История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 4

Никогда еще мясники не обладали такой властью в городе. Каждый день они входили к герцогу Аквитанскому и нагло втолковывали ему, что сделанное ими — для его чести и блага королевства. Затем ему с беспримерной вольностью повторяли суровые уроки относительно его поведения и беспутства.

Магистр Эсташ Павильи особенно отличился в этих оскорбительных выговорах. Он произнес длинную речь о пороках, соблазн которых могли подавать принцы Франции, и дошел до того, что сказал, будто болезнь короля и убийство герцога Орлеанского были небесной карой за беспорядочность их поведения. Он объявил дофину, что, если он не исправится, его право будет вынуждены передать его второму брату, как королева, говорили, им угрожала.

Его одновременно требовали ускорить преследование тех, кто был посажен в тюрьму; хотели, чтобы он обнародовал новые угрозы против арманьяков и всех, кто возьмется за оружие в их пользу[34]. Герцог Аквитанский был не в силах им в чем-либо отказать. Он выслушивал их с кротостью и терпением, каждый раз умоляя их иметь хоть какое-то уважение к его кузену герцогу Барскому и к верным служителям, которых они у него отняли.

В то же самое время гентцы отправили депутатов к своему герцогу, прося его отослать к ним своего сына графа Филиппа де Шароле, которого они уже очень любили. Парижане устроили этим гентцам большой праздник. Им дали великолепный обед в Ратуше.

В знак братства парижане и гентцы надели белые шапероны и поклялись взаимно помогать друг другу. Благоразумные люди опасались возрождения того всеобщего восстания народов, которое тридцать лет назад едва не вызвало странных переворотов; в самом деле, те, кто всем заправлял в Париже, не преминули отправить депутатов во все добрые города, побуждая их действовать сообща и водрузить белый шаперон[35].

Этот шаперон тотчас же стал опознавательным знаком партии. Мясники пошли преподнести его дофину, герцогу Бургундскому, герцогу Беррийскому и сеньорам совета, говоря им носить его в свидетельство своей любви к народу и доброму городу Парижу. Поначалу не всякий мог его получить. Тех, кого подозревали в арманьячестве, сначала не удостаивали этой милости[36]. Вскоре все в конце концов стали его носить. Эти мясники, которых тогда называли кабошьенами, были до того злобны и наглы, что однажды герцог Аквитанский, стоя у окна, уронил свой шаперон таким образом, что он случайно оказался на правом плече, как перевязь. Мясники принялись говорить: «Поглядите-ка на этого славного малыша дофина, который из своего белого шаперона делает арманьякскую повязку. Он так допрыгается, что рассердит нас»[37].

Добрые люди трепетали перед ужасными бедствиями, которые готовило такое господство. Университет и добрые горожане были далеки от одобрения такого беспорядка. Они искали способов избавиться от бедствий, которые, как они видели, надвигались на них. Они отправили сира де Краона к герцогу Орлеанскому, чтобы заверить его в уважении города Парижа и попытаться уладить происшедшее. Университет, со своей стороны, предложил свое посредничество, чтобы умиротворить герцога Аквитанского. Также пытались получить дельные советы от генерального адвоката Жювеналя, который долго управлял Парижем и всегда выказывал столько любви к королю и королевству. Он согласился вступить в переговоры с кое-какими достаточно разумными бургундцами и даже с магистром Павильи, который был всецело за Легуа и Сент-Ионов. Не то чтобы генеральный адвокат имел большую надежду[38]. Совсем недавно он узнал, какие печальные ответы давали набожные и созерцательные особы, и особенно святые монахини, у которых иногда бывали видения; когда у них приходили спрашивать, чем кончится весь этот беспорядок. Одна видела три солнца, знак весьма зловещий; другая заметила небо, покрытое темными тучами над Парижем, и ясное со стороны Орлеана. Третьей приснилось, что король Англии стоит на башнях Нотр-Дам, а король Франции, окруженный траурной свитой, смиренно сидит на камне на паперти. Было основание опасаться, что все эти беды происходят от отлучения, которое Бонифаций VIII произнес против короля Филиппа Красивого и его рода. Вот что печально говорили себе честные люди, совещаясь между собой о средствах спасти королевство. Жювеналь был того мнения, что важнее всего прочего было бы, чтобы принцы разорвали всякий союз с англичанами. Говоря так, он, казалось, делал упрек как бургундцам, так и арманьякам. И те, и другие искали помощи врагов королевства; поэтому добрые люди не могли примкнуть ни к одной из двух партий.

Ничто не могло остановить бесчинства мясников. Каждый день случалось какое-нибудь новое насилие. Граф де Верту, не чувствуя себя более в безопасности, сумел бежать из Парижа под видом переодевания. Дофин тоже искал способов вырваться из своего плачевного положения. Он тайно писал герцогу Орлеанскому, герцогу Бретонскому, королю Сицилии, чтобы они пришли его освободить. Тем не менее его слабость допускала и поощряла беспорядок. Не было ничего, чего бы он не подписывал и не одобрял без сопротивления. Так, его заставили согласиться на заключение в тюрьму шестидесяти богатых горожан, которых жестоко обобрали. Он вернул своего прежнего канцлера; он отдал управление Парижем сиру де Жаквилю; Шомон и Кабош, гнусные живодеры и подручные с бойни, были назначены комендантами Сен-Клу и Шарантона; они принесли присягу в его руки[39].

В это время король, который долго болел, вернулся к здоровью. 18 мая он отправился торжественной процессией благодарить Бога в Нотр-Дам. По пути купеческий прево и эшевены почтительно предстали перед ним. Магистр Жан де Труа обратился к нему с речью и, предлагая ему белый шаперон, заклинал носить его как знак привязанности к своему доброму городу Парижу. Король легко на это согласился. С тех пор никто не мог уклониться от того же. Парламент, университет, духовенство больше не появлялись на публике иначе как с шапероном.

Два дня спустя магистр Павильи во главе депутации мятежников добился аудиенции у короля. Он произнес перед ним длинную речь, оправдывая всё, что было сделано за последнее время, и сравнил город Париж с мудрым садовником, который вырвал сорные травы, отравлявшие и душившие лилии. Канцлер Франции спросил его, от чьего имени он говорит; присутствовавшие купеческий прево и эшевены подтвердили всё им сказанное; ибо самые честные люди города постоянно уступали страху, который внушали мятежники. В то же время толпа собралась вокруг отеля Сен-Поль. Ополчение было под ружьем под командованием сира де Жаквиля. Ежеминутно в отель входили новые горожане и присоединялись к депутации. Громкими криками требовали герцога Аквитанского. Принц, испуганный этой всевозрастающей яростью черни, согласился показаться. Герцог Бургундский, который, возможно, находил, что дела зашли слишком далеко, спустился и настоятельно умолял мятежников удалиться; он представил им, что король едва оправился; что этот шум вновь ввергнет его в умственное расстройство; ничто не могло их успокоить; они кричали, что пришли ради блага короля и королевства. Вскоре Жан де Труа предъявил список лиц, заключения которых требовали эти неистовые. Герцог Людовик Баварский был первым; до сих пор он, как и его сестра королева, был довольно угоден парижскому народу, но подозрения пали и на него. Утверждали, что он делает вид, будто он добрый слуга, но в глубине души он за арманьяков[40]. Боязнь, как бы не дали сбежать дофину, и мысль, что он вступил в тайную переписку с герцогом Орлеанским, — вот что подогревало всю эту чернь.

Герцог Бургундский, ничего не добившись от их ярости, поднялся к королеве и сказал ей, чего требуют. Она пришла в сильное волнение, позвала сына и велела ему вернуться с герцогом Бургундским и поговорить с этими людьми, чтобы умолить их пощадить ее брата. Герцог Аквитанский тогда расплакался и удалился в кабинет. Герцог Бургундский вернул ему немного мужества, и они спустились. Там они заклинали мятежников отказаться от своего требования или хотя бы дать брату королевы неделю сроку под честное слово. Он должен был на следующий день жениться на вдове графа де Мортаня; всё было готово к празднованию; он обещал явиться и сдаться в тюрьму через неделю. Они были неумолимы и ответили, что пойдут и возьмут его в присутствии самого короля и королевы. Когда королева узнала о жестокости парижан, она хотела последовать за братом и разделить его заточение. Сам же он, не видя никакой возможности спастись, спустился, полный печали и горечи, отдался им, прося ограничиться его заключением и помиловать остальных. «Если я виновен, — сказал он, — накажите меня без милосердия, если же нет, освободите меня поскорее, чтобы я мог вернуться в Баварию и никогда больше не возвращаться во Францию».

Затем Жаквиль поднялся в отель с пятнадцатью вооруженными людьми и грубо, без всякого уважения к королеве, королю, монсеньору Аквитанскому, проникая повсюду, взламывая двери, захватил всех, кого требовал народ. В довершение варварства в этом списке значилось тринадцать дам из самых значительных, из отеля королевы и герцогини Аквитанской. Их грубо увели, посадили по двое на лошадей и отвезли в Лувр. Среди прочих пленников были архиепископ Буржский, прелат величайших заслуг и духовник королевы; и, что показывает безумие этого народа, сир д'Оллеэн, которого за восемь дней до того заставили дофина снова взять канцлером, также был отправлен в тюрьму. Взяли также оруженосца герцога Орлеанского, который накануне привез письма от своего господина. Впрочем, вскоре его освободили, равно как и сира д'Оллеэна[41].

Между тем богатые и разумные горожане, университет, Парламент все более стенали от этой тирании и отказывались иметь какое-либо отношение ко всем действиям мятежников. Королевский совет проявлял меньше твердости. Король официально одобрил и признал благоугодным всё, что было сделано; его грамоты называли верными и ревностными служителями тех, кто арестовал в его отеле принцев его крови, и воздавали им публичные похвалы. Они оправдывали эти насилия, говоря, что заключенные в тюрьму лица подозревались в махинациях, заговоре и преступлениях. Эти грамоты были выданы без всяких возражений после совещания совета, в котором участвовали принцы и все сеньоры, еще остававшиеся при них. Однако нашелся только один королевский секретарь, пожелавший их оформить[42].

Через два дня король и принцы явились, облаченные в белые шапероны, в Парламент, чтобы зарегистрировать там ордонансы об экономии и реформе, которые были составлены по требованию Штатов и университета. Они были хороши и разумны. Опытные и рассудительные люди составили их во время всех этих смут; желательно было бы, чтобы они неукоснительно соблюдались. В то же время зарегистрировали другой ордонанс, возобновивший запрет на вооружение в пользу принцев. В самом деле, герцог Орлеанский и его сторонники, взволнованные всем происходящим в Париже, снова начинали собирать войска[43]. На этот раз он действовал с тайного одобрения короля и герцога Аквитанского, который обратился к герцогу Бретонскому и к нему, чтобы быть освобожденным от парижских мятежников. Они придавали всему своему поведению видимость уважения и покорности и требовали лишь исполнения Осерского мира. Так что добрые люди дошли до того, что перестали их осуждать. Были даже слуги герцога Бургундского, такие как сиры де Круа, де Рубе, де Шатийон и де ла Вьевиль, которые удалились, возмущенные тем, что вынуждены были видеть в Париже.

Мясники, чувствуя себя покинутыми всеми честными людьми, тем более предавались всяческим излишествам. Герцог Бургундский передал пленников двенадцати комиссарам, назначенным для их суда. Пока велось это беззаконное разбирательство против сира Жака де Ла Ривьера, сир де Жаквиль однажды вошел в его тюрьму. Он начал с грубых слов в адрес пленника. Сир де Ла Ривьер был одним из самых учтивых, любезных и ученых сеньоров всего двора[44]; он хорошо понимал, что опасно ввязываться в ссору с таким человеком, и старался отвечать ему как можно мягче. Но когда тот дошел до того, что назвал его предателем и вероломным, чувствуя, что задета его честь, он возразил Жаквилю, что тот злостно солгал, и если бы королю было угодно, он бы с ним сразился. Тогда этот предводитель мясников схватил свой боевой топор, ударил Ла Ривьера по голове и мертвым поверг его к своим ногам. На следующий день труп положили на телегу вместе с сиром де Менилем, которого комиссары только что приговорили. Живой и мертвый были доставлены на эшафот и обезглавлены. В простонародье распустили слух, что сир де Ла Ривьер убил себя сам, ударившись головой об оловянный горшок. Все, кроме черни, хорошо знали, что Жаквиль убил человека, находившегося под защитой Правосудия.

Несколько дней спустя король снова впал в свою болезнь, и, так как его слабая воля более не защищала его старого служителя канцлера, к которому он был привязан, мятежники добились его отставки. Принцы, чтобы смягчить немилость к этому почтенному человеку, отдали печати его зятю, Эсташу де Летру[45].

Довершая бедствия королевства, англичане беспрепятственно вступали в Гиень. Сир д'Альбре и не думал с ними сражаться; граф д'Арманьяк покровительствовал им еще более открыто и носил их красный крест на своей котте. Вскоре сир де Элли, маршал Гиени, прибыл в Париж, говоря, что у него нет никаких средств для продолжения войны, но если ему дадут денег, он постарается собрать армию для защиты границы. Дело было срочное, и решили воспользоваться грубой властью мясников, чтобы скорее собрать хоть какие-то средства. Были назначены комиссары для обложения налогом каждого по его возможностям; Легуа, Кабош, де Труа и Шомон были назначены сборщиками. Они действительно произвели сбор с обычной для них жестокостью, никого не щадя, отправляя в тюрьму тех, кто не платил немедленно, будь то клирики, королевские чиновники или другие. Генеральный адвокат Жювеналь, которого все уважали, возражавший против своего налога в две тысячи экю, был доставлен в Шатле. Почтенный Жан Жерсон, канцлер Нотр-Дама, гордость университета, отказавшись платить и мягко заметив, что способ, каким это делается, не почетен и не сообразуется с законом Божьим, они хотели схватить его; он спрятался в подземельях Нотр-Дама, а они разграбили его дом.

Этот налог вызвал еще большее отвращение у буржуазии к мясникам. Мало-помалу, чувствуя себя доведенной до крайности, она воспрянула духом и начала громче выражать свои чувства. Но те отвечали: «Отчего же тогда некоторые из вас всегда одобряли то, что мы делали?» Горожане тогда извинялись властью короля, который также уступил насилию. «Впрочем, — говорили они, — могли ли мы думать, что вы дойдете до таких крайностей?»[46]

Одним из дел, которые их больше всего занимали, было ускорить осуждение сира Дезессара. Они всё еще боялись его в тюрьме. Зная его искусным и жестоким, они хотели обезопасить себя от превратностей судьбы, которые могли бы вернуть его к принцам. У него было много врагов и завистников, и он сделал всё, чтобы их заслужить; так что общественное мнение плохо его защищало от комиссаров, назначенных судить его. Поэтому он был осужден, и 1 июля его повезли на казнь на плетеной решетке, предварительно обрив ему волосы. На нем была черная оупеланд, подбитая куницей, и деревянный крест в руке. Твердость не покидала его ни на мгновение; у него был веселый вид, и он уверенным взглядом окидывал все приготовления к своей смерти. Видя его таким спокойным и веселым, многие воображали, что он надеется быть освобожденным этим народом, который так сильно его любил. Однако никто об этом и не думал, хотя все присутствующие обливались горючими слезами. Прибыв на эшафот, он не просил иной милости, кроме как не слушать чтения своего приговора, в котором были нагромождены всевозможные преступления. Это ему было дозволено; он встал на колени, поцеловал маленький серебряный образок, который подал ему палач, и мужественно подставил голову. Тело его было повешено на той же виселице, где три года назад он велел привязать тело сира де Монтегю.

Дерзость сира де Жаквиля все возрастала. Однажды вечером, когда он делал обход с дозором вокруг отеля Сен-Поль, он услышал музыку с бала у герцога Аквитанского; он поднялся, смело вошел в комнату и начал сурово выговаривать принцу за его распутную жизнь, недостойную его сана. Сир Жорж де ла Тремуй вышел вперед, чтобы ответить на эту оскорбительную речь. Жаквиль упрекнул его в том, что он виновник всех этих беспорядков. Завязалась ссора; оба рыцаря обменялись взаимными обвинениями во лжи. Терпение дофина лопнуло; он бросился на сира де Жаквиля и нанес ему три удара кинжалом, которые задержала его кольчуга. Дозор, услышав шум, проник в залу; сир де ла Тремуй был бы убит, если бы герцог Бургундский ценой неимоверных мольб не испросил ему пощады. Герцог Аквитанский был так потрясен этой ужасной сценой, что у него пошла горлом кровь. Он не находил никакого способа вырваться из рабства; но добрые парижские горожане страдали, видя его подвергающимся таким оскорблениям, и тайно уверяли его в своей привязанности[47].

Между тем принцы Орлеанские собрали своих людей и приближались к Парижу. Уже Луи де Боссредон и Клинье де Брабант вели боевые действия в Гатине; мясники забеспокоились, а благоразумные люди обрели надежду. Народ начинал уставать от всего этого порядка вещей. Торговля прекратилась, бедных ремесленников беспрестанно отрывали от работы, заставляя нести дозор и охранять город. В то же время знали, что требования принцев весьма разумны: они хотели лишь исполнения Осерского мира, условия которого по отношению к ним не соблюдались, и они жаловались гораздо больше на насилия и оскорбления, учиненные против короля и герцога Аквитанского, чем на обиды, нанесенные им самим; король Сицилии был с ними в союзе[48]. Даже граф д'Э, который всего несколько дней назад выдал свою сестру замуж за графа Неверского, брата герцога Бургундского, тотчас после этого отправился присоединиться к принцам. Они дошли до Вернёя, в двадцати пяти лье от Парижа. Оттуда они послали уполномоченных заявить о своих добрых намерениях. Королевский совет постановил начать переговоры для сохранения мира и чтобы каждый принц послал своего уполномоченного вместе с королевскими послами. Выбрали людей мудрых, искусных и способных уладить трудности[49].

В момент их возвращения к королю вернулся разум, что сочли еще одним счастливым обстоятельством. Ему доложили о положении дел и о добрых намерениях принцев, находившихся в Вернёе. Они оказали послам хороший прием, проявили искреннее желание мира и даже не требовали въезда в Париж.

Необходимо было вести дело с величайшей осторожностью; дофин и королевский совет нуждались в поддержке, чтобы прийти к благополучному завершению. Начали с того, что отправили отчет послов в Парламент и в Ратушу, дабы узнать мнение этих двух корпораций; при этом позаботились не упоминать в нем жалоб принцев на все оскорбления, нанесенные королю, его семье и его власти. Парламент не колебался и тотчас посоветовал королю отправить герцогов Беррийского и Бургундского для переговоров с принцами другой партии.

Послы сами отправились в Ратушу, и буржуазия, казалось, была так хорошо расположена, что можно было надеяться на благоприятное мнение. В самом деле, новость была встречена как дар Провидения; почти единогласно готовы были одобрить предложение, как вдруг сир де Жаквиль вошел в большой зал с Шомоном, Кабошем и сотней им подобных, вооруженных с ног до головы: «Мы не желаем этого предательского мира», — закричали они.

Затем Симон Кабош, заставив всех замолчать, взял слово и, обратившись к послам с диким и угрожающим видом: «Как! — воскликнул он. — Вы до сих пор одобряли всё, что делал король, а теперь советуете мир с предателями, которые хотели свергнуть его с трона два года назад! Если бы они были искренни, позволили бы они Луи де Боссредону и Клинье де Брабанту удерживать замки в Гатине и опустошать всю округу? Они предлагают свои личности и имущество на службу королю, они просят только засвидетельствовать ему свое почтение и не желают, чтобы это было в Париже! Что это значит, как не то, что они ненавидят этот добрый город и ищут способ застигнуть его врасплох? Это уловка, к которой они прибегли, чтобы достичь своих целей и удовлетворить свои страсти; они хотят отомстить за оскорбления, которые мы нанесли им в лице их слуг и подданных, коих мы справедливо заключили в тюрьму, лишили имущества или предали казни. Неужели вы будете столь просты, чтобы попасться в ловушку? Знайте, что как только они захватят с собой короля, королеву и монсеньора герцога Гьеннского, они отнимут у вас оружие, цепи с ваших улиц; они уничтожат ваши привилегии, снова подчинят вас игу своих поборов и снова обогатятся за счет вашего имущества. Да, — добавил он в заключение, — если здесь найдется кто-либо, какого бы звания он ни был, настолько дерзкий, чтобы согласиться на этот мир, клянусь кровью Господа нашего Иисуса Христа, с ним поступят как с врагом благородного города Парижа»[50].

Угрозы этого несчастного, который осмелился появиться в собрании, покрытый блестящими рыцарскими доспехами, всех испугали. Разошлись, ничего не решив. На следующий же день они распространили список главных парижских горожан, которых намеревались перебить при первом же шуме. Они заставили королевский совет выдать грамоты, предписывавшие верным горожанам Парижа и добрых городов не поддаваться на уговоры распространителей ложных новостей. «Что бы вам ни говорили, верьте, — гласили эти грамоты, — что мы считаем наших мятежных родственников предателями и опасными врагами королевства. Мы во всем одобряем нынешнее правление; наш сын, герцог Аквитанский, не подвергается никакой опасности, не испытывает никакого беспокойства и находится в такой же безопасности, как в лоне матери». Уже были посланы комиссары в провинции и города с приказом быть готовыми прийти на помощь королю. Особенно один рыцарь, камергер герцога Аквитанского по имени сир де Морёй, разъезжал по Пикардии, проповедуя крестовый поход против принцев и возбуждая против них дворян и горожан тысячью клевет. В то же время сир де Жаквиль только что вышел из города во главе отряда ополчения, чтобы идти сражаться с Луи де Боссредоном. Подобно этим комиссарам, он тотчас же отправил в Париж преувеличенные и ложные известия об опустошениях, производимых арманьяками в сельской местности. Распускали слухи, что принцы хотят уничтожить город, истребить главных горожан и отдать их жен слугам.

Несмотря на все эти усилия, власть мясников над городом Парижем день ото дня слабела; семнадцать квартальных, управлявших пятью кварталами города, проводили тайные собрания; они приглашали на них пятидесятников и десятников; почти все были за мир и осведомляли об этом дофина и королевский совет. Комиссары, назначенные судить пленников, не осмеливались больше выносить приговоры. Они освободили дам королевы; они охотно освободили бы также герцогов Барского и Баварского, если бы не угрозы Жана де Труа.

Человеком, который лучше всех работал над разрушением власти мясников, был генеральный адвокат Жювеналь[51]. Он был большим врагом беспорядка и, кроме того, имел справедливые причины для злопамятства против их тирании. Однако, сколь бы отважен и тверд он ни был, он еще не осмеливался выступить открыто. Все эти мысли день и ночь роились у него в голове, не давая ни покоя, ни сна. Наконец, однажды ночью, заснув под утро, ему почудилось, что какой-то голос говорит ему: Surgite cum sederitis, qui manducatis panem doloris[52]. Его жена, добрая и набожная дама, когда он проснулся, сказала ему: «Друг мой, я слышала сегодня утром, как вам говорили, или вы произносили во сне, слова, которые я часто читала в моем часослове», и она повторила их ему. Добрый Жювеналь ответил ей: «Милая моя, у нас одиннадцать детей, и, следовательно, есть великая причина молить Бога даровать нам мир; будем надеяться на Него, Он нам поможет». Это счастливое предзнаменование придало ему мужества. Он виделся почти ежедневно с герцогом Беррийским. Так как его отель де Нель был разрушен, он иногда останавливался в клуатра Нотр-Дама, у своего врача магистра Аллегре, и любил приглашать туда Жювеналя и нескольких честных горожан, чтобы вместе обсуждать текущие дела. «Ну что, Жювеналь, — часто говорил старый принц, — это будет длиться вечно? Останемся ли мы под властью и господством этих дурных людей? — Монсеньор, — отвечал тот, — будем надеяться на Бога, вскоре мы увидим их посрамленными и уничтоженными».

В тот же вечер он встретил у герцога Этьена д'Антенна и Жерве Мериля, двух храбрых суконщиков, которые были квартальными; они рассказывали, как в буржуазии и даже среди простого народа недовольны кабошьенами; они много рассуждали об этом и поняли, что ничего нельзя сделать, пока не удастся возмутить народ против этих людей. Ободряя друг друга, они пообещали герцогу рискнуть своей личностью и имуществом, чтобы сломить власть мясников и их сторонников.