История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364–1477. Том 6

Если бы все силы французов были употреблены на этот приступ, англичане тем временем могли бы выйти через ворота Сен-Дени и ударить на осаждающих. Поэтому герцог Алансонский, граф де Клермон, сир де Монморанси, только что посвящённый в рыцари, и большая часть капитанов оставались в боевом порядке на склоне бугра Мулен, который укрывал их от артиллерии парижан.

Тем временем Жанна, маршал де Рэ и другие сеньоры в довольно большом числе легко перешли первый ров. Когда же достигли второго, то увидели, что он широк, глубок, полон воды и грязи; Дева шла, промеряя то там, то здесь своим копьём, где можно было бы рискнуть перейти. Она нимало не страшилась и велела подносить вязанки хвороста и фашины, чтобы попытаться его засыпать [55]. Ей повиновались доблестно, и французы, казалось, были готовы к этому опасному приступу. Не только пушки и кулеврины били в это место, но и стрелы лучников сыпались туда беспрестанно. Люди с обеих сторон, видя и слыша друг друга, осыпали один другого тысячью угроз и тысячью оскорблений. Жанна кричала им: «Сдайте город королю Франции», — и получала в ответ лишь грубую брань и непристойные слова. Ничто не могло её ни остановить, ни смутить. Но вскоре, раненная стрелой в ногу, увидев, как пал доблестный воин, нёсший её знамя, она была вынуждена лечь на землю на скате насыпи, разделявшей оба рва. Там она ещё распоряжалась атакой и не желала, чтобы отступали от приступа. Меж тем надвигалась ночь; не было никакой надежды перейти этот глубокий ров; незаметно было, чтобы среди жителей города вспыхнуло какое-либо движение. Пришёл приказ от господина де Ла Тремуйя возвращаться к Сен-Дени [56]. Жанна не желала и слышать о том, чтобы уходить; все возвращались, а она ещё лежала у рва, не внимая никаким увещаниям; все уговоры были тщетны. Герцог Алансонский послал заклинать её позволить увести себя; наконец он сам пришёл за нею и сумел её убедить [57].

Отступление французов не было потревожено никакой вылазкой. Они подобрали своих убитых, коих было довольно много, заперли их в амбаре на ферме Матюренов и сожгли [58].

Поход короля к Парижу был теперь бесцелен; он нуждался в деньгах; он находился далеко от провинций, которые могли бы их дать и доставить припасы [59]. Регент должен был вернуться с большими силами. Воины уже не чувствовали ни прежней надежды, ни прежнего мужества. В совете царил раздор; одни напоминали, что не желали этой атаки на Париж, другие — что, если бы её предприняли с большими силами и продолжали с большим упорством, в Париже объявилась бы партия в пользу короля. Многие роптали на Деву, которая-де обещала им в ту же ночь ночевать в Париже [60]. Наконец, в общей досаде решено было возвращаться к Луаре. Жанна, без сомнения, с намерением оставить военную службу, повесила свои белые доспехи на гробнице святого Дионисия вместе с мечом, взятым ею у англичанина при штурме Парижа. Но её так хорошо утешали; так хвалили её добрую волю и доблесть; столько твердили ей, что если бы сделали всё, что она говорила, дело увенчалось бы успехом, — что она согласилась следовать за королём. Впоследствии она уверяла, что предприятие на Париж было совершено вопреки совету её голосов и что она была не права, не послушавшись их.

Король оставил сильные гарнизоны и доблестных капитанов в завоёванных им крепостях. Гийом де Флави стал капитаном Компьеня; Амбруаз де Лоре — в Ланьи; Жак де Шабанн — в Крейе; граф де Вандом — в Сен-Дени и Санлисе. Канцлер и граф де Клермон должны были держаться в Бове, дабы продолжать переговоры с бургундскими послами. Затем король, избрав путь через Ланьи, Провен, Брэ и Санс, вернулся в Жьен и в провинции Луары.

Едва французы удалились, как герцог Бедфорд вступил в Париж; вскоре и герцог Бургундский отправился в путь, чтобы также прибыть туда и отвезти обратно свою сестру, которая провела с ним два месяца. Он известил короля Франции, что совершит эту поездку и что употребит старания для переговоров о мире, для чего и получил охранную грамоту [61]. Кроме того, капитаны Компьеня и Пон-Сент-Максанса имели приказ передать ему эти города, дабы обеспечить переправу через реки Эну и Уазу. Но Гийом де Флави, ослушавшись полученного приказания, отказался впустить его в свой город [62].

Герцог путешествовал с большой пышностью, сопровождаемый тремя или четырьмя тысячами бойцов. Его сестра, герцогиня Бедфорд, ехала рядом с ним в сопровождении своих дам, восседавших, как и она, на прекрасных иноходцах. Когда этот благородный кортеж проезжал мимо города Санлис, французы высыпали толпой, чтобы увидеть герцога. Канцлер Франции вышел приветствовать его, а вскоре прибыл и граф де Клермон в сопровождении примерно шестидесяти рыцарей. Оба зятя сняли шапероны, учтиво приветствовали друг друга; но не обнялись, и вид их не выказывал ни радости, ни дружбы. Затем граф де Клермон обернулся к своей сестре, госпоже Бедфорд, и обнял её. Встреча более не продлилась, и герцог показал выражением лица, что не желает вступать в переговоры ни с зятем, ни с канцлером. Он продолжил путь в Париж. Его въезд был торжествен. Герцог Бедфорд, члены совета, прево и эшевены вышли ему навстречу. Регент нежно обнял его; каждый воздавал ему почести. Народ кричал «Ноэль», и никогда ещё не выказывал ему столько любви. Предшествуемый герольдами и трубачами, он проследовал по улицам Сен-Мартен и Мобюэ, дабы возблагодарить Бога в церкви Сент-Авуа. Оттуда он проводил свою сестру в особняк Сен-Поль, где жил регент [63].

Тогда начались большие советы, на которых, видя общее желание парижан и то, сколь мало они дружественны англичанам, герцог Бедфорд, к великому своему сожалению, по прямому требованию Университета, Парламента и горожан согласился передать регентство герцогу Бургундскому и удовольствоваться управлением Нормандией.

Герцог Филипп заставил себя долго упрашивать и зятю, и кардиналу Винчестерскому, и парижанам. Дальнейшее показало вскоре, что англичане поступали мудро, последовав наконец совету своего короля Генриха V, и не жалели ничего, чтобы сохранить дружбу герцога Бургундского. Однако он ещё не порывал открыто начатых с Францией переговоров. Канцлер и советники короля прибыли по охранной грамоте из Санлиса в Сен-Дени. Сиры Люксембургский и де Ланнуа явились туда же со своей стороны. Вследствие этих переговоров перемирие, заключённое в Компьене, которое 28 сентября было распространено на город Париж и мосты Сен-Клу и Шарантон, было торжественно обнародовано в Париже одновременно с регентством герцога Бургундского. Два дня спустя он написал герцогу Савойскому, снова выказывая своё желание заключить мир и надежду, что его зять герцог Бедфорд даст на то согласие [64]. Он указывал местом переговоров город Осер и просил герцога Савойского прибыть туда лично, дабы послужить посредником совместно с сиром Люксембургским, кардиналами, коих папа умолял туда послать, и послами императора. Посланцы герцога Савойского отправились оттуда к королю в Иссуден, и он написал в том же смысле их господину.

Но всем этим мирным заверениям более не верили. Каждая сторона готовилась возобновить войну с большей силой. Перемирие должно было истечь к Рождеству; пока же его никто не соблюдал. Капитаны французских гарнизонов ни в чём не повиновались графу де Клермон, которого король оставил своим наместником в землях на правом берегу Сены. Каждый по своей воле затевал предприятия против врага; англичане и бургундцы также силились отбить потерянные ими крепости [65]. Так весь край стал несчастнее, чем когда-либо. Опустошения простирались до ворот Парижа; там вновь началась нужда, а пять или шесть тысяч пикардийцев, приведённых герцогом Бургундским, лишь усугубляли беспорядок. Для соблюдения перемирия их не употребляли против французов, но они грабили своих хозяев в Париже и в деревнях, где стояли на постое. Вот и всё, что парижане получили от этого герцога Бургундского, которого они так хорошо принимали. Спустя пятнадцать дней, после того как герцог Бедфорд отбыл в Руан с англичанами, герцог также уехал почти со всеми своими людьми, оставив город без защиты; только чтобы унять ропот, он принародно наказал, что если арманьяки вернутся, то надлежит хорошо обороняться, и вверил управление Парижем маршалу де Л'Иль-Адаму.

Он и в самом деле спешил возвратиться во Фландрию [66]. Уже довольно давно он вёл переговоры о своём браке с госпожой Изабеллой, дочерью короля Португалии Жуана I и госпожи Филиппы Ланкастерской. Сиры де Рубе, де Тулонжон, де Нуайель и другие бургундские сеньоры [67] отправились за ней; она села на корабль с одним из инфантов, своих братьев, чтобы прибыть морем во Фландрию. Она уже была в виду порта Слёйс, на берегу собирался народ праздновать её прибытие, как вдруг яростная буря отбросила её в море. Несколько дней не знали, что с нею сталось, и опасались, не погибла ли она при кораблекрушении. Это-то беспокойство и владело герцогом Филиппом, когда он столь поспешно покинул Париж. Вскоре он узнал, что судно, долго носимое по морю, было наконец выброшено на берег Англии [68]; принцесса была хорошо принята правителями этого королевства, которые даже ссудили ей сто ливров на расходы. По прибытии во Фландрию её встретили с великолепием, дотоле невиданным и превосходившим пышность, уже столь прославленную, Бургундского дома. Свадьбу отпраздновали в Брюгге 10 января 1430 года. Герцог велел построить совершенно новые залы, чтобы расширить свой дворец. Улицы были завешаны теми прекрасными фландрскими коврами, равных коим нигде не ткали. Герцогиня Бедфорд, герцогиня Клевская прибыли воздать честь бракосочетанию своего брата. Графиня Намюрская, графиня Лотарингская, госпожа Люксембургская и другие благородные дамы также составляли кортеж новой герцогини. Знатные сеньоры и могущественные дворяне толпились на этих церемониях. Наряду с ними богатые горожане Брюгге, торговавшие по всему миру, соперничали в роскоши и расходах. Празднества длились целых восемь дней без перерыва; не только дворец, но и весь город денно и нощно предавались пирам, пляскам, конным ристаниям и всякого рода играм. Ничто не казалось великолепнее трёх фонтанов, поставленных перед дворцом. Один представлял собою каменного льва и беспрестанно изливал рейнское вино; другой — оленя, из которого тёкло бонское вино; третий же был единорог, который в часы трапез бил струёй розовой воды для омовения рук, а затем попеременно мальвазией, вином из Романе, мускатным вином и гипокрасом. Оттого по всему городу только и видно было, что простолюдинов, пьяных, колотивших друг друга или валявшихся там и сям на улицах, меж тем как во дворце те, кто был приближен к герцогу, предавались более благородным увеселениям [69]. Для своей супруги он учредил придворный штат куда более пышный и состоявший из гораздо большего числа слуг, нежели у любой королевы христианского мира [70].

Так он придал этому третьему браку совсем иной блеск, нежели двум первым, то ли потому, что чувствовал себя тогда более осыпанным славой и преуспеянием, то ли желая выказать больше галантности по отношению к новой супруге. Именно по этому случаю и ради неё, как говорят, он принял девиз: «Другой не будет», относя его, без сомнения, лишь к браку; ибо что до любовных утех, то в них он не отказывал себе и после не менее, чем прежде. В то самое время рассказывали, что он сильно любил одну даму из Брюгге; и в её честь, по народной молве, он учредил тот знаменитый орден Золотого Руна, — без сомнения, лучшее украшение празднества его свадьбы, которое и впоследствии всегда казалось ему одним из прекраснейших знаков его славы и могущества. Говорили, что он хотел отомстить за эту даму насмешкам некоторых придворных сеньоров и предложить им как предмет честолюбия и зависти воспоминание о том самом золочёном оттенке, над коим они нескромно глумились [71].

Что бы об этом ни рассказывали, герцог Филипп, учреждая в торжественном случае рыцарский орден, столь отвечавший его благородным склонностям и вкусу, который он всю свою жизнь выказывал к подобного рода церемониям и обязанностям, имел и, без сомнения, выдвигал более достойные побуждения. Вот как он изложил свою мысль, когда год спустя окончательно утвердил устав своего ордена Золотого Руна, чьи первые двадцать четыре рыцаря явились во всём своём блеске на свадьбе.

«Всем, кто ныне есть и впредь будет, даём знать, что по причине великой и совершенной любви, кою мы питаем к благородному состоянию и ордену рыцарства, чью честь мы по нашему горячему и особому расположению желаем ещё умножить, дабы посредством его истинная католическая вера, состояние святой нашей матери Церкви, спокойствие и благоденствие дела общественного были, насколько то возможно, защищаемы, охраняемы и сохраняемы; мы, во славу и хвалу всемогущего Творца и нашего Искупителя, в почитание преславной Девы, Его Матери, в честь господина святого Андрея, преславного апостола и мученика, для возвышения веры и святой Церкви, для побуждения к добродетелям и добрым нравам, 10 января 1429 года, в день торжества брака, отпразднованного в Брюгге между нами и нашей дражайшей и возлюбленнейшей супругой Елизаветой, учредили, создали и постановили, как настоящим учреждаем, создаём и постановляем орден и братство рыцарства и дружеского союза из некоторого числа рыцарей, коих мы пожелали именовать названием Золотого Руна, добытого Ясоном, и на нижеследующих условиях [72]».

Орден должен был состоять из тридцати одного рыцаря, дворян по имени и оружию и безупречных. Их верховным главой должен был быть герцог Филипп пожизненно, а после него — его преемники, герцоги Бургундские.

Рыцари должны были оставить всякий иной орден, за исключением государей, кои могли сохранять орден, в коем сами были главами.

Ожерелье с руном давалось герцогом и должно было быть отослано ему после кончины рыцаря. Оно состояло из огнив, именовавшихся тогда кресалами, высекавших искры из камней. То был с давних пор девиз герцога; он означал, как говорили, что удар воспламеняет. Большой орденский плащ был алый, ниспадавший до земли, с подбоем из беличьего меха; шаперон того же цвета.

Девяносто четыре статьи сего уложения содержали обязанности, возложенные на рыцарей, и все относились к верности святой Церкви, к неповреждённости католической веры, к преданности государю, к дружбе и братству между рыцарями ордена, к чести в оружии, к раскрытию всего, что было бы противно или оскорбительно для государя или членов ордена. Церемонии, приёмы, клятвы, судопроизводство против провинившихся рыцарей также были предписаны в мельчайших подробностях. Наконец, герцог указал, какие статьи сего пространного уложения могут быть впоследствии разъяснены и изменены капитулом ордена, а какие должны оставаться непреложными. То был, несомненно, прекраснейший кодекс рыцарской чести и добродетели, а также средство привязать и делать всё более покорным герцогу Бургундскому всё то высшее дворянство, которое его окружало и служило ему.

После празднеств в Брюгге герцог отправился в Гент и в главные города Фландрии, чтобы показать подданным их новую государыню. Ей повсюду оказывали радушный приём и подносили богатые дары. В это самое время вспыхнул мятеж в Граммоне. Ремесленники взбунтовались против городских властей, которые хотели обложить их податью; но герцог, чувствовавший свою силу, был суров к бунтовщикам и таковым оставался всегда. Его бальи, сир д'Альвен, велел отрубить головы зачинщикам мятежа, а прочие были изгнаны [73].

В феврале, продолжая показываться в своих добрых городах, герцог и герцогиня оказались в Аррасе; там они объявили большой турнир; пятеро из самых прославленных французских рыцарей, которые вели войну по соседству и за несколько дней до того выдержали весьма жаркий бой против гарнизона Клермона в Бовези, явились вызвать пятерых бургундских рыцарей; то были Сентрайль, Вальперга, д'Абреси, Дюбье и де Нюльи [74]. Их противниками стали сир де Бофремон, сеньор де Шарни, сир де Лален, Жан де Вольдре, Никола и Филибер де Мантон. Поединок длился пять дней. Он был блистателен; герцог и герцогиня восседали на помосте, окружённые всем своим рыцарством. Жан Люксембургский подавал копья бургундским бойцам, а Алар де Муи — французским. Сир де Бофремон тяжело ранил сира д'Абреси, а сир де Нюльи также был сильно задет Филибером де Мантоном; Вальперга после сурового и долгого боя с сиром де Лаленом был сбит с коня. Герцог велел оказать большой уход раненым и принял самым учтивым образом их товарищей. Затем с обеих сторон вновь начали готовиться к войне более жестокой, чем когда-либо.

Перемирие, как мы видели, не соблюдалось. Французские, бургундские, английские гарнизоны, никому не повинуясь, только и делали, что рыскали и грабили страну [75]. Граф де Клермон, оставленный королём в качестве наместника, видя, что никто не желает ему повиноваться, удалился, передав командование графу де Вандому. Край, начинавший было отдыхать, когда в нём господствовала одна партия, никогда не был несчастнее. Жители возвращались к разбойничьим привычкам; даже парижане, бросив жён и детей, уходили шайками грабить на большие дороги близ города, а многие богатые горожане, ища какой-нибудь безопасности, укрывались во владениях герцога Бургундского [76].

По ту сторону Луары перемирие соблюдалось не лучше. Герцог Алансонский хотел отправиться с Девой в Нормандию, чтобы отвоевать свой апанаж; но сир де Ла Тремуй воспротивился этому. Тогда герцог Алансонский послал туда своих людей и призвал доблестного Амбруаза де Лоре, капитана крепости Ланьи, быть маршалом в этом предприятии. Тем временем королевский совет вернулся к намерению овладеть всем течением Луары. Перрине Грассе, тот бургундский искатель приключений, который не признавал иного начальника, кроме герцога Филиппа, да и то, казалось, более на словах, чем на деле, и который с таким высокомерием обращался с маршалом Бургундии и всеми знатными сеньорами герцогства, всё ещё удерживал Ла-Шарите и крепости того края [77]. Ему предложили объявить себя за короля, но он и слышать о том не желал. Тогда собрали в Бурже некоторое число латников. Сир д'Альбре стал их начальником и отправился с Девой брать приступом Сен-Пьер-ле-Мутье.

То был снова один из прекраснейших подвигов Жанны. Французов было немного; самые прославленные их капитаны были заняты в других предприятиях или находились в различных гарнизонах. Осада длилась несколько дней; осаждённые хорошо оборонялись. Уже несколько атак было отбито. Однажды, когда отброшенные французы в беспорядке отступали и лучшие воины уже помышляли снять осаду, Жанна, оставшись почти одна, не пожелала уходить от укрепления [78]. Сир д'Аньон, её оруженосец, подбежал, чтобы увести её: «Вы одна», — сказал он. «Нет, — ответила она, снимая шлем, — со мною пятьдесят тысяч человек, и нужно взять город». Она показалась ему безумной; но, не слушая его речей, Дева принялась созывать всех своих людей, крича им, чтобы несли плетни и фашины. Её голос оживил их; они повиновались её приказам. Она беспрестанно их торопила. В одно мгновение ров был засыпан, приступ возобновлён, город взят. Никогда Дева не совершала ничего, что казалось бы более чудесным и более божественным.

В то время к королю пришла ещё одна святая женщина, которая также называла себя пророчицей [79]. Её звали Катерина, она была родом из Ла-Рошели и тоже обещала королю великие дела. Она не ходила на войну, но её делом было проповедовать во имя неба, чтобы королю несли деньги, и она говорила, что сумеет узнать тех, кто прячет свои сокровища. У неё тоже бывали видения, и часто, по её словам, ей являлась белая дама, одетая в золото. Жанна, несмотря на то что была великая нужда в деньгах для уплаты воинам, не желала верить речам Катерины. Она попросила увидеть белую даму. Катерина уложила её с собой, чтобы та стала свидетельницей видения, которое всегда приходило ночью. Дева долго бодрствовала, не видя, чтобы что-то являлось; но когда она заснула, Катерина уверяла, что именно тогда дама и приходила. Назавтра Жанна спала днём, чтобы быть в силах бодрствовать всю ночь. И вправду, она не сомкнула глаз и всё спрашивала Катерину: «Придёт ли она? — Да, скоро», — говорила та; но ничего не появилось.

Однако Жанна могла показать свои видения не лучше, чем Катерина, и говорила тем, кто с ней о том беседовал, что они недостаточно достойны и добродетельны, чтобы видеть то, что видит она. Стало быть, ей неразумно было считать доказательством против этой женщины из Ла-Рошели то, что та не может передать свои видения другим. Тогда она решила поговорить об этом, как сама рассказывала, со святой Екатериной и святой Маргаритой, и те ей сказали, что в женщине из Ла-Рошели одни лишь безумство и ложь. Потому она и хотела отослать её обратно к домашнему хозяйству кормить детей и говорила королю, что её не следует слушать. Таково, по-видимому, было всеобщее мнение. Брат Ришар, однако, был к ней благосклонен, и оба они были против Жанны [80].

После взятия Сен-Пьер-ле-Мутье пошли осаждать Ла-Шарите. Маршал де Буссак и сир д'Альбре были там с Жанной. Катерина советовала туда не ходить, потому что было слишком холодно. Стояла середина зимы. Город был удивительно хорошо укреплён. Перрине Грассе был умелым и отважным капитаном. Французов было не очень много. Они простояли месяц перед стенами, нисколько не продвинувшись вперёд. Предприняли несколько кровопролитных приступов и всё без успеха. Наконец, ложная тревога, устроенная Перрине Грассе, обратила французов в бегство, и они отступили, бросив свои пушки. Жанна потом уверяла, что её мнением было не затевать этого предприятия.

Тогда, собрав большее число бойцов, королевский совет возвратился к замыслу перенести войну в окрестности Парижа, на Сену [81]. Дела короля в той стороне шли лучше. Французские гарнизоны почти все успешно держались и оборонялись. Жители Мелёна избавились от англичан и призвали к себе командора де Жирем. Сен-Дени был захвачен врасплох. Ла Гир взял Лувье и рыскал до самых ворот Руана. Сам этот город едва не перешёл снова в руки французов через заговор нескольких горожан. Кроме того, Париж с каждым днём наполнялся недовольными. Покинутые герцогом Бургундским и регентом, изголодавшиеся из-за шаек, опустошавших край, видя себя без защиты, беспрестанно узнавая, что арманьякам повсюду везёт больше, парижане всё сильнее ненавидели войну и англичан. Сложился обширный заговор, чтобы впустить в город королевских латников [82]. Один писарь из Счётной палаты, двое стряпчих из Шатле, богатые горожане, монах-кармелит, который и вёл всё дело, и ещё около ста пятидесяти человек были раскрыты. Одних четвертовали или обезглавили; других бросили в реку; некоторые умерли под пыткой; самые богатые откупились; многие бежали. Так замысел провалился. Но мог сложиться другой, подобный ему. Король послал поэтому все свои силы к Парижу; Дева также туда отправилась; она держалась мнения [83], что мир можно обрести лишь на конце копья, тогда как Катерина говорила напротив, что нужно договариваться с герцогом Бургундским и что, если пожелают, она отправится убеждать этого принца.

Едва Жанна и приведённые ею подкрепления прибыли, как всё для французов начало складываться ещё удачнее. Английский гарнизон Корбея и люди, пришедшие из Парижа, были отбиты под Мелёном, который они хотели отвоевать. Сен-Мор близ Венсена был захвачен врасплох. В Париже вспыхнул новый заговор среди пленников, сидевших в Бастилии; они уже готовы были перерезать капитана и отворить Сент-Антуанские ворота, когда сир де Л'Иль-Адам поспешно подоспел; собственноручно разя своей секирой тех, кто только что перебил стражу ворот, он пресёк успех замысла и велел утопить всех этих несчастных пленников [84].

Около того же времени один из самых отважных начальников бургундских шаек, по имени Франке Аррасский, разъезжал по краю с тремя сотнями англичан или бургундцев и творил тысячи жестокостей. Жанна отправилась на него в нападение; у него были хорошие лучники, и он сильно укрепился; все его люди спешились; дважды Жанна и французы были отброшены, хотя атака их была дерзкой и мощной; наконец, гарнизон Ланьи, под началом доблестного сира де Фуко, подошёл с артиллерией. Франке, упорно оборонявшись, был выбит из-за своего укрепления [85]. Почти все его люди были истреблены мечом, а сам он попал в плен. Дева хотела оставить его для обмена на одного храброго парижанина, хозяина известной гостиницы под вывеской «Медведь», которого держали в тюрьме за некое дело в пользу короля [86]. Бальи Санлиса и судьи Ланьи требовали, напротив, чтобы Франке был им выдан, дабы наказать его за разбои. Жанна, узнав, что гостинщик умер, сказала: «В таком случае делайте с этим, чего пожелает правосудие». Над ним был учинён суд, и его обезглавили. Смерть этого прославленного военачальника, которого герцог Бургундский и англичане весьма любили и чья великая доблесть сделала его дорогим для всех воинов, привела врагов в чрезвычайный гнев. Уверяли, будто Жанна нарушила данное слово и попрала все законы войны [87]. Это умножило молву о жестокости, которую она имела среди противников короля. Они даже распространяли слух, что она убила Франке собственной рукой. Никогда ещё она не внушала такого ужаса англичанам, а следовательно, такой ненависти их начальникам. Лучники и воины, коих набирали в Англии, бежали и прятались, лишь бы не ехать во Францию сражаться против Девы, и пришлось издавать строгие указы против капитанов и солдат, которые медлили с отъездом или отказывались от него, напуганные её колдовством [88].