Джойса, Станислава Лема, Марселя Пруста, Джона Апдайка, Альбера Камю и иже с ними. Потом эти развалы зачитанных книг, одинаково пахнущих старыми мрачными «сталинками» и «хрущёвками», не помнящими ремонта, а то и обычного дежурного мытья полов, по мере так называемой демократизации нашей страны, перебрались на центральные воронежские улицы, странствуя по ним год от года, пока не осели на перекрёстке улиц Карла Маркса и Никитинской, напротив лютеранской кирхи.

В свой сюда недавний заход, днями буквально, Кирилл приобрёл у «брата» Владимира Владимировича неувядающую крутизну двадцатилетней давности – книгу Эриха Гамма «Приёмы объектно-ориентированного проектирования. Паттерны проектирования».

В назначенный час утончённая, робкая и романтичная Ефросинья отчаянно ступила в это особое логово букинистов, похожее на мрачное капище книжных идолов. Она словно сошла в Книжный ад, по дороге в который роль Верлигия явно предназначалась Кириллу.

В любом случае, эта их здешняя встреча была одним из самых энигматичных свиданий в мире. Почти мистическим, почти сакральным.

Ефросинья пришла на свидание – рыдая, взахлёб. Она принесла свои яркие и чуть ли не звонкие девичьи слёзы в это паранормальное место, где не исключены в полнолуние огненные костровые жертвоприношения более не пользующихся спросом произведений. Она плакала на ходу, что придавало её слезам особо волнующий вид. Это были быстротекущие, мечущиеся слёзы. Они пропитали всё лицо Ефросиньи и, более того, стеклянными золотистыми искрами разлетались во все стороны, отсвечивая зыбкое осеннее сияние взвихренного ливня обильных листьев, – янтарно-кленовых и кофейно-каштановых.

– Займите мне двенадцать тысяч! Немедленно! Только не спрашивайте, зачем! – громко и как-то бесстыже отважно, скорострельно выпалила Ефросинья и наскоком обняла Кирилла, больно ткнувшись подбородком ему в грудь. – Иначе я никогда не выйду за вас замуж!

«Разум же беспределен и самодержавен и не смешан ни с одной вещью, но один он существует сам по себе» Анаксагор из Клазомен.

– А я разве звал Вас? – вздохнул Кирилл.

– Оставьте это мне… – как-то очень современно, всем лицом и словно даже плечами усмехнулась Ефросинья. – Так что насчёт бабла?

– У меня случайно как раз есть с собой такая сумма…– напряжённо вздохнул Кирилл. – Так и возьмите! Вот, пожалуйста! То-то и всего… Зачем так пугать народ своими безутешными рыданиями. Народу и без того живётся невесело.

Ефросинья тихо, невнятно, как бы неким нутряным и вовсе не своим, даже вовсе нечеловеческим голосом вздохнула.

Кирилл неловко, оскользнувшись, подал ей деньги, сжимая их в комок обеими руками, – всё, что в эту минуту нашлось в его карманах благодаря лихорадочному, горячечному сыску.

Он даже запыхался через такой неожиданный срочный поиск денег. Болезненный холодный пот объявился на его лице, как предутренняя роса, выстилающая пойменный луг.

– Считать будете?! – нервно-строго хмыкнул Кирилл.

– И не подумаю… – побледнела Ефросинья.

– Тогда – я сам. Деньги счёт любят…

Вышло одиннадцать тысяч с хвостиком.

– Я могу снять с карточки! – заполошно вскрикнул Кирилл.

– Обойдусь… – поморщилась Ефросинья.

Он, как отгоняют от лица назойливого азартного комара, точно таким же порывистым взмахом ладони с облегчением согнал с лица самую настоящую болезненную судорогу.

– Почему вы не спрашиваете, когда я их вам отдам?! – напряжённо, чуть ли не язвительно вскрикнула Ефросинья.

– Потому что я женщинам деньги в долг не даю…

– Вы потомок рыцарей Круглого стола? Или даже сам король Артур из Камелота?

– Не уверен.

– Пока-пока-пока… – дёрнулась Ефросинья. – Возможно, я всё-таки их вам верну. А более возможно, что нет…

Последнюю фразу она убыстрённо проговорила уже из вдруг подскочившей к ним на раз-два изъеденной ржавью вазовской «пятёрки» без одной двери – некий вариант провинциального андеграунда. Кто был за рулём такого раритета, Кирилл не разглядел благодаря живописной грязи автомобильных стёкол.

Странно, как Ефросинья смогла поместиться в салоне этого разваливающего на глазах автомобиля, в котором во всяких положениях, включая «вверх ногами», набились некие молодые люди явно студенческого происхождения: только от обучающихся могли исходит одновременно ароматы пива и горячего шоколада.

– Садись с нами, дедок!.. – сдавленно прорычала одна из тамошних салонных девушек с мощными губами, похожими на большую ярко сияющую кровавую розу.

– Передавай привет Анаксагору… – тупо улыбнулся Кирилл.

У него почему-то внезапно заныли все зубы: и верхние, и нижние, и даже те, с которыми он давно расстался по самым разным причинам.

Неделю Кирилл ходил с таким серым и гнусным выражением на лице, какое, извините, присуще разве что человеку с регулярными приступами острой диареи.

Днями достаточно поздно, в районе полуночи, вдруг раздался непредсказуемый, выскочивший, как чёрт из табакерки, телефонный звонок. Кирилл схватил трубку и тотчас с силой опустил обратно. Словно мстительно придавил всякую попытку нарушить его болезненное самолюбование своим идиотским положением.

Через минуту-другую телефонный звонок самоуверенно-дерзко повторился.

Кирилл как будто ждал этого. Он трижды выдохнул и взял трубку без каких-либо там выкрутасов:

– Ефросинья?!

И был на то ответ, произнесённый достаточно жизнерадостно, достаточно вдохновенно и как-то так ко всему потаённо многообещающе, то есть достаточно чувственно:

– Всего-навсего Валя…

– Валя?..

«Служба интимных услуг по телефону», – обречённо отреагировал Кирилл. В командировках такое с ним случалось не единожды: не успеешь заселиться, а девочки уже предлагают себя.

Тем не менее словно какой-то слепой зверёныш, настырно обитавший в формирующихся духовных глубинах Кирилла, вдруг озорно дёрнулся в нём, учуяв нечто ему вовсе не безразличное, насторожился радостно, притом шаловливо, но достаточно грубо царапнув по живому когтистыми, мышиными лапками , и ушки счастливо навострил.

– Имейте совесть… Вы на часы смотрели? – тупо проговорил Кирилл.

– Вы сейчас стоите? – словно растекающимся, плывущим голосом поинтересовалась «Валя».

– Да, стою. И что?.. – Кирилл с напрягом машинально приподнялся на цыпочках.

– Так вот прилягте… – аккуратно шепнула Валя, и в трубке реально послышался как будто шёлковый звук медленно раскидывающегося на уютной постели её ловкого тела. Словно раскрылся некий сокровенный тропический цветок достаточно внушительных размеров. – Я буду читать вам рубаи Омара Хайяма… Вы знакомы с его творчеством?

Кирилл болезненно напрягся.

– Знаете, куда я вас сейчас пошлю с вашим омаром! – вдруг нарастающе взрыкнул он, точно обретая голос после многих лет болезненного молчания. Вернее, после немой бесконечности времени.

Увы, не много дней нам здесь побыть дано,

Прожить их без любви и без вина – грешно.

Не стоит размышлять, мир этот – стар иль молод:

Коль суждено уйти – не всё ли нам равно?

– Вам это понравилось?.. – вздох Вали был словно исполнен на той самой флейте Любви, или пимак, которая как никакой другой инструмент позволяет душевно передать настроение.

Кирилл настороженно уловил в себе начатки зыбкого интереса ко всему сейчас происходящему.

– Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена.

Можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница.

Но нельзя соблазнить мужчину,

У которого есть любимая женщина.

Через некоторое время, вовсе не продолжительное, стало понятно, что Омар Хайям написал достаточное количество рубаи, чтобы Валентина могла ночь за ночью читать их Кириллу своим особым флейтовым голосом. Их даже хватило, чтобы он, в конце концов, в прямом смысле слова подсел на эти самые рубаи. А видел ли кто-нибудь человека, способного оставаться к ним равнодушным? По крайней мере, это стало для него самой настоящей мистической традицией: полночь и Омар Хайям. Традицией, которая материализовывалась в одно и то же время. Минута в минуту.

– Нет другого рая,

Кроме рая – жить.

Так умейте, люди,

Этот рай любить!

Однажды по неизвестной причине, в которой, кстати, Валентина так и не призналась, она почти на час задержалась с чтением Омара Хайяма, и Кирилл по-настоящему остро ощутил их всё возрастающую потребность для себя. Но ещё более день ото дня его доставало желание определённо выяснить, кто такая эта женщина и зачем она настойчиво, старательно и аккуратно ткёт из рубаи орнаменты загадочного голографического персидского ковра.

Он не раз задавал ей вопросы о её настоящем имени, возрасте и прочем, что может как-то интересовать нормального молодого мужчину в женщине. Хотя пару раз Кирилл пусть и бережно, но, тем не менее, с эдакой глухой нервозной аккуратностью предпринимал попытки наверняка выяснить именно пол автора звонков на тему «рубаи от Хайяма». Несколько сомневался в реальности всего этого. То есть его случай был, как ни суди, совершенно особенный. Ни от кого и никогда Кирилл не слышал о подобных ночных поэтических закидонах. Так что это действо вполне подходило под разряд некоего забавного розыгрыша. Чтобы потом, как говорится, вместе с подружками от души «поржать» под пиво с солёными кальмарами.

Он на прошлой неделе чуть ли не самый настоящий следственный эксперимент устроил этой будто бы Валентине с разными хитрыми вопросами, вдруг эдак болезненно, обострённо заподозрив в авторе омаровой эпопеи своего прикольно перевоплотившегося друга Володьку Шамарина, последнее время уже несколько подуставшего от безоблачности своей счастливой семейной жизни с прекрасной «селянкой», непонятно каким образом основательно и безоглядно втюрившуюся в его сытую, щекастую физиономию с редкими рыженькими усиками. Не исключено, что это они даже вдвоём на пару организовали такой доморощенный выпендрёж.

Как бы там ни было, в этом тишайшем, почти на уровне чувственного сладкоголосья Валентины Кирилл всё чаще стал настораживающе замечать некие отдельные срывы на явные мужские интонации. Хотя, судя по наполненной, ёмкой густоте её голоса, такие подозрения можно было истолковать проще: сокровенным знакомством Валентины с сигаретами, не обязательно даже дамскими, и достаточно крепким девятнадцатиградусным белым крымским хересом, – ценителям и знатокам Хайяма просто неприлично вести здоровый образ жизни.

В самом начале зимы, а именно 4-го декабря, Валентина, наконец, предложила им встретиться. Повод был самый, что ни на есть, знаковый: почти мистическое 888-летие лёгкой покойной смерти великого вольнодумца Хайяма. Не исключено, с серебряным древнегреческим кубком в благословенно слабеющей руке, наполненном, само собой, достойным пурпурным напитком.

– Может быть обойдёмся скайпом или вайбером? – несколько озадаченно предложил Кирилл.

– Только личная встреча… – напряжённо проговорила Валентина. – Иных вариантов мой персидский сценарий не предусматривал изначально.

Она даже всхлипнула.

– Моё предложение вас чем-то обидело?.. – глухо уточнил Кирилл.

– Вовсе нет… – затяжно вздохнула Валентина. – Просто приближается та неизбежная кульминация, которая сделает меня окончательно несчастной. Но так должно быть. Бегать более от этого уже невозможно.

– Так всё без вариантов? – насторожился Кирилл.

– Однозначно.

– Тогда я пас.

– Отступать больше некуда и незачем… – тише тихого выдохнула Валентина. – Не подведи меня. Не комплексуй.

– Говорите ваш адрес… – напрягся Валентин.

– Нет… – уныло усмехнулась Валентина и, кажется, сделала глоток. По его торопливости, некоторой повышенной энергичности можно было почти уверенно предположить – это ни в коем случае не чай или кофе, даже не крымский херес, а только она, беленькая.

Дальнейшая напряжённая пауза только подтвердила суровую характеристику этой жёсткоградусной жидкости.

– Я буду тебя вести по телефону… – глухо вздохнула Валентина.

– Как это так?

– Ты выходишь на улицу. Я звоню тебе и называю точку, куда тебе надо идти. Там называю другую, потом третью и так далее. Пока ты не окажешься перед дверью моего дома.

– Какой-то шпионский вариант… – несколько мрачно хмыкнул Кирилл. – Ладно, быть по сему.

Его встретила на улице классическая вёрткая позёмка, точно кто-то метлой резво раскидывал налево и направо недавно выпавший снег. Позёмка, судорожно изворачиваясь, петляя, словно норовила запутать Кирилла, сбить его с пути. Иногда её снежные спирали взвихрено, метельно поднималась в человеческий рост и выше, словно это клубился тот самый волшебный дым, густо истекающий из лампы Алладина.

На входе во двор у входных гранитных колонн по-прежнему стоял, скукожившись, Толян со свежим шрамом на лбу. Вряд ли это было боевым ранением, хотя он по-прежнему мрачно вслушивался в гулкий треск пороховых ружей и гулкий бой орудий из очередной смартфоновской «войнушки». Похожие на застенчивых смиренных девиц ангелы робко смотрели на электронного полководца.

– Ты уже на улице? Теперь иди в сторону гастронома «Утюжок». Такой тебе известен?– уточнила Валентина тихим от перенапряжения голосом.

– Я купил в нём не одну тонну моих любимых «шпикачек».

– Это вредная еда.

– Не вредней, чем жизнь.

Отсюда Валентина повела Кирилла в сторону безлюдного нынче Кольцовского сквера. Только вездесущая позёмка заворожённо танцевала вокруг бюста печального поэта. «Для веселия планета наша мало оборудована» – невольно вспомнились Кириллу чьи-то строчки. В любом случае, они были для него сейчас достаточно актуальны.

– Ты достаточно проникся поэтическим настроением? – почти бодро уточнила Валентина.

– Я готов играть в снежки с Алексеем Кольцовым.

Она усмехнулась и направила Кирилла к кинотеатру «Спартак», оттуда захороводила его к Каменному мосту и, наконец, остановила неподалеку от Воскресенского храма.

– Кажется, ты на месте. Видишь перед собой пятиэтажную «сталинку» с маленькими балконами? Остановись у третьего подъезда…

– Остановился.

– Второй этаж, пятая квартира. И ты – пришёл. Дверь не заперта.

Почему-то многие воронежские дома имеют специфические запахи в зависимости от времени их постройки. Именно этот был явно нагущён ароматами середины пятидесятых прошлого века, поныне представленными во всей своей отчётливости букетом из мышиных ароматов старых валенок, резкой вонючести резиновых мячей, драных изжелтевших ватных матрацев и прокисшего сусла под ягодный самогон.

Валентина сидела в таком длинном широком коридоре, по которому хоть на «велике» катайся. В здешней большой мутной и запаутиненной хрустальной люстре образца шестидесятых прошлого века, зависшей на почти пятиметровой высоте, горела лишь одна лампочка. Как-то робко и беспомощно. Если напрячь фантазию, медная с едкой прозеленью люстра напоминала некий инопланетный корабль.

Валентина полулежала в раскидистом кожаном порепанном кресле, словно покрытом белесой паутиной, – маленькая, хрупкая, и лет неопределённых, но не менее семидесяти пяти, с лицом, благородно помеченным печатью родовой интеллигентности эдак четвёртого и даже пятого поколения, достойные черты которой были явственно виднычерез её нынешние множественные рубцеватые и словно бы тяжёлые морщины. С первого взгляда могло показаться, что перед тобой вовсе и не лицо человека, а, что тут миндальничать, во всей своей открытости ни мало, ни много человеческий мозг, с которого слетела черепная коробка.

Само собой, у хозяйки квартиры в обязательном порядке присутствовали – вяло раскинувшийся на её слегка трясущихся тонких коленях шерстяной плед, во многих местах старательно и умело заштопанный, трость с инкрустацией тёмно-красного янтаря, починенная недавно свежими витками чёрной изоляционной ленты и под рукой большой, разлохматившийся веер с явно японским пейзажем: сквозь туман размыто проступает зелень гор.

Неподалёку лежал позолоченный театральный бинокль с длинным петлистым шнурком – хозяйка дома медленно навела его на Кирилла непослушной, словно бы чужой рукой.

– Прости… – тихо, покаянно проговорила женщина и аккуратно всхлипнула. – Я не Валентина. На самом деле меня зовут Прасковья Аполлинарьевна. Фамилия моя тебе не нужна. Она слишком известна в определённых кругах. В прошлом я была костюмером театра оперы и балета. Как-то с месяц назад мы с тобой стояли с тобой в «Утюжке» в очереди в кассу – оба со шпикачками. Ты мне тогда весьма понравился. По-хорошему современный, достаточно красивый. Одним словом, блистательный князь Алексей Вронский! Ты так уважительно поблагодарил кассиршу, что у меня дух перехватило. И я решила, что именно ты станешь последним мужчиной в череде всех моих былых страстных увлечений. Ах, сколько славных глупостей я натворила!

Прасковья Аполлинарьевна дерзко толкнула боковую дверь тростью, точно некоей шпагой с мушкетёрским азартом и напористостью расчистила дорогу им с Кириллом: открылся большой зал с потолком, отяжелённым лепниной под античность, но с пятнами явно от недавнего потопа благодаря соседям сверху.

Длинный матёрый дубовый стол, разрезавший напополам зальную комнату, был изысканно уставлен поварскими ретро-шедеврами: лаково-смуглый холодный поросёнок с хреном, тонкомордая шипастная осетрина с морковью и солёными огурцами и так далее в том же духе. Вся эта празднично-кулинарная архитектура была явно заимствована с обложки магического бессмертного фолианта «О вкусной и здоровой пище» с предисловием товарища Иосифа Сталина, которая, как известно, скоро век как есть заветная библия истинных гурманов, с помощью которой можно хотя бы вприглядку совершить самое страстное аппетитное путешествие в ныне забытые россиянами чревоугоднические пространства.