История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364–1477. Том 6

Однако, ежели по неправедности и злобе людей нельзя достигнуть блага мира, каждый из нас сохранит и защитит мечом своё дело и свою распрю; и Бог, коий есть единый судия, пред коим государю моему надлежит отвечать, а не перед кем иным, дарует ему на то благодать. Мы смиренно молим Его, ведающего и знающего истинное право и законную распрю моего государя, распорядиться по Своему благоволению, дабы народ сего королевства мог пребывать без ущерба от угнетения и притеснения, в долгом мире и покое, как все короли и государи христианские, имеющие правление, должны того просить и желать. Так дай нам знать безотлагательно, не медля более и не теряя времени в письменах и словопрениях, что ты соизволишь на это сделать; ибо, ежели по твоему недостатку воспоследуют бóльшие беды, продолжение войны, грабежи, выкупы, убийства, обезлюдение страны, мы берём Бога в свидетели и возглашаем пред Ним и пред людьми, что мы тому не причиной, что мы исполнили свой долг и что мы предложили условия разума и чести, либо предварительно через посредство мира, либо через день битвы, как то подобает по праву государей, когда меж столь великими и могущественными сторонами нельзя поступить иначе».

Когда Бедфорд, герольд английского регента, доставил это письмо королю Франции, сей принц и окружавшие его военачальники выказали радостный вид. «Твой господин, — сказал король, — мало будет иметь труда меня найти; это я скорее ищу его» [20]. Французы продвинулись ещё немного к Парижу и расположились лагерем близ замка Нанжи. Всё было приготовлено к битве, с благоразумием и уменьем; любо было смотреть на воинственную осанку Жанны и на её усердие в приготовлениях к бою. Говорили, что она разумеет в этом столько же, сколь любой латник, сколь бы искусен он ни был [21].

Герцог Бедфорд имел намерение принять сражение, но не искать его; увидев, что король стоит в поле, но не идёт на него в атаку, он поспешил возвратиться в Париж, от которого французы были в тот момент ближе, чем он. Тревога там была уже велика; ворота Сен-Мартен закрыли; и ярмарка Сен-Лоран, куда, впрочем, не пришло много народу, проводилась на сей раз в большом дворе аббатства Сен-Мартен [22].

Таким образом, предприятие короля на Париж не удалось. Некоторые из его советников предложили тогда вернуться к Луаре [23]. Военачальники держались противного мнения; они говорили, что раз враги не отважились сразиться, надобно идти вперёд и продолжать завоевания. Король не согласился с ними, и войско двинулось к Брэ, чтобы перейти там Сену по мосту; но бургундцы ночью завладели городом; они защищали переправу, и её надо было брать силой. Это заставило переменить принятое решение, и, к великой радости Девы, герцога Алансонского, герцога Барского и большинства капитанов, вернулись в Шато-Тьерри; затем продвинулись до окрестностей Даммартена, в десяти лье от Парижа. Повсюду сельские жители и бедный народ, надеясь на конец своих бедствий, кричали «Ноэль», завидя короля, и бежали в церкви петь «Te Deum laudamus». Дева, тронутая этим зрелищем, сказала тогда Орлеанскому бастарду: «Богом моим клянусь, вот добрый народ, и весьма набожный. Когда мне суждено будет умереть, я хотела бы, чтобы это случилось в этом краю». — «Жанна, — сказал Бастард, — знаете ли вы, когда умрёте и в каком месте?» — «Я не знаю, — отвечала она, — это в воле Божией; я исполнила то, что повелел мне Господь мой, а именно: снять осаду с Орлеана и возложить корону на благородного короля. Я очень хотела бы, чтобы он соблаговолил отпустить меня к моим отцу и матери, которые так обрадовались бы, увидев меня вновь. Я стерегла бы их овец и скотину и делала бы то, что привыкла делать». Говоря так, она обратила взор к небу, и никогда сеньоры, там присутствовавшие, не видели столь ясно, что она от Бога, а не от дьявола, как упорно твердили англичане [24].

Великая её слава оставила её столь же простой и скромной. В ней видна была та же набожность; она повсюду прилежно посещала церкви и молилась, когда имела досуг. Её целомудрие и стыдливость были столь велики, что присутствие её отгоняло даже дурные мысли воинов и знатных сеньоров, у которых порой бывала охота делать ей бесчестные предложения. Каждый вечер она шла на постой в дом самой почтенной женщины в том месте и часто даже спала в её постели; иначе она проводила ночь, не снимая доспехов, и никогда не желала оставлять мужскую одежду, дабы, как она говорила, лучше хранить своё целомудрие [25]. Она была кротка, особенно с бедняками, и помогала им, когда могла. Чтобы не обижать их и не огорчать, она не отсылала их, когда они приходили целовать ей руки и одежду; однако такое поклонение казалось ей всё же неподобающим; ибо, хотя она и говорила, что послана Богом, она вовсе не стремилась внушить, будто обладает чудесной силой. Никогда не слышали от неё, будто она не будет ранена или будто может помешать кому-либо получить рану. Многие латники, правда, не из числа знатных сеньоров, покинули свои знамёна, чтобы нести такое же, как у неё; она, однако, не выдавала его ни за благословенное, ни за чудесное, равно как и свой меч. Она старалась придать мужества всем своим примером и упованием на обетования Божии, о которых возвещала: в том и было всё её уменье. «Моё дело, — говорила она, — есть лишь служение» [26]. А когда отвечали, что никогда не видано было ничего подобного, даже в книгах, «У моего Господа, — возражала она, — есть книга, коей ни один клирик прочесть не может, сколь бы ни был он совершенен в учёности» [27].

Герцог Бедфорд, узнав, что король находится столь близко от Парижа, ещё раз выступил с десятью или двенадцатью тысячами бойцов и расположился лагерем на сильной позиции, в селении Митри близ Даммартена. Французы, со своей стороны, стали при Ланьи-ле-Сек и ожидали битвы. Ла Гир и другие отправились на разведку, и произошло несколько стычек у селения Тьё на реке Бёврон. Английский регент был намерен ждать атаки; когда же он увидел, что французы держатся того же намерения, он тотчас возвратился в Париж. Он всегда тревожился о том, что могло бы там произойти, пока король был от города столь недалеко, и не слишком полагался на верность парижан; особенно когда он видел, как все города собственно Франции один за другим с готовностью изъявляют покорность [28].

И действительно, король в это самое время принял изъявления покорности от Компьеня и Бове, откуда жители изгнали своего епископа Пьера Кошона; хотя он и был родом из Франции, он всегда оставался одним из яростнейших приверженцев английской партии.

Герцог Бедфорд, получив эти известия, снова покинул Париж, опасаясь, что король направится в Нормандию. Англичане хотели прежде всего удержать эту провинцию. Именно там бросили они якорь во Франции. Их сообщение с Англией было на этом пути быстрым и лёгким; кроме того, они всегда помышляли, что смогут её удержать, даже если им придётся договариваться с королём Франции. Регент двинулся со всеми своими силами к Санлису. Король был в Крепи. Он также приблизился к Санлису и стал лагерем у селения Барон, под горой Пилой. Сентрайля и Антуана де Лоре послали на разведку; враг прибыл по дороге из Санлиса, переправился через реку Нонет, что течёт от Барона к Санлису, и начал окапываться. Герцог Бедфорд позаботился выбрать сильную позицию близ аббатства Виктуар, основанного некогда Филиппом Августом после битвы при Бувине. Фланги прикрывали изгороди и рвы; сзади были река и большой пруд. С фронта лучники врыли в землю свои заострённые колья и стояли сомкнутым строем. В этом английском лагере знамя Франции несли вместе со знаменем Англии; держал его сир де Л'Иль-Адам. Весь правый фланг составляли пикардийцы и бургундцы числом в семь или восемь сотен латников. Лучшие рыцари герцога Филиппа находились там. Сиры де Круа, де Креки, де Бетюн, де Фоссёз, де Савёз, де Ланнуа, де Лален, бастард де Сен-Поль и другие молодые сеньоры были посвящены в рыцари герцогом Бедфордом. Никто не сомневался, что вот-вот должно состояться какое-то большое сражение.

С французской стороны всё устраивалось с не меньшей осмотрительностью; авангардом командовали герцог Алансонский и граф Вандомский; главным корпусом — герцоги Барский и Лотарингский; маршалы Буссак и Рэ вели третий корпус, составлявший крыло армии. Сир де Гравиль, великий магистр арбалетчиков, и Жан Фуко, лимузенский рыцарь, предводительствовали лучниками.

Особу короля охраняли граф де Клермон, сир де Ла Тремуй и многие другие, составлявшие довольно многочисленный отряд латников. Наконец, ещё один отряд, с сиром д'Альбре, Орлеанским бастардом, Ла Гиром и Сентрайлем, был назначен передвигаться с места на место и завязывать стычки с англичанами. Там же находилась и Дева; некоторые рассказывали, будто она была нерешительна и переменчива в речах: то говорила, что надобно сражаться, то — что не надобно [29].

Король, казалось, имел большое желание атаковать; сам он, с сиром де Ла Тремуй и графом де Клермон, не раз выезжал перед фронт своей армии, неподалёку от англичан, которые находились всего в двух выстрелах из арбалета от французов. Но неприятель был столь хорошо укреплён и на столь сильной позиции, что атаковать было бы весьма опасно. Король дал знать герцогу Бедфорду, что, ежели тот пожелает выйти из своего укреплённого лагеря, бой будет дан; но тот ничего не ответил. Тогда попытались выманить англичан в открытое поле. Многие отважные французы, кто пеший, кто конный, подходили к самым их укреплениям, вызывая на бой; некоторые и впрямь выходили, особенно из пикардийцев и французов английской партии; так завязывались жаркие стычки, в которых каждая сторона спешила на помощь своим, когда их оттесняли. Никогда ещё с обеих сторон не сражались с такой доблестью, ненавистью и жестокостью. Никому не давали пощады; ни одного человека, какого бы звания он ни был, не принимали за выкуп: всех предавали смерти без милосердия [30]. Сир де Ла Тремуй подвергся при этом великой опасности; то был один из самых блистательных рыцарей среди тех, что держали сторону короля. Он пожелал отличиться в тот день каким-либо ратным подвигом. Сидя на могучем коне, покрытый великолепными доспехами, он взял копьё наперевес, дал шпоры и ринулся в гущу схватки. На беду, конь его рухнул, и его с великим трудом вытащили из гущи врагов [31].

К вечеру, на закате солнца, бой стал жарче между французами и пикардийцами, вышедшими из своего лагеря. Жара стояла сильная; день угасал; едва можно было различить своих в клубах пыли. Французские лучники приблизились и стреляли сомкнутым строем по англичанам, которые отвечали тем же. Толпа сражающихся росла с каждым мгновением. Люди, опытные в войне, видя, как разгорается дело, не сомневались, что оно закончится полным истреблением одной из сторон. Однако, когда пала ночь, французы возвратились в свой лагерь под горой Пилой.

Герцог Бедфорд тотчас прошёл вдоль строя пикардийцев и останавливался то там, то здесь, чтобы поблагодарить их за доблесть: «Друзья мои, — говорил он, — вы храбрые люди; вы вынесли за нас всю тяжесть битвы; мы вас благодарим великою благодарностью и просим вас, если нам предстоят ещё дела, держать себя с той же отвагой». Бастард Сен-Поль и сир Жан де Круа отличились перед всеми. Последний получил рану в ногу [32].

Король, убедившись таким образом, что враги ни за что не желают выходить из своих укреплений, вернулся в Крепи и взял путь на Компьень, который только что отворил ему ворота. Герцог Бедфорд возвратился в Париж; но, несмотря на тревогу за этот город, он пробыл там недолго. Дела англичан с каждым днём шли всё хуже. Все города сдавались королю. Коннетабль продвигался в Мэне; он взял Галлеранд, Рамефор и Маликорн. Опасались, что он двинется на Эврё. Даже сама Нормандия уже не была столь надёжна для англичан. Отовсюду французы вновь обретали мужество, затевали предприятия и повсюду находили тайных сторонников. Так в их руки возвратились Омаль и Торси близ Дьеппа, Этрепаньи близ Жизора, Бон-Мулен и Сен-Селёрен со стороны Алансона.

Но что должно было казаться английскому регенту более серьёзным, так это то, что герцог Бургундский вёл переговоры с королём; он принял его послов в Аррасе, и с первых дней августа в этом городе шли открытые переговоры. Настало, стало быть, время обеспечить за собой Нормандию и охранять самое драгоценное из английских завоеваний. Он послал к герцогу Бургундскому двух своих фламандских советников, епископа Турнейского и сира де Ланнуа, дабы напомнить ему о его клятвах и помешать заключить договор [33]; затем, оставив Париж в руках Людовика Люксембургского, епископа Теруанского, канцлера Франции при англичанах, сира де Л'Иль-Адама и пикардийских капитанов, Симона Морье, парижского прево, имевшего там большую власть и командовавшего ополчением в день Селёдок, и сэра Томаса Рэтклифа, начальника англичан, приведённых кардиналом Винчестерским, герцог Бедфорд отправился в Руан держать Штаты Нормандии и давать им великие обещания, чтобы побудить их его не покидать.

Король был не менее заинтересован в примирении с герцогом Бургундским, чем англичане — в сохранении его дружбы. Таким образом, сила этого принца могла лишь возрастать от нужды, которую в нём имели обе стороны. Канцлер и послы Франции сначала были допущены пред его лицо, в присутствии его совета, рыцарей и главных слуг [34], и решились предложить следующие условия:

1-е. Король Карл признает сам или через своих уполномоченных, что событие, повлёкшее смерть герцога Жана, было дурным и проклятым; что смерть эта свершилась проклято и по дурному совету; что она огорчает его от всего сердца и что, ежели бы он тогда имел столько лет и разумения, сколько ныне, он бы тому воспрепятствовал; но он был в то время весьма юн, мало что разумел и не сумел о том помыслить. Он будет просить государя Бургундского изъять из своего сердца злобу и ненависть, которые тот мог возыметь против него по сему поводу, и да будет меж ними добрый мир и любовь.

2-е. Король Карл оставит тех, кто совершил сие деяние или соизволил на него, и, ежели сможет схватить их, накажет; в противном случае навеки изгонит их, без помилования и возврата; и они будут исключены из всех договоров.

3-е. Король Карл основа́т в Монтеро часовню с двадцатью четырьмя картезианскими монахами за упокой души покойного герцога Жана и прочих, скончавшихся в время войн.

4-е. Будут возвращены драгоценности, которые герцог Жан имел при себе в час своей кончины.

5-е. Герцог Бургундский сохранит земли и сеньории, происходящие от короны, коими он владеет ныне; другие будут ему даны.

6-е. Долги по пенсионам, дарам или иным основаниям, кои покойный король имел перед герцогом Бургундским, будут выплачены.

7-е. Государь Бургундский и его подданные освобождаются от принесения какой-либо клятвы верности королю Карлу, и сказанный государь не будет иметь никаких обязательств перед ним.

8-е. Будут возвращены имущество и драгоценности тех, кто присутствовал при кончине герцога Жана.

9-е. Будет даровано общее прощение, и каждый получит обратно своё имущество, за исключением некоторых изъятий.

10-е. В обеспечение будут даны заложники и приняты наказания телесные и мирские, а равно и обязательства перед Церковью.

Герцог милостиво принял эти первые предложения, обещал на них ответить и назначил нескольких своих советников для обсуждения их с послами короля, а также с послами, присланными герцогом Савойским [35], которого каждая из сторон просила выступить посредником.

Они добавили, что для достижения общего мира и даже для обсуждения сего частного договора надлежит заключить перемирие и назначить подобающие время и место для переговоров.

В этот-то момент прибыли из Парижа епископ Турнейский и сир де Ланнуа, дабы представить герцогу Филиппу от имени английского регента его обязательства перед Англией. Из-за этого переговоры задержались, и герцог решил отправить посольство к королю Франции, чтобы лучше узнать его намерения. Однако все, и особенно люди низкого и среднего звания, радовались этому миру [36]. Послам короля Франции все оказывали почёт, и хотя не было ещё ни мира, ни перемирия, хотя дело происходило в городе, где герцог Бургундский был прямым государем, толпами приходили к канцлеру за королевскими грамотами о помиловании, королевскими указами и прочими бумагами, словно король вновь обрёл всю полноту власти. Рыцари и советники Бургундии открыто выказывали себя сторонниками мира; сердце у них было французское, и они никогда не склонялись к Англии, в отличие от фламандских советников; те всегда помышляли о торговле и богатстве своей провинции.

Жан Люксембургский, епископ Аррасский и сиры де Бримё и де Шарни прибыли в Компьень вместе с послами Франции и Савойи [37]. Король велел представить себе статьи, которые его послы сочли нужным предложить. Они были рассмотрены в совете, где находились герцог Барский, граф де Клермон, господин де Вандом, господин д'Альбре, канцлер, епископы Сеэзский и Кастрский, господин де Ла Тремуй, Орлеанский бастард, сеньоры де Трев, де Гокур, д'Аржантон, де Марёй, де Мортемар и декан парижского капитула.

Король и его совет сделали мало замечаний по этим статьям [38]; потребовали: 1-е, чтобы герцог Бургундский раз и навсегда назвал тех, кого он подозревает в убийстве его отца, дабы им дозволено было представить свои оправдания по закону и обычаю и дабы после сего названия никто не мог быть тревожим по сему предмету.

2-е. Были особо указаны сеньории, которые могли бы быть отделены от короны и присоединены к апанажу герцога; главными из них были графства Осер и Макон.

3-е. Оставили за собой право обсудить долги, требуемые герцогом.

4-е. Было формально разъяснено, что только он, а не его наследники и преемники, будет освобождён от клятвы верности ныне здравствующему королю, но не перед наследниками и преемниками короля.

5-е. Не пожелали никаких изъятий из общего возвращения каждому его имущества, без возмещения убытков.

6-е. Король решительно отказался давать заложников в обеспечение договора.

Наконец, поскольку герцог желал, чтобы англичане были допущены к переговорам, король объявил, что согласен на это, при условии, что принцы, вот уже пятнадцать лет томящиеся в плену в Англии, будут освобождены или допущены к выкупу. Он также заранее обязался уступить всю Гиень до Дордони.

Таковы были условия, утверждённые в Компьене 27 августа для ведения переговоров об окончательном мире. В ожидании этого 28 числа было заключено перемирие для земель на правом берегу Сены, от Ножана до Онфлёра. Париж был исключён, равно как и города, служащие переправой через реку. Король оставлял за собой право их атаковать, а герцог — их защищать. Перемирие должно было стать общим с англичанами, однако после их на то согласия.

Пока в Компьене шли переговоры, война продолжалась с прежним пылом. Ла Гир с несколькими отважными товарищами дошёл до семи лье от Руана, к крепости Шато-Гайяр, переправился через Сену в ночи и пошёл на приступ. Английский комендант, по имени Кингстон, застигнутый врасплох, добился сохранения жизни и поспешил уйти [39]. В замке нашли доблестного сира де Барбазана, который все девять лет, что прошли с его пленения в Мелёне, жил в заключении. Он был заперт в тесной железной клетке. Прутья взломали; но рыцарь не пожелал выходить. Он обещал Кингстону быть его честным пленником, и нужно было, чтобы его освободили от слова. Послали вдогонку за этим английским капитаном, который вернулся и отпустил сира де Барбазана. Король был весьма рад вновь увидеть этого прославленного и доблестного рыцаря, которого почти считали погибшим.

Едва англичане покинули Санлис, жители послали изъявить покорность королю. Тогда он решил ещё приблизиться к Парижу, где герцога Бедфорда уже не было [40]. Было бы вернее найти в Пикардии города и крепости без защиты и жителей, всецело расположенных к королю [41]; но это значило бы сильно приблизиться к границам герцога Бургундского, который мог двинуть в поле своих латников; эта причина, а равно и надежда достигнуть мира, побудили совет заключить перемирие. К тому же переговоры продолжались, и послы Савойи и Бургундии следовали за королём. Итак, он направился в Санлис. Уже 25 августа его авангард взял Сен-Дени, который не оборонялся и чьи главные жители отступили в Париж [42]; сам же король прибыл туда 29 августа. Вся округа наперебой изъявляла покорность. Крей, Шантийи, Гурне-сюр-Аронд, Люзарш, Шуази, Ланьи принесли присягу. Сеньоры де Монморанси и де Муи дали клятву королю и поступили к нему на службу [43].

Была некоторая надежда войти в Париж. Город защищали немногие воины, и можно было полагать, что сторонники короля, зная, что он столь близко со всею своей силой, решительно заявят о себе. Тем не менее не весь совет держался мнения, что надобно попытать это предприятие [44]. Сир де Ла Тремуй не желал его; другие также полагали, что отношения, в коих находились с герцогом Бургундским, заверения, ежедневно даваемые мессиром Люксембургским о желании заключить мир, ещё лучшие речи сира де Шарни, давшего понять, что его господин вскоре передаст Париж в руки короля, посредничество герцога Савойского — всё это стоило большего, нежели ненадёжная атака, и что всё может рухнуть или сильно затянуться, ежели эта атака не удастся [45].

Но Дева была уверена, что войдёт в Париж, и слава её была тогда велика, как никогда [46]. Она отправилась с авангардом, которым командовали герцог Алансонский, маршалы де Рэ и де Буссак, сир д'Альбре, граф де Вандом и главные рыцари, и стала на постой у часовни Сен-Дени. Вся королевская армия рассыпалась по окрестным селениям, перед воротами Сент-Оноре и Сен-Дени.

Рассчитывать следовало более на тайные связи, которые можно было завести в городе, чем на успех приступа. Герцог Алансонский написал парижскому прево, купеческому прево, эшевенам, называя каждого по имени, обращаясь к ним с речами мягкими и льстивыми, давая обещания [47]. Но они были мало тронуты этим; то были люди, преданные англичанам и бургундцам. Парламент, судейские всякого звания, квартальные старшины по большей части слишком провинились перед королём, чтобы довериться его милости; они слишком хорошо помнили, что предавали смерти его вернейших слуг во время избиения арманьяков [48]; поэтому ничто не было забыто для надёжной обороны. Барьеры были починены, рвы углублены; на стены нагромождены камни, клятвы были публично обновлены; судебные залоги, церковные деньги, кошельки главных горожан были употреблены на плату воинам. Чернь возбуждали против мессира Карла Валуа и арманьяков; ей внушали, что город Париж, буде его возьмут, будет срыт и что на его месте пройдёт плуг [49].

Поведение французских воинов только придавало веры этой лжи; они не получали жалованья, а победа сделала их дерзкими, так что они предавались множеству бесчинств; ничто не могло их удержать. Деву в этом не слушали. Гнев её был столь велик, что однажды, повстречав воинов, распутничавших с девкой дурного поведения, она принялась бить их плашмя мечом, да так сильно, что оружие переломилось. То был меч, найденный в церкви Фьербуа и одержавший столь славные победы. Это стало предметом огорчения для всех, и даже для короля. «Вам следовало, — сказал он Жанне, — взять добрую палку и бить ею, не подвергая опасности этот меч, который, как вы говорите, достался вам чудесным образом» [50]. Дева также весьма сожалела о том; она была очень привязана к этому мечу, ибо он происходил из церкви Святой Екатерины, которую она столь любила. Однако она гораздо больше, даже в сорок раз больше, предпочитала своё знамя, как говорила она. Ибо мечом она пользовалась мало [51]. Она не желала никого убивать и довольствовалась тем, что шла первой со своим знаменем, отстраняя тех, кто на неё нападал, копьём или небольшим топориком, который носила подвешенным к поясу.

Наконец, после восьми дней, проведённых в Сен-Дени, французы появились перед воротами Сент-Оноре и построились в боевой порядок на Свином рынке, под бугром Мулен, примерно в том месте, где ныне находится улица Траверсьер. Они привезли с собой многочисленную артиллерию, которую установили на бугре, и великое множество повозок, гружённых вязанками хвороста и фашинами, чтобы засыпать рвы [52].

Парижане были в это время у большой мессы; то был день Рождества Богородицы [53]. Внезапно разнёсся слух, что арманьяки атакуют город. Те, кто им потворствовал, кричали: «Враг вошёл, всё погибло». Но никакого мятежа не случилось; почти все жители тотчас возвратились по домам в страхе перед тем, что должно было произойти; другие отважно отправились защищать Париж и присоединились к англичанам, бургундцам и ополчению, которые выдвинулись к месту атаки. Французы видели, как вдоль стен движутся туда и сюда знамёна бургундских рыцарей и белое знамя с красным крестом.

Вскоре бой завязался врукопашную. Жанна и несколько рыцарей, среди прочих сир де Сен-Валье, отправились атаковать первую барьеру; они подожгли её и так вступили во внешнее укрепление. До стены оставалось ещё два рва. Дева хотела продолжать атаку; она видела, что первый ров перейти было нетрудно, но второй был глубок и полон воды. Некоторые из воинов могли бы ей об этом сказать; но, без сомнения, поскольку Жанна начинала им не нравиться и возбуждала их зависть, они дали ей идти [54].