А за окном – человечество…

Ничего нельзя узнать, ничему нельзя научиться, ни в чем нельзя удостовериться: чувства ограниченны, разум слаб, жизнь коротка (Анаксагор из Клазомен).

Кирилл напрягся: судорожно, почти до задыха.

За пределами здешней настольной гастрономической Вселенной образца 1953 года в самой дальней и тёмной части зала оцепенело стояло некое массивное масштабное сооружение, потаённо блиставшее золочёными царственными грядушками, многоцветными шелками и накрытое огромным абажуром, который словно только что прибыл сюда из поднебесья, исполнив роль некоего парашюта, правда, не без помощи весёлых розовых ангелочков из племени амуров с не знающими промаха стрелами.

– Это наша с тобой брачная кровать, милый Кирюша… – глухо проговорила Прасковья Аполлинарьевна. – Она ждёт. Она такая шалунья.

Прасковья Аполлинарьевна глубоко, чуть ли не с клёкотом вздохнула.

– Да, в женщине, как в книге, мудрость есть.

Понять способен смысл её великий

Лишь грамотный.

И не сердись на книгу,

Коль неуч не сумел её прочесть.

Правда, последнюю строку Кирилл не слышал. Он уже бежал к выходу. Вернее, нёсся. При всём при том Кирилл не умел бегать. Какой может быть бегун из человека, который все молодые годы провёл за компьютером и экраном айфона. Однако сейчас Кирилл бежал хорошо, то есть достаточно быстро и вёртко. Как второе дыхание открылось в нём. И оно было сейчас ему особенно необходимо и спасительно полезно.

Оказалось, что Прасковья Аполлинарьевна умеет бегать нисколько не хуже Кирилла. А её инкрустированная тросточка с серебряной головой оскалившегося грифона на рукоятке оказалась в этом деле отличной помошницей.

Убыстряя прыжок за прыжком по щербатым ступеням железобетонной лестницы, Прасковья Аполлинарьевна уже явно достигала Кирилла. Умудряясь на бегу глухо, чувственно, но в то же время достаточно угрожающе взрыкивать.

У подъездной двери, защищённой домофоном, она хватко притиснула его.

– Вернись, сволочь… – пышно дохнула в лицо плотным ароматом явно неподдельного шотландского виски Макаллан. – У тебя всё будет! Всё…

– Нет… – прохрипел Кирилл, как можно вежливее отжимая от себя аккуратную старческую головку Прасковьи Аполлинарьевны, пышно пахнущую некоей эксклюзивной туалетной водой. Она же тряслась от напряжения, рьяно норовя то ли поцеловать, то ли укусить его. Может быть, даже до крови.

– Вампирша! – по-детски обиженным голосом вскрикнул Кирилл и вдруг навзничь выпал на присыпанную пуховым снегом площадку перед подъездом. Возможно, он надавил спиной или затылком кнопку, отпирающую здешний замок.

Кручёная-верченая позёмка с любопытством ёрзнула по нему и на прощание надавала Кириллу снежных пощёчин.

«Бред сивой кобылы…» – мрачно подумал Кирилл, медленно, тупо поднимаясь.

При всём при том ему вдруг стало как-то даже жаль Прасковью Аполлинарьевну, которая сейчас муторно плакала за металлической бронёй захлопнувшейся двери.

– Нажрался, дружок! – счастливо хихикнул какой-то мелкий, юркий старичок в ковбойской шляпе не по сезону и расклешённых джинсах.

«Все вещи были вперемешку, затем пришёл Разум и их упорядочил» (Анаксагор из Клазомен).

Кирилл почти побежал. И как-то с подскоком, словно перепрыгивая через зигзаги позёмки, норовившей поставить ему подножку.

У поворота он вдруг как-то нырком, нервно, лихорадочно обернулся. Нет, вовсе не вздыбившийся Медный всадник померещился ему за спиной на воронежских улицах, дымящихся снежными вихрями. И не отчаянно бегущая вослед чувственно распалённая Прасковья Аполлинарьевна.

С рекламного баннера, озарённого густой матовой подсветкой, на Кирилла наивно и как-то беззащитно смотрело девичье лицо, ненавязчиво, аккуратно предлагая интимные товары секс-шопа «Клеопатра». Лицо напомнило Ефросинью.

Секс-шоп был в шаговой доступности. Какой-то неказистый магазинчик в полутёмном сарайчике, наспех обшитом пластиком под светлую архангельскую берёзу. Входная дверь отвисла накосо. В целом же эта особая торговая точка создавала ощущение некоей глухой таинственности, подполья, места, где мрачно нагущаются порочные флюиды.

Кирилл ещё раз оглянулся на рекламную Ефросинью, и вошёл в заведение. Вернее, как бы протиснулся, несколько боком, – чуть ли не брезгливо.

При входе, стыдливо прячась в унылом полумраке, на бронзовой подставке стоял мраморный бюст Клеопатры: в лице с достаточно большим носом, обычно выдающим особую женскую чувственность, и по-мужски большими, напряжённо улыбающимися губами, была какая-то неземная насмешка над всем сущим.

– А девушка с рекламного щита не у вас работает? – как можно равнодушней, отстранённей проговорил Кирилл, словно в никуда.

Ему показалось, что он говорит с темнотой. С Великой темнотой, завораживающей. По крайней мере, он толком не смог рассмотреть объявившуюся из неё продавщицу. Словно из того самого «никуда» лишь виртуозно выпорхнули её большие сияюще-алые губы. Очень алые. По земным меркам они напоминали бабочку из семейства нимфалид, краснокрылый вид АдмиралаVanessa atalanta. Это сравнение стало ещё зримей, когда продавщица заговорила, и её губы-крыла словно бы вальяжно вспорхнули.

– Я тебе не справочная. А раз зашёл, так купи у нас чё нибудь…

– Да-да… – тихо, тупо согласился Кирилл. – А что вы можете предложить?

– Есть классные резиновые девки… Такие щас в тренде! Новая партия… – встрепенулись светящиеся губы-бабочки, замельтешили. – С ними можно и заплывы устраивать, и на балкон их выставить от воров, когда уходите или уезжаете надолго. Чтобы на всякий случай создать видимость хозяйского присутствия. Классно срабатывает! А ещё с ними лялякать интересно на любые темы. В сто раз лучше, чем с этой дурой смартфоновской Алиской. Если алкаш, чокаться с ней можешь. Отпад! И всего за семь тысяч девятьсот девяносто девять рублей… Акция у нас такая!

Кирилл лихорадочно понял, что он находится в каком-то надмирном пространстве и всё здесь сейчас происходящее судорожно вбирает его в себя, как некая чёрная дыра, которая своим цепкими гравитационными челюстями некую приблудную звезду.

Ничего нельзя узнать, ничему нельзя научиться, ни в чем нельзя удостовериться: чувства ограниченны, разум слаб, жизнь коротка (Анаксагор из Клазомен).

– Заверните эту вашу эксклюзивную как её…ре…зинку… – тупо выдохнул Кирилл, не видя для себя другого исхода.

– Вы уже и имя ей дали?! Зинка-резинка!!!– виртуозно заметались, всхохотнув, огненные губы, взлетая просто-таки под потолок, который, правда, был здесь достаточно низок, точно нарочно хотел согнуть вас под свою мерку провисшими, загнивающими балками эпохи отмены в России крепостного права. По крайней мере, здешняя штукатурка явно пованивала коровьими лепёшками, сеном и глиной в духе строительных технологий того исторического периода.

– РеЗинка? Неплохо… – дурковато хмыкнул Кирилл. – Резинуля!.. Резинуся?

Он чуть было не вышел на улицу с льдисто хрустящей коробкой, похожей на маленький гробик с окошком, из которого на него простодушно и в то же время как-то озорно, многообещающе пялились самые настоящие глазищи: малахитово-серые, точно припотевший изумруд.

– У вас какие-нибудь хозяйственные сумки в продажи есть?! – строго вскрикнул Кирилл.

– Нет…

– Ищите! Я без сумки с таким вашим товаром на улицу не пойду! – судорожно хмыкнул он, наливаясь отвращением к себе.

– Чемодан на колёсиках вас устроит?.. – несколько бледнея, проговорили крылатые губы. – Только он на самом деле без колёсиков… Зато очень дёшево! Считай, даром!

Новый крутобокий и какой-то вальяжный чемодан пахнул дальней дорогой, она же в свою очередь почему-то вызвала у Кирилла ассоциацию с разливным пивом в каком-нибудь привокзальном буфете, и вся эта спираль в итоге сформировала в нём образ Толяна, упёрто, задиристо играющего у входных ангельских розовых колонн в любое время и в любую погоду в свою словно нарочито громкозвучную смартфоновскую «стрелялку».

Тот как всегда торчал на своём излюбленном месте. По набухшей пивной физиономии Толяна лихорадочно метались цветные искры от игровых взрывов, очередей и хлёстких огненных вспышек. Казалось, это вовсе даже не физиономия, а некая замысловатая модель ядра атома, окружённого бликующими прыгучими электронами.

Далее скучным отрешённым голосом последовали давно назревавшие между ними и теперь, наконец, ставшие неизбежными слова Толяна «Одолжи полтешок». Он впервые попросил денег у Кирилла. При всём при том что-то явно дежурное, вовсе необязательное слышалось в этой фразе. То есть Толян попросил в долг не потому, что его край прижало (ни вдохнуть, ни выдохнуть), а просто так. Чуть ли не приличия ради. Как бы вовсе даже из уважения. Точно машинальная, инстинктивная реакция на движущийся в темноте силуэт. Правда, явно примелькавшийся Толяну, почти знакомый. Так в деревне посаженная на увесистую цепь немолодая дворовая собака, лениво и дремотно распластавшаяся возле конуры, приподнимает слезящиеся глаза на идущего мимо соседа и ни с того ни с сего неожиданно издаст внутри себя глухой неуклюжий звук. И тотчас замрёт настороженно, сама не поняв, что же произошло и к чему бы, ёлы палы.

Кирилл равнодушно сунул Толяну сотню.

– Днями верну… – мрачно выдохнул тот и вдруг как-то так накосо прищурился, выразив неподдельную и вполне человеческую, соседскую заинтересованность: – Не понял… Ты из командировки? А когда уезжал? И чемоданчик у тебя какой-то лёгкий. Обокрали, что ли?

– Сам себя обокрал! – сдержанно отозвался Кирилл, и ему почему-то от этого нелепого обмена ничего толком не значащими словами стало как бы чуть легче, уютней на душе.

Он почти приободрился.

– Не простудись, сосед! – вздохнул Кирилл и вдохновенно сунул Толяну вторую сотню.

– Разбогател, барин! – хохотнул тот и так ловко подсёк ногой валявшуюся перед ним пустую стеклянную бутылку из-под пива, что она, как подрезанный футбольный мяч, ловко пошла с набором высоты по красивой траектории, при этом в силу каких-то особых физических законов издавая бодрый трубный звук на весь двор.

– Захочешь нарочно так сделать – не получится! – мальчишески радостно постановил Толян.

– Мир непознаваем… – строго усмехнулся Кирилл.

Никакая вещь не возникает и не уничтожается, но соединяется из существующих вещей и разделяется (Анаксагор из Клазомен).

Дома Кирилл, не разуваясь, нервно вытряхнул из ёмкого чемоданного чрева подарочно хрустящую целлофаном РеЗинку и пнул её «тыром»: так пробивает гол футболист, за секунду до того, как спохватится, что удар пришёлся в свои ворота.

Раскинув руки, РеЗинка взлетела под потолок с вёрткой закруткой, как фигуристка на льду во время исполнения четверного прыжка. Как видно от удара что-то в ней включилось, так что во время своего стремительного, но коротко полёта она так-таки успела томно ойкнуть. Или это только показалось ему?

Кирилл напряжённо усмехнулся.

Зашвырнув РеЗинку в шкаф, он отправился на кухню.

Кирилл наспех соорудил ужин: трёхдневная «пюрешечка», баночные мягкие огурцы и отбивная из кулинарии, похожая на отвердевшую залежавшуюся муку. Прежде чем приступить к чаю, Кирилл вдруг покрутил пальцем у виска, резко встал, потоптался на месте, и через минуту принёс на кухню РеЗинку: властно расстелил её на высокой спинке соседнего стула.

– Состав компанию…– тупо хмыкнул.

РеЗинка висела на стуле с запрокинутой головой, маленькой, словно у новорождённой. Это ощущение усиливала схожесть лица РеЗинки со сморщенным печёным яблоком. Одним словом, эти черты были какие-то болезненно смятые, скукоженные.

«Хреновень какая-та…Весь аппетит отобьёт…» – вздохнул Кирилл и отправился за насосом, входившим в комплект этой «выдохшейся» дамы.

Не сразу, но РеЗинка словно самостоятельно, как бы благодаря некоей внезапно пробудившейся её внутренней силе, неуклюже шевельнулась.

Это было самое настоящее живое движение.

Кирилл вздрогнул.

Под напором воздуха РеЗинка словно бы рождалась у него на глазах. Правда, делала она это в корчах. РеЗинка судорожно изворачивалась и корёжилась, обретая форму.

Форму она обретала вполне приличную. Даже очень. Возможно со временем, когда её краска потрескается и осыплется, она станет Бог знает на что похожа. Но сейчас РеЗинка от минуты к минуте превращалась в нечто с чертами, пусть и искусственными, но вполне ничего себе. И «тельце» аккуратное, и румяная «мордашка» вполне миленькая. Да ещё с венком двух трёхрядных и явно тяжёлых кос на голове, точно сплетённых из золотистых стеблей вызревшей июльской тёмно-янтарной яровой пшеницы. Просто-таки красна девица из русской народной сказки: чуть ли не удивлённо смотрит на мир большими ёмкими глазами, переполненными пронзительной синью, пусть и химической. И во взгляде такие редкие по нынешней жизни оттенки как эдакая невинная скромность, потаённая душевность и очевидная застенчивость.

Кирилл аккуратно прикоснулся пальцем к сияющей короне пшеничных волос РеЗинки и странно хмыкнул. Кажется, ему захотелось дёрнуть её за косу. Чуть-чуть, аккуратно так.

– Есть будешь, краса, длинная коса?.. – СМУЩЁННО сказал Кирилл.

– Не тупи… – мягко, чуть ли не виновато, отозвалась РеЗинка особенным, ещё словно бы неокрепшим, новорождённым голосом. Он был явно красивый и наполненный какой-то особой весенней радостью.

Кирилл вздрогнул и как-то косорото хмыкнул.

В любом случае, голос РеЗинки звучал гораздо приятней интонаций яндексовской Алисы. Кирилл с ней не раз разгонял одиночество всякими разными разговорами. Порой весьма щекотливыми. Так что опыт общения с искусственным разговорщиком у него имелся. Но больше всего ему нравилось загнать в тупик своими вопросами электронную обитательницу его смартфона.

С почти надменным азартом, с каким опытный шахматист садится влёт поставить мат компьютеру, Кирилл решил повести разговор с РеЗинкой так, чтобы ей в итоге нечего было бы ответить. Трудно сказать, чьи уши из такой затеи торчали: не вылезшего до сих пор из детства мужика или стареющего мальчика со всеми признаками махрового запущенного эгоцентризма.

И над всем, что только имеет душу, как над большим, так и над меньшим, властвует Разум (Анаксагор из Клазомен).

– Сколько звёзд в нашей Галактике? – снисходительно усмехнулся он.

– Около четырёхсот миллиардов, не считая коричневых карликов… – застенчиво отозвалась РеЗинка.

Как-то тут Кириллу стало словно бы несколько не по себе. Точно какой-то нехороший звоночек тренькнул у него в голове. Такое бывает, если здоровый человек смутно ощутит в себе подозрительный симптомчик.

Кстати говоря, сам Кирилл ответа на этот звёздный вопрос не знал.

Он решил усложнить задачу.

– Что стало прообразом первого робота?.. – с лёгким напрягом сказал Кирилл, едва сдерживая улыбку от ощущения собственного непоколебимого превосходства в этой теме.

– Описанная Филоном Византийским механическая женщина-слуга, которая наливала гостям из кувшина вино во вставленный в её руку стакан… – сдержанно сказала РеЗинка и вдруг перешла на шёпот. – Может, хватит ерундой заниматься? Отнеси меня в постель… И сними с меня мой халатик. Только аккуратно.

– Вот что, дорогая моя… – болезненно крякнул Кирилл. – Я тебе не какой-то там извращенец. Обойдёшься!

– А зачем покупал?! – чуть ли не со слезами, чуть ли не отчаянно вскрикнула РеЗинка.

– Шарики за ролики зашли. Родители меня достали! Особенно батя. Женись да женись! А хочешь, я на тебе назло им женюсь?!

Красиво охнув, РеЗинка обморочно повалилась на пол. Трудно было поверить, что это запрограммированная реакция. И всё же, всё же… Как видно подобные предложения не были редкостью.

Кирилл какое-то время тупо смотрел на РеЗинку, потом с некоторой чуть ли не паталогической боязнью взял за ногу (приятно тёплую!!!) и аккуратно потянул к дивану – большому, с тугой ярко-лоснящейся коричневой кожей, как большое брюхо гумилёвского Гиппопотама, что жил в Яванских тростниках, где в каждой яме стонали глухо Чудовища, как в страшных снах.

Даже резиновую (то бишь, силиконовую) женщину как-то не комильфо оставлять на полу, пусть и роскошно устланному персидским исхафанским ковром, возможно обладающим способностью летать, судя по загадочной цветастой вязи его инопланетно кодовых рисунков.

Кирилл машинально прикрыл РеЗинку пледом. Нечто потаённо игривое вдруг азартно объявилось в нём. Как у мальчишки, которому родители нежданно-негаданно купили заветный олимпийский футбольный мяч.

«А что если так-таки охренеть да и воспользоваться этой дамой по её прямому сущностному предназначению?.. Каково, господа гусары?! Шашки наголо!» – головокружительно и вдохновенно подумал он.

Кирилл судорожно вздохнул и чуть приподнял плед с лица РеЗинки: она игрушечно спала, аккуратно сомкнув фиолетовые веера ресниц. Даже во сне её розовые щёчки были так ярки, словно во рту у неё горела лампочка.

– Ты пить не хочешь?.. – взволнованно проговорил Кирилл.

– Не-е-а… – нежно вздохнула РеЗинка и вдруг резко раскрыла глаза: – Ты хочешь меня изнасиловать? – она весело приподнялась на локотке, обнажив некоторые свои резиновые прелести. – Я буду так страстно сопротивляться!

– Дура ты искусственная!.. – голосом старшего брата вдруг гаркнул Кирилл и отвесил ей по лбу достаточно строгий щелбан.

– Ой, не дерись! – лукаво засмеялась она. – Лучше, малыш, водки выпей. Пару добрых рюмок. Без закуси. И тогда всё у нас хорошо получится. Может быть даже очень хорошо!

– Чего получится?! – фыркнул Кирилл.

– Всё, что пожелаешь! Все твои самые сокровенные желания! Я тебе не какая-нибудь там завалящая дешёвая девка. Я – элитная, стопроцентно силиконовая! Посмотри, какая у меня фантастическая грудь! Кожа лучше, чем у юной девицы из живых!

Сцепив зубы, Кирилл отвернулся к окну. Снегопадило… И оно сейчас выглядело так, словно мальчишки только что плотно забросали стекло сырыми снежками.

«Я вас любил, любовь ещё быть может… А может и не быть…» – тупо пробормотал он и вдруг начал собираться. Хотя ещё толком не знал, для чего. Куда он пойдёт. В бар? Только бы уйти от греха подальше.

Был первый час ночи, когда Кирилл вышел на улицу и мрачно огляделся. Только сейчас он убедился, что с электрическим освещением в городе настоящий провал, если только на шаг отойти от феерически переосвещённого центра.

Зима напирала, как спохватившись. Позёмка уступила место комкастому, напряжённо летевшему наискось тяжёлому снегу. Тот ощутимо бил в лицо, и даже через куртку чувствовались его тычки. Это был не снегопад, а самый настоящий снеговал. Сугробы нарастали на глазах.

Несмотря на поздний час у массивных гранитных колонн с печальными ангелами по-прежнему торчал Толян, заметно склонившись то ли под снежным напором, то ли под влиянием пивных градусов. Как бы там ни было, он несколько напоминал в темноте ту самую колокольную Пизанскую башню. По его лицу магически метались смартфоновские цветные блики игрушечного боя.

Он увидел Кирилла, но на этот раз не подал голоса. То ли так увлёкся ходом сражения, что в нём проснулся ни мало, ни много сам Наполеон?

Кирилл с улицы машинально оглянулся на свои окна. Сквозь снежный нарост блекло пробивался комнатный свет. Кажется, он выключал его, прежде чем запереть двери. Это у него просто-таки на автомате. Неужели РеЗинка могла сама включить люстру? Может быть она даже сейчас с нежной улыбкой смотрит ему вслед?

Это уже было отчаянно похоже на самый настоящий бред.

Кириллу тотчас вспомнилась однажды подслушанная им в детстве жуткая семейная тайна, похожая на легенду-страшилку. Про то, как его дедушка-плотник Илья после смерти жены вырубил из ствола ясеня её копию, пусть и достаточно грубую. Разместил на стуле в кухне. Чтобы она каждое утро встречала его в своём самом лучшем польском платье из кристалона, модном в тогдашние семидесятые годы прошлого века: на чёрном фоне тонкой, полупрозрачной ткани словно колышутся сияющие алые маки.

Так она и сидела на отведённом ей месте с деревянным взглядом, пока санитары не увезли дедушку в Орловку, где он потом жил в одной палате с известным советским писателем Евгением Титаренко. Тем самым, у которого зять стал первым президентом СССР. И вот Евгений Максимович обещал, что когда его выпустят, он обязательно напишет трогательный роман о любви дедушки и бабушки. Об их ежедневных ссорах дедушка писателю рассказывать догадливо не стал, несмотря на свой умопомрачительный диагноз.

Каждая вещь и велика и мала (Анаксагор из Клазомен).

Был второй час ночи. Кирилл позвонил Володьке Шамарину. Взял и позвонил. Так было у них принято: звонить, когда надо, а не когда можно. Как-никак в одной подворотне выросли.

«И что мы не спим, ёлы-палы?» – «Я бабу себе купил»– «То бишь шлюху снял?» – «Резиновую…Или, чёрт её знает, кажется, силиконовую?..» – «Ё-моё!» – «По дури завалился в секс-шоп, так они мне её там и впарили на раз-два» – «Ты косой был?» – «Ничуть. Просто мистика какая-то. Я как в гости к ведьмам попал! Но сейчас дело даже не в этом. Родители насели на меня с женитьбой. Вот я и женюсь. Только – на этой кукле. Им назло…» – «Стоп, не дури! Ты где сейчас?» – «Сам толком не пойму» – «Стой на месте. Жди. Я уже запеленговал тебя…Будем вместе думу думать».

Володька приехал на новеньком, только что пригнанном из Англии пятнадцатимиллионном густо-жёлтом Bentley. За рулём он сидел с таким равнодушным видом, точно прикатил на велике c «восьмёркой». Само собой, был он в растянутом спортивном костюме и домашних тапочках. Ёмко, почти зверски отфыркиваясь в недрах плотного, усиленного снегопада, он активно «прочапал» в этих шлёпанцах к памятнику поэту Ивану Никитину, что возле знаменитого центрального воронежского кинотеатра по прозвищу «Пролётка». Там маячила согбенная фигура Кирилла.

Он только здесь и мог оказаться в эту ночь, выбранную снегом для своего вселенского карнавала. Мрачно-бронзовый Иван Саввич, сейчас словно бы набросивший на свои скорбные плечи меховой белый полушубок, сидел в своей широко известной вековечно согбенной позе. Внизу между его ног стояла накосо полупустая бутылка водки со странным названием «Пчёлка», явно не принадлежавшая Кириллу. Тот попивал несколько в стороне из хромированной фляжки резко-ароматный коньяк «Бахчисарай».

– Где вы, слуги добра? Выходите вперёд, Подавайте пример, Поучайте народ! – на ходу бодро продекламировал Шамарин известные строки Ивана Саввича.

На обратном пути к дому Кирилла Володька вёл машину босиком: его тапочки напрочь раскисли в снегу, размочаленном нежной оттепелью, внезапно натёкшей невесть откуда на исходе раннедекабрьской ночи.

И над всем, что только имеет душу, как над большим, так и над меньшим, властвует Разум. И соединившееся, и отделявшееся, и разделявшееся – всё это знал Разум. И как должно быть в будущем, и как было то, чего теперь нет, и как есть – всё устроил Разум, а также то вращение, которое теперь совершают звёзды, Солнце и Луна, а также отделившиеся воздух и эфир (Анаксагор из Клазомен).

Когда они вошли во двор Кирилла между торжественно массивных гранитных колон с ещё более пухлыми от снега ангелочками, Толян по-прежнему упёрто играл в «войнушку». Услышав сочно шлёпающие мимо него по мокрому снегу шаги, он бдительно вздёрнул голову. И его тотчас охватил азарт запулить вслед ночным гостям приветственный пацанский свист. Однако его замёрзшие пальцы никак не хотели сложиться в нужную кольцевую конфигурацию, а рот отказывался наддать необходимой силы пружинистую воздушную струю. И хотя Толян владел улично-дворовым свистом во всём его разнообразии (от звуков призывных до чуть ли не матерных), сейчас он выдал своим пересохшим горлом лишь некое писклявое шипение.

«Жирнихоз» Володька натренировано, легко взял пять этажей до квартиры Кирилла. Кажется, он вполне мог исполнить это и прыжками на одной ноге.

В квартиру же сам, без хозяина войти не решился: дверь стояла распахнутая, точно её жильцы собрались переезжать и уже носили вещи.

– Неужели она ушла?.. – тупо пробормотал Кирилл.

– Ты просто на радостях забыл закрыть квартиру… – фыркнул Володька и многозначительно усмехнулся. – Эти резиновые дамы могут многое, однако всему есть границы.

Кирилл аккуратно, настороженно вошёл.

– Здесь она, здесь… Лежит как и лежала на диване! – взрыкнул он. – Только такое впечатление, что без меня она как-то смогла сама накрыться одеялом с головой.

Душа – то, что движет (Анаксагор из Клозомена).

– Приветик! Есть будешь? … – вдруг тихо откликнулась РеЗинка, реально высунув носик из-под одеяла.

Кирилл и Володька невольно испытали не самую лучшую рефлекторную реакцию. Которая нисколько не украшает мужчину. В их детстве такое состояние определяли, как «сдрефить».

– Ты нас до чёртиков напугала! Как-то предупреждать надо… – замялся Кирилл.

– Сейчас ты у нас футбольным мячом станешь! – героически отреагировал Володька.

– А это кто с тобой? – нежно усмехнулась РеЗинка.