История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 4

Королевский совет, ободренный таким хорошим настроением, дал ход мирным предложениям. Герцог Беррийский и герцог Бургундский отправились в Понтуаз, где должны были быть согласованы условия. Они взяли с собой королевских советников и восемь главных горожан города. В Париже и Сен-Дени были устроены самые набожные процессии, чтобы испросить успеха их посольству[53].

Другие принцы дошли до Вернона и прислали своих депутатов: это были люди, почти все исполненные достоинств и знаний; но лучше всех говорил магистр Гийом Сенье, депутат короля Сицилии: он произнес речь, которую все нашли великолепной, исполненной прекрасных и хорошо выдержанных сравнений, обогащенной множеством священных и светских цитат; он много настаивал на всевозможных оскорблениях, которые мятежники заставили претерпеть королевский дом, на обиде, нанесенной дамам королевы, на заключении в тюрьму герцогов Барского и Баварского. «Говорят также, — добавил он, — и принцы крайне этим опечалены, что старший сын короля, наследник престола, содержится ими в столь жалком состоянии, что лишен всякой свободы, как активной, так и пассивной: активной, в том смысле, что он не может выйти из своего дома или, по крайней мере, покинуть город; пассивной, в том смысле, что никто, какого бы звания ни был, будь он даже его крови, не осмеливается уже долгое время ни говорить, ни общаться с ним, кроме тех, кто его сторожит; это весьма тягостно для него, а также для наших сеньоров, которые, таким образом, лишены возможности видеть и общаться со своим верховным сеньором на земле, как если бы после этой смертной жизни они были лишены лицезрения Бога».

Он также жаловался на клеветнические послания, адресованные добрым городам королевства, против поведения герцога Аквитанского. «Ибо, — говорил он, — только особы королевской крови должны были бы осведомляться о том, как ведет себя столь великий сеньор, и делать ему замечания; правда это или ложь, не городам в это вмешиваться». Другой жалобой были приказы, адресованные баронам, рыцарям, оруженосцам и вассалам, запрещавшие им выступать по приказу своих сеньоров и предписывавшие им оставаться в своих домах, пока коннетабль или сеньоры из совета не призовут их. «Это было очень серьезным делом — попытаться лишить их вассалов, которые должны служить только в обществе своих сеньоров, когда король нуждается в их услугах». Принцы требовали, чтобы эти беспорядки прекратили, следуя правилам доброго правосудия; они, однако, желали, чтобы это правосудие было совершенно отеческим; они заявляли, в особенности, что, согласно обычаю благородного дома Франции, столь привыкшего к мягкости и состраданию, они желают, чтобы не сохранялось ни злопамятства, ни недоброжелательства к тем из города Парижа, которые могли бы оказаться виновными. Так они умоляли короля, королеву и монсеньора Аквитанского, чтобы с обеих сторон была дарована амнистия. Если они желали видеть королевскую семье в полной свободе и независимости, в каком-либо городе королевства, например, Руане, Шартре, Мелене или Монтаржи, это было не из недоброжелательства к Парижу, а для того, чтобы избежать всякого повода к волнениям между жителями города и их слугами. Впрочем, они предлагали принять любые меры предосторожности для порядка в этом месте встречи.

Статьи были составлены в том же духе уступчивости и согласия. Они устроили всех, кроме герцога Бургундского; он выдвинул такие трудности, что на мгновение подумали, что всё сорвалось. Герцог Беррийский непременно хотел, чтобы депутаты тотчас же приехали в Париж представить этот проект договора королю. Герцог Бургундский решительно отказался, и договорились, что они будут ждать новых распоряжений в замке Бомон, у графа д'Э. Во вторник, 1 августа, статьи были зачитаны в совете перед королем и герцогом Аквитанским. Когда собирались их обсуждать, Жан де Труа, Кабош, Сент-Ионы и Легуа с шумом вошли и потребовали показать им условия мира. Канцлер ответил, что король желает мира, но что прежде чем заключить его, он хочет узнать мнение своего доброго города Парижа, Парламента[54], Счетной палаты, капитула и университета; таким образом, они узнают статьи.

На следующий день в Ратуше было большое собрание; множество храбрых людей пришли туда, чтобы дать отпор мясникам. Прочли статьи; некий адвокат по имени Жан Рапьо, храбрый человек, очень хорошо говоривший, громко разъяснил все преимущества мира и сказал, что купеческий прево и эшевены также его желают; в самом деле, один из них, Робер дю Беллуа, встал и, ярко обрисовав бедствия времени и еще более ужасные бедствия, угрожавшие королевству, сказал, что надо спешить с принятием мира; постепенно воодушевляясь, он дошел до того, что назвал дурными и предателями тех, кто будет ему противиться[55].

Жан де Труа тотчас ответил ему обвинением во лжи и сказал, что если и заключать мир с арманьяками, то, по крайней мере, нужно показать им, что их милуют, и что соглашаются забыть их измены и дурные намерения. На этом он собрался было прочесть статьи, копию которых имел. Момент был опасный; один горожанин тотчас заметил, что раз дело столь великое и важное, нужно сначала пойти в квартальные собрания, чтобы там прочесть статьи и обсудить их. Этого-то и боялись мясники; едва эти слова были сказаны, как почти во всем зале закричали: «Да, да, по кварталам!» Один из Сент-Ионов, который был там во всеоружии, хотел возвысить голос, чтобы сказать, что дело слишком неотложно, но всё кричали: «По кварталам, по кварталам!» Анри де Труа, сын Жана, пришел тогда в такую ярость, что трижды повторил: «Есть здесь те, у кого слишком много крови; надо ее у них спустить, мы пустим в ход ножи». Легуа тоже встали и разразились угрозами. Гийом Сирасс, плотник, который был квартальным на кладбище Сен-Жан, не испугался и сказал им, что раз большинство хочет, чтобы обсудили по кварталам, то так и должно быть сделано. «Статьи прочтут здесь, вопреки вам и вашим», — твердили Легуа. «Что ж, — ответил плотник, — посмотрим, в Париже столько ли дровосеков, сколько мясников». Мясники вынуждены были просить перенести собрание на субботу, что дало бы им день на подготовку какого-нибудь ужасного бесчинства.

На следующий день квартальные собрали горожан. Квартал Сите был одним из самых важных. Собрание там проводил Жан де Труа, который был консьержем Дворца. Это был очень искусный человек, умевший поворачивать умы по своему желанию. К счастью, Ансенн, Мериль и Жювеналь были из этого квартала. Жан де Труа предложил, как и накануне, включить в договор все преступления, которые он вменял принцам, и зачитал то, что он написал с этой мыслью. «Что вам кажется, — сказал он магистру Жювеналю, — не следовало бы показать это королю и его совету? — Король желает, — возразил генеральный адвокат, — чтобы всё сказанное или сделанное в прошлое время было уничтожено с обеих сторон и чтобы ничто не могло о том напоминать. Содержащееся в вашей записке мятежно и составлено, чтобы помешать миру, которого желает народ. — Да, да, — закричали тотчас со всех сторон.... Мир...! мир! пусть он разорвет эту записку». Тотчас же ее вырвали из рук Жана де Труа, и она была разорвана в клочья. Вскоре весть об этом разнеслась по городу, и другие квартальные собрания были того же мнения, кроме кварталов Ле-Аль и отеля Артуа, где был расквартирован герцог Бургундский.

В тот же день Жювеналь и главные горожане Сите отправились в отель Сен-Поль рассказать королю, как только что произошли события. Герцог Бургундский присутствовал: «Жювеналь, Жювеналь, — сказал он, — не так следовало обсуждать, слышите? — Монсеньор, без этого мы никогда не добились бы мира. Мясники остались бы хозяевами. Я говорил вам об этом в другие разы, и вы не захотели меня слушать».

Оттуда они пошли к дофину, который стоял в амбразуре окна, где с ним фамильярно расположился один из Легуа. Ему повторили то, что только что было сказано королю; дофин с твердостью заверил, что желает мира, и что это будет видно. Уже имели слабость согласиться на отсрочку в один день, которой требовали мясники[56]; эта отсрочка была бы гибельна. Дофина попросили воспользоваться благоприятными обстоятельствами и всё ускорить. Жювеналь также посоветовал ему немедленно овладеть Бастилией. Герцог Бургундский не посмел отказать в ключах от нее, когда их у него потребовали; и мессир д'Анжанн, которого комиссары выпустили из тюрьмы за три дня до того, был назначен ее губернатором.

На следующее утро герцог Беррийский послал за генеральным адвокатом. «Ну что ж! — сказал он ему, — что всё это значит? Что мы будем делать? — Монсеньор, переправьтесь через реку, отправляйтесь в отель Сен-Поль и велите подвести туда ваших лошадей. Пусть монсеньор Аквитанский также будет готов сесть на коня, чтобы ехать освобождать мессиров Баварского и Барского. Не беспокойтесь; я имею добрую надежду на Бога; всё будет хорошо; завтра вы будете спокойным капитаном города Парижа».

Около десяти часов Парламент[57], Счетная палата, капитул, город пришли в отель Сен-Поль представить королю свои решения, все благоприятные миру. Король был у одного из окон во дворе, герцог Аквитанский у другого, герцог Беррийский у третьего. Они слушали оттуда речи каждого из корпораций и прекрасную речь университета, имевшую текстом: Rogate quae ad pacem[58]. Магистр Урсен де Таренвед, доктор теологии, бывший оратором, закончил требованием немедленно освободить герцога Барского и других пленников. Вскоре во двор вошла огромная толпа вооруженных горожан, верхом и пеших. Все кричали: «Мира! мира!» Они пришли из Сен-Жермен-л'Осеруа; это был один из лучших кварталов города, и все горожане, друзья мира, договорились там встретиться, чтобы оттуда отправиться за герцогом Аквитанским. В течение всей ночи народ, взволнованный этой вестью о мире, бегал по улицам, испуская крики ликования и зажигая костры радости.

В это время мясники предприняли последнюю попытку; они собрали своих людей, числом около двенадцати сотен, на Гревской площади; они начали говорить против мира; но их не могли слушать. Даже простой народ не хотел слышать ни о чем, кроме мира. Один голос возвысился, крикнув: «Кто его желает, переходите направо, а кто не желает — налево». Никто не остался слева; ибо как противоречить такой воле народа? Эти люди, которые накануне могли взволновать весь город по своему желанию, теперь не находили ни одного сторонника[59]. Тут подъехал герцог Бургундский; он хотел помешать толпе горожан из Сен-Жермен-л'Осеруа прийти в отель Сен-Поль. Он умолял их оставаться спокойными, вернуться по домам: он обещал добиться для них всего, чего они пожелают; но они уже были в пути, двигаясь по городским улицам и по улице Сент-Антуан[60]. Они не захотели идти вдоль реки, чтобы не встретиться с собранием на Гревской площади. Всё, что герцог Бургундский мог им сказать, нисколько их не тронуло; они неизменно отвечали: «У нас приказ короля»[61].

Дела пошли для него не лучше и на Гревской площади; он пробыл там лишь мгновение и отправился в отель Сен-Поль, чтобы сопровождать дофина, который вместе с горожанами направился в Лувр освобождать пленников. Кортеж прошел по улице Сент-Антуан, потому что перед Ратушей еще была толпа. Однако она вскоре рассеялась, и большинство мясников даже присоединилось к свите герцога Аквитанского, который только что открыл двери Лувра своему дяде, герцогу Баварскому, и герцогу Барскому. Мало-помалу горожане воодушевились против тех, кто еще несколько мгновений назад заставлял их трепетать. Некто по имени Жерве Дени хотел броситься с обнаженным мечом на Жана де Труа, крича: «Негодяй, наконец-то я тебя держу!» Главари фракции увидели уготованную им участь и поспешно бежали из города. Сам герцог Бургундский не был спокоен; он послал спросить у Жювеналя, в безопасности ли он. Ему ответили, чтобы он шел с полной уверенностью и что горожане скорее погибнут, чем допустят малейшее покушение на него.

На обратном пути из Лувра герцог Аквитанский остановился в Ратуше. Генеральный адвокат взял тогда слово; он рассказал о бедствиях города и о тирании, от которой тот только что был избавлен[62]. Затем сменили должностных лиц коммуны; купеческий прево, человек почтенный и мудрый, был сохранен; но сменили двух эшевенов, Жана де Труа и де Беллуа, которых заменили Сирасс и Мериль. Сир Таннеги Дюшатель стал парижским прево; герцог Беррийский вновь принял должность капитана города; герцог Аквитанский объявил себя губернатором Бастилии и назначил герцога Баварского своим лейтенантом; герцог Барский стал капитаном Лувра. Весь день прошел так радостно, без всякого беспорядка. На следующий день герцог Беррийский объехал город верхом со своей свитой, и все говорили, что это выглядит куда лучше, чем Жаквиль и кабошьены. Принцы также отправились с большой пышностью в университет, и герцог Аквитанский через своего канцлера велел торжественно поблагодарить эту славную дочь королей за ее прекрасное поведение и мудрость.

Между тем перемены продолжались. Эсташ де Летр лишился должности канцлера и покинул Париж. Ему ставили в вину, что он составлял и оформлял все акты совета, которые принцы уступили мятежникам; королевский совет собрался, чтобы заменить его путем свободного избрания, и большинство голосов пало на Анри де Мари, первого президента парламента. Магистр Робер Може заменил его, также путем избрания, произведенного в парламенте. Генеральный адвокат Жювеналь был назначен канцлером герцога Аквитанского, а сир д'Оллеэн отправлен в отставку[63]. Наконец, изо дня в день разрушали то, что было сделано; отстраняли от должностей людей заметных и уважаемых, не давая иного основания, кроме того, что прежде вместо них были отстранены другие.

Таким образом, ненависть только росла, и надежда, возлагавшаяся на этот мир, быстро угасала. Герцог Аквитанский испытывал желание наказать за оскорбления, которые он претерпел; не было недостатка в людях, дававших ему такой совет. Те, кто боялся, что им поставят в вину прошлое, сеньоры или горожане, бежали из города и спасались в Бургундии или Фландрии, чтобы их не привлекли к ответу. Сначала схватили нескольких негодяев, совершивших жестокости. Двух мясников по прозвищу Кайе, которые бросили в воду магистра Бридуля, королевского секретаря; горожанина, убившего Куртбота, этого любимого музыканта герцога Аквитанского; Жана де Труа, кузена хирурга, виновного в нескольких преступлениях, приговорили к смерти и казнили при всеобщем одобрении. Но мало-помалу чернь распалялась, требовала других казней, начинала предаваться беспорядкам и грабить дома беглецов[64]. Король запретил эти самоуправства, и приступили к более регулярному осмотру их жилищ. У одного из них нашли список примерно тысячи четырехсот лиц из числа придворных и горожан. Каждое имя было помечено буквой Т, Б или Р, что означало, как говорили: Убиты, Изгнаны или Ограблены.

При таком настроении умов неделя не прошла без того, чтобы злопамятство не поднялось выше. Начали открыто говорить о герцоге Бургундском. Пришли арестовать, прямо в его отеле, Робера де Майи, Шарля де Ланса и сира де ла Вьевиля. Первому удалось бежать, а третий обязан своим освобождением лишь настояниям герцогини Аквитанской. Герцог Иоанн был не без тревоги и за себя самого. Его больше не приглашали в совет; ему не оказывали более никакого уважения. Вскоре вокруг его отеля выставили дозор. Он понял, что нужно удалиться. Это могло быть трудно; большинство его слуг и рыцарей уже удалились. Он написал жене в Бургундию, чтобы она прислала ему под Париж несколько воинов для содействия его отступлению. Уже слух о том, что он только что заключен в тюрьму, распространился повсюду и поверг герцогиню в сильнейшее беспокойство[65]. Наконец, 23 августа, ничего не говоря людям своего дома, он отправился в Венсенский лес, куда накануне переехал ночевать король, и уговорил его приехать в лес поохотиться с птицей. В Париже заподозрили, что он хочет похитить короля. Жювеналь тотчас отправился предупредить герцога Баварского. С многочисленным отрядом вооруженных горожан верхом они поскакали в Венсен, позаботившись охранять Шарантонский мост[66]. Жювеналь, как только встретил короля, сказал ему: «Сир, поедемте-ка в Париж, на дворе слишком жарко, чтобы быть вне дома». Король, казалось, был того же мнения и направился обратно в город. Герцог Бургундский рассердился и сказал, что король ехал на охоту: «Вы завели бы его слишком далеко, — возразил Жювеналь; — ваши люди в дорожных сапогах, и с вами ваши трубачи». Тогда герцог, кратко попрощавшись с королем, сказал ему, что дела призывают его во Фландрию, и уехал как можно скорее, пересекая Бондийский лес; сир де Сен-Жорж и Ангерран де Бёрнонвиль сопровождали его с небольшим числом слуг. Остальных он оставлял в своем отеле Артуа в большой опасности из-за того, что могло с ними случиться[67].

Так он покинул Париж беглецом, потеряв плоды всего, что сделал, оказавшись в том же положении, что и в начале своих войн, и сильно упав во мнении своих сторонников во Франции[68]. Однако он не стал от этого более унылым или менее упрямым в своих замыслах.

Благоразумные люди из совета и города очень огорчились этим отъездом. Они надеялись на мир; теперь он был как никогда далек. Совсем напротив, многие из простонародья говорили, что герцог Баварский поступил малодушно: раз герцог Бургундский хотел, чтобы ему отрубили голову, он должен был воспользоваться случаем и убить его; даже если бы после этого пришлось бежать в Германию[69]; так всё было бы кончено.

Отъезд герцога Бургундского побудил принцев войти в Париж, отступая тем самым от Понтуазского договора, где было условлено, что они увидят короля в другом городе. Но они были призваны советом. Их въезд был торжественным. Герцог Беррийский выехал к ним навстречу до ворот Сен-Жак со всеми городскими корпорациями. Они поклялись, что ни они, ни их люди ни в чем не обидят горожан; затем проследовали по улицам до отеля Сен-Поль, под народные приветствия и разбрасывая деньги через герольдов, которые, по обычаю, кричали: «Щедроты! щедроты!»

Через два дня король в Зеленой зале дворца заставил их поклясться на Животворящем Кресте в мире, любви и единении с герцогом Бургундским и со всеми другими принцами королевской крови. Они вернулись в совет, и с тех пор ничего не делалось иначе как по их воле. В Парламенте была проведена королевская курия, где король аннулировал все акты, направленные против герцога Орлеанского и его приверженцев, объявив, что он и герцог Аквитанский подписали их силой и угрозами и что всё содержащееся в них против принцев ложно и клеветнично. Не ограничились исправлением того, что касалось их. Король отменил, аннулировал, упразднил и отозвал также ордонансы о реформе, которые содержали справедливые и спасительные вещи и которым рукоплескали все добрые люди[70]. Было сказано, что «некоторые писания, которые в виде ордонансов были недавно составлены комиссарами, как рыцарями, так и другими, духовником и милостынодателем короля, двумя советниками Парламента, по настоянию университета и города Парижа, и которые, под сильным принуждением со стороны людей с оружием этого города и иначе, были прочитаны и обнародованы в означенной палате, король также заседая в своей королевской курии, уничтожаются. Сие — ввиду того, что канцлер предложил их, не соблюдая форм и без необходимых полномочий, без того, чтобы они были предварительно прочитаны королю, без того, чтобы он заручился мнением своего совета, без того, чтобы Парламент также дал свое заключение. Ввиду также того, что они были обнародованы поспешно и внезапно и до того хранились закрытыми и запечатанными; принимая также во внимание пункт, который комиссары включили, чтобы оставить за собой возможность еще дать по ним заключение; и наконец, потому что авторитет короля был этим ущемлен, уменьшен и ограничен, равно как и управление его отелем, отелем королевы и герцога Аквитанского». Никто в совете не возвысил голоса в защиту этих ордонансов, которые находили столь прекрасными. Там было много советников, которые, чтобы сохранить свои должности, всегда были согласны с сильнейшим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.