История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 9

Между тем крики человека, которого ударил герцог, возбуждали волнение на площади. Народ начинал приходить в движение; опасность становилась неотложной. К счастью, речные торговцы, мясники и рыбники, чьи знамена находились близко от герцога, были самыми благоразумными среди ремесел. Они выступили вперед, чтобы защитить своего господина. «Не тревожьтесь, монсеньор, — говорили они, — мы умрем, защищая вас, если понадобится; никто не осмелится вас тронуть; но, ради Бога, имейте терпение и не горячитесь. Сейчас не время мстить дурным людям, что могут здесь находиться; главное, пусть никто из ваших слуг не вздумает поднять руку: мы можем стерпеть, что вы нас ударили, но всякий другой был бы наказан на месте».

Будучи так защищен, герцог поднялся на балкон, окруженный своими рыцарями и советом, и показался народу между своим канцлером и сиром де Ла Грютхёйсе. «Дети мои, — сказал он по-фламандски, — храни вас Бог: я ваш государь и законный господин, я пришел навестить вас, порадовать вас своим присутствием; я хочу, чтобы вы жили в мире и благоденствии, и прошу вас вести себя смирно. Все, что я смогу для вас сделать, не в ущерб моей чести, я сделаю, и дарую вам все, что мне будет возможно».

«Добро пожаловать, добро пожаловать!» — тотчас закричал весь народ, — «мы ваши дети, и мы вас благодарим». Тогда сир де Ла Грютхёйсе взял слово, чтобы подробнее объяснить добрые намерения своего господина, ибо герцог мог сказать несколько привычных слов по-фламандски, но не сумел бы долго вести дела на этом языке. Когда он закончил, несколько горожан выступили к подножию балкона и начали излагать жалобы гентцев. «Великое спасибо, — говорили они, — вы наш государь, и другого мы не желаем. Но окажите нам правосудие над теми ворами, что губят ваш славный город и доводят нас до того, что мы вынуждены искать себе хлеба. Мы знали их вышедшими из низкого звания и явившимися сюда жалкими оборванцами, а ныне на ваше и наше добро они накупили земель и сеньорий и уверяют народ, будто эти деньги идут вам. Мы просим выслушать нас, дабы изложить вам их злодеяния, с тем чтобы вы поступили так, как будет надобно».

Пока герцог благосклонно слушал эти слова, произносимые с великим почтением, самые мятежные хорошо видели, что их постигнет беда, если дело пойдет так мирно. Какой-то рослый человек в полном вооружении внезапно вышел из толпы, вошел в дом, поднялся по лестнице и появился на балконе. Там, безо всякого почтения к герцогу, грубо расталкивая людей, он поднял руку в черной блестящей железной перчатке и с силой ударил по перилам, чтобы заставить всех замолчать: «Братья мои, что стоите там внизу, — сказал он народу, — вы пришли изложить свои жалобы нашему государю, здесь присутствующему, и у вас есть на то великие причины. Прежде всего вы хотите, чтобы те, кто правит этим городом и обкрадывает государя и вас, понесли наказание. Не так ли?» — «Да, да!» — закричал народ. — «Вы хотите, чтобы кейлотта была отменена?» — «Да, да!» — «Вы хотите, чтобы ваши замурованные ворота были вновь открыты и чтобы ваши заставы были дозволены, как во все времена?» — «Да, да!» — «Вы хотите вернуть ваши сельские кастелянства, носить ваши белые шапероны и восстановить все ваши старинные обычаи? Не так ли?» — «Да, да!» — закричала в один голос толпа, наполнявшая площадь. Тогда этот человек обернулся к герцогу: «Монсеньор, вы слышали, чего хотят все эти люди; я говорил за них, и они подтвердили мне это, как вы сами слышали. Простите меня: теперь ваше дело об этом позаботиться».

Герцог и сир де Ла Грютхёйсе растерянно переглянулись. Наконец рыцарь мягко обратился к этому человеку, который только что бросил вызов своему государю более дерзко, чем если бы то был последний дворянин христианского мира. «Друг мой, — сказал он ему, — вам незачем было подниматься сюда, на этот балкон, который есть почетное место монсеньора и его дворян; вас и оттуда хорошо было бы слышно. Монсеньор сумеет удовлетворить свой народ и без такого ходатая, как вы. Вы повели себя странно: сойдите вниз и ступайте к своим; монсеньор сделает то, что надлежит».

Герцог произнес еще несколько слов, чтобы успокоить толпу, но она не желала ни относить раку святого Ливина, ни покидать рынок, пока все требования не будут удовлетворены. Тогда герцог, нерешительный и скрывающий свой гнев, покинул балкон, снова сел на коня и вернулся к себе, сопровождаемый своими слугами и добрыми горожанами. Он провел ночь в крайнем волнении и не смог сомкнуть глаз. Мятежники оставались с оружием под своими знаменами; рыцари и дворяне стояли вокруг гостиницы, готовые умереть, защищая своего господина; люди мудрые, богатые, первые люди города трепетали от того, что должно было произойти, и все их усилия успокоить мятеж были тщетны. Герцог привез с собой часть богатых сокровищ, полученных им в наследство от отца, ибо хотел явиться в Гент во всем своем великолепии. Он опасался, что эта огромная добыча станет лишней приманкой для мятежников. Еще сильнее тревожился он за свою единственную дочь, мадемуазель Марию Бургундскую, которую привез с собой. Ночью удалось тайно вывезти большую часть драгоценностей, но отъезд принцессы решиться не посмели. Наконец, после мучительных колебаний, герцог решился последовать совету своих приближенных и прибегнуть к хитрости, чтобы выбраться из бедственного положения, в котором оказался. Народ выбрал четырех горожан для переговоров с Бургундским советом, и на третий день герцог скрепил своим согласием и подписью требования, столь дерзко предъявленные ему на рыночной площади. Только этой ценой народ сложил оружие и отнес обратно раку святого Ливина. Первого июля герцог, полный стыда и гнева, покинул этот город; его вступление во власть было ознаменовано столь жестокими оскорблениями.

Но последствия гентского мятежа не ограничились одним Гентом: то был пример другим городам и другим владениям герцога, чьи вольности были сильно урезаны в предыдущее царствование [2]. Герцогство Брабантское особенно было склонно подражать гентцам. Брюссель, который герцог Филипп всегда очень любил и где он обыкновенно жил, по этой самой причине оказался в немилости у графа Шароле. Пока тот льстил гентцам и старался привлечь их на свою сторону, он часто оскорблял словами брюссельцев, грозя им своей будущей властью; порой он говорил им, что его отец сверх меры умножил их богатство и гордыню и что они не найдут в нем столь мягкого господина. Поэтому его восшествие повергло их в великий страх, и они решили держаться твердо перед своим новым государем. Брюссель далеко не обладал таким могуществом и богатством, как Гент; поэтому те, кто вершил все эти дела, старались не предпринимать ничего иначе как в согласии с Мехеленом, Антверпеном и другими городами Брабанта. По убеждению брюссельцев, штаты герцогства собрались в Лувене. Герцог, находясь в затруднении и еще не собрав своего войска, был вынужден вновь прибегнуть к осторожности и не употреблять силу.

Обстоятельства были трудны. Жан, граф Неверский, который в то время, когда назывался графом д’Этамп, был воспитан заботами своего кузена герцога Филиппа и пользовался при его дворе дружбой и доверием, стал, как уже было рассказано, смертельным врагом графа Шароле. Однако во время войны за общественное благо, попав в плен при Перонне [3], он договорился с ним, примирился и обещал любовь и верность Бургундскому дому. Это обещание не замедлило быть нарушено. В юности у графа Неверского слугами и советниками были благородные и доблестные бургундские рыцари — сир де Лонгваль, сир де Миромон и другие, которых герцог Филипп приставил к нему; теперь же им полностью управлял некто Бутийя, его камердинер, человек низкого происхождения. А король Людовик лучше всех умел ладить с людьми такого рода; так он умел направлять по своей воле замыслы графа Неверского; к тому же он возвел его графство Невер в пэрство, назначил ему большую пенсию и предлагал больше выгод и пользы, чем тот мог бы надеяться получить в Бургундии.

Поэтому, едва герцог Филипп умер, граф Неверский принялся отстаивать права, на которые мог притязать как двоюродный брат последнего герцога Брабантского, умершего в 1430 году, следовательно, наследник в равной степени со старшей ветвью Бургундского дома. Его право и право его старшего брата, покойного Шарля Бургундского, графа Неверского, некогда не были признаны основательными штатами Брабанта; совещаясь под властью герцога Филиппа, они постановили, что герцогство должно целиком перейти к старшей ветви. Оба принца Неверской ветви сами согласились с этим решением; в возмещение герцог Филипп дал Жану де Неверу сеньории Руа, Перонн и Мондидье, которые потом отобрал у него по настоянию своего сына, графа Шароле [4]. После войны за общественное благо граф Неверский вновь обещал отказаться от герцогства Брабантского; но это его не остановило [5]. Король освободил его от данного им отречения и торжественно отправил его требовать свое наследство перед штатами. Одновременно он писал письма и отправлял послания в Брюссель и другие города. У него было много сторонников: горожане повсюду были ему благоприятны; они на опыте знали, сколь пагубно для вольностей страны иметь государя, который черпает свою силу из других своих владений. Добрые города, некогда умевшие отстаивать свои привилегии против герцогов Брабантских, видели, как те рухнули под великой властью герцога Бургундского, графа Фландрии, Артуа, Эно и государя столь многих иных земель. Они полагали, что граф Неверский, призванный местными людьми и обязанный им всей своей силой и богатством, не сможет иметь столь самовластных желаний.

Напротив, дворянство и военные люди были всецело преданы герцогу Бургундскому, от которого ожидали возвышения и умножения своего состояния. «Как! — говорил Филипп ван Хорн, сир де Гаасбек, — у нас есть благородный и добродетельный государь, происходящий из славнейшего корня в мире, сын того доброго герцога, которому мы все служили с юности, которому обязаны всем, что мы есть; не были бы мы тогда безумцами и проклятыми Богом, если бы не воздали ему чести и любви? Неужели мы променяем свет небесный на жизнь во мраке пещеры? Мы уже заслуживаем упрека за то, что так долго медлим и совещаемся об этом. Если города и мужики держатся иного мнения, он сумеет привести их к долгу; и мы поможем ему заставить народ Брабанта раскаяться в столь горьком безумии. Говоря как в шахматной игре, нет ни короля, ни ладьи, которые могли бы уберечь их от суда их природного государя». Все дворяне и рыцари громко рукоплескали таким речам. Тем не менее советники герцога, поощряя их, вели это дело с великой осторожностью.

Не то чтобы следовало особенно бояться графа Неверского или довольно надменных писем, которые он писал штатам и своему кузену Бургундскому; но мудрым людям не подобало ни во что не ставить тайную поддержку короля Франции, как то делали брабантские дворяне в своих храбрых речах. Именно эта скрытая защита придавала смелости горожанам добрых городов. Поэтому герцог, позволяя дворянам грозить им и устрашать их, в то же время велел обещать, что нет у него большего желания, чем жить с ними в дружбе, хранить их в мире, защищать их торговлю, признавать их права не меньше, а больше, чем его отец, делать все, что будет сочтено полезным для блага страны, и охотно выслушивать советы, которые ему будут подавать. Вместе с тем, хотя у него была в Генте сильная партия и богатые горожане почти вновь взяли там верх, он все же подтвердил письмами, подписанными свободно, обещания, данные во время мятежа.

Наконец, дело было поведено столь искусно, что через двенадцать дней штаты Брабанта отправили к нему депутатов в Мехелен, где он находился в ожидании их решения. Он тотчас отправился в Лувен, совершил торжественный въезд, провозгласил свое вступление во владение герцогством Брабантским и принял присягу дворянства, жителей добрых городов и университета; затем прибыл в Брюссель, где также был принят с великой любовью, и выказал жителям благосклонность и милость.

Однако враждебная ему партия и простой народ, чьи умы были приведены в движение, не везде успокоились столь легко. Вскоре в Мехелене вспыхнул яростный мятеж. Народ собрался с оружием на общественной площади, и три дома самых богатых горожан были разрушены и снесены до основания. Подобные волнения произошли и в Антверпене. Все благоразумные жители оплакивали эти мятежи и трепетали за свое имущество и жизнь. «Вот что мне принесли гентцы! — сказал герцог, узнав эти дурные вести. — Воздай им Бог! Все мужики, по их примеру, взбунтуются и захотят быть господами. Клянусь святым Георгием, некоторые будут жестоко наказаны, и, если я проживу десять лет, они увидят, с кем имеют дело».

Его положение становилось тем труднее, что в то же самое время он узнал, что льежцы вновь взялись за оружие. В городе Шиме был схвачен сир де Виллер, дворянин из Ретеля, посланный графом Неверским, чтобы подстрекать жителей Льежа и подавать им надежду на помощь короля Франции.

Герцогу нельзя было терять времени; он решил прежде всего восстановить порядок в Брабанте и потребовал триста копий и лучников из Эно, чтобы отправиться наказать жителей Мехелена. Но брабантские дворяне, узнав об этом решении герцога, пришли к нему и сказали, что их более чем достаточно, чтобы проводить его в полной безопасности в Мехелен и предать всех этих мужиков его полной и совершенной мести.

Он тотчас выступил с ними, без всяких иных приготовлений. Ибо у брабантских дворян было в обычае разъезжать из города в город в кольчугах, со слугами, несущими их железные шлемы и копья, и в сопровождении нескольких лучников. Что до слуг герцогского дома, то они надели доспехи под платье. В таком снаряжении двинулись к Мехелену. Простой народ, учинивший весь этот беспорядок, был бессилен и лишен всякой предусмотрительности. Герцог вошел, и никто не пытался сопротивляться, сошел в своем доме и тотчас велел начать дознание против зачинщиков и главарей мятежа. В обвинителях недостатка не было; магистраты и богатые горожане, которые накануне не осмелились бы сказать ни слова, теперь громко требовали правосудия.

Герцог не был ни жесток, ни гневлив в своем мщении; он хотел, чтобы соблюдены были все судебные порядки. Из обвиняемых одни были приговорены к изгнанию, другие — к большим штрафам, некоторые — к смерти. После нескольких казней эшафот был воздвигнут на рынке перед окнами герцога. Один из осужденных взошел на него; ему завязали глаза, он встал на колени, сложив руки; уже палач вынул свой широкий меч, как вдруг государь появился на балконе и крикнул, что дарует помилование. Бедный осужденный так близко видел смерть, что почти лишился чувств, и его с великим трудом привели в себя. Тем временем толпа рассыпалась в благословениях доброте герцога, и многие были растроганы до слез.

Антверпен не замедлил вновь покориться. Герцог также совершил туда въезд; затем вернулся в Брюссель, чтобы заняться важными делами текущего времени и готовиться к войне против льежцев, которая имела немалое значение. В самом деле, они были союзниками короля Франции, и если тот открыто не признавал их нападений на герцога Бургундского, то, по крайней мере, брал их под свое покровительство.

Все находилось почти в том же положении, что и до войны за общественное благо; только король, став более искусным и менее порывистым, лучше остерегался, и его могущество было теперь опаснее для герцога Карла [6]. Что касается этого государя, то он, как мы видели, употребил последнее время жизни своего отца на то, чтобы обеспечить себе союз и помощь всех окрестных государей и сеньоров; он испросил и получил субсидии от различных штатов своих владений. Он поддерживал полное взаимопонимание с герцогом Бретонским и мессиром Карлом, братом короля, которые вновь объединили свои интересы и беспрестанно посылали во Фландрию тайных гонцов, коих король приказывал выслеживать, чтобы их схватывали, если они отваживались ехать по суше.

Король, желая предупредить разрыв, убеждал герцога Бретонского не поддерживать сопротивление его брата, но ничего не мог добиться. «Вы знаете, — писал он, — что не от меня зависело, чтобы дело о его уделе было окончено. Сравните его поведение и мое. Вы знаете, что он делал мне всевозможные предложения и хотел предаться мне, покинув всех, кто ему помогал, и вас в особенности. Я не стал его слушать и приехал к вам в Кан, где всецело отдался в ваши руки. Я даровал вам все, чего вы просили для себя и для своих друзей. Он же — молодой человек, который только и ищет, как бы обмануть. Он просил графа Шароле помочь ему вернуть Нормандию и только и помышляет, что о смуте в королевстве, вступая в такой союз с Бургундией. Должен ли я это терпеть? По уговору, заключенному между нами, разве я не вправе потребовать от вас, чтобы вы выслали его из ваших владений?»

Это письмо и все королевские послания не могли нисколько изменить упорства герцога Бретонского, который чувствовал за собой всю мощь Бургундии. Герцог Алансонский вновь присоединился к нему. Впрочем, все эти государи, недовольные и враждебные королю, уже не могли надеяться увлечь за собой какую-либо партию в королевстве. Договор в Конфлане слишком ясно показал, сколь мало они заботились об общественном благе; добрые города и даже дворянство хорошо видели, что им нельзя оказывать никакого доверия.

Таким образом, поскольку ни одна из сторон не чувствовала себя достаточно сильной, конец правления герцога Филиппа прошел в посольствах, интригах, взаимном подкупе чужих слуг, в обещаниях, которые уже никого не обманывали ни с той, ни с другой стороны. Всего важнее и для короля, и для герцога Бургундского был союз с Англией. Это королевство было еще столь раздираемо раздорами, что каждый из них имел там своих сторонников и пользовался там влиянием. Граф Риверс, отец королевы, стал фаворитом короля Эдуарда и старался склонить его к Бургундии. Граф Уорик, всецело преданный королю Франции, давно уже состоял с ним в тайных сношениях. Привлеченный дарами и лестью, он старался полностью подчинить Англию интересам Франции. Но власть графа Уорика уменьшалась. Он был столь надменен и самовластен, столь кичился тем, что возложил корону на голову короля Эдуарда, столь решительно противился браку, возведшему на трон госпожу Елизавету Вудвилл, что вся партия королевы старалась его погубить и мало-помалу в том преуспевала. «Единственное, что нам остается, — говорил граф Уорик графу Эксетеру, которого лорд Риверс только что отправил в изгнание в Ирландию, — это заключить добрый союз с королем Франции. Его могущество нас поддержит; но мне надобно увидеться с ним самому и переплыть море».

Он и в самом деле попросил короля Эдуарда отправить его послом во Францию, чтобы жаловаться на набеги, которые французские корабли совершали на торговые суда Англии; его предложение было легко принято, ибо враги его ничего так не желали, как удалить его.

Король Людовик почувствовал великую радость, узнав, что наконец увидит своего большого друга графа Уорика, с которым так давно желал побеседовать. Он письменно сообщил об этом счастливом событии добрым городам королевства; и, как ни был болен, выехал из Тура, чтобы отправиться в Нормандию, где английское посольство должно было высадиться. Прибыв в Руан, он узнал, что граф Уорик только что вошел в гавань Онфлёра; он тотчас послал нескольких своих слуг встретить его. Повсюду были отданы приказания оказывать ему такой же прием, как если бы то был сам король Англии. Сам король выехал навстречу графу Уорику до Ла Буйи. На следующий день граф совершил торжественный въезд в Руан. Он прибыл на лодке и сошел на пристань, где его ожидали городские власти со всем духовенством в пышной процессии с крестом и хоругвями. Оттуда его проводили в церковь, где он молился, затем в монастырь якобинцев, в приготовленное для него жилище.

Король занял дом рядом с монастырем, и его желание тайно и беспрестанно беседовать с графом Уориком было столь велико, что он велел пробить стены, чтобы устроить удобное сообщение между обоими жилищами. В течение двенадцати дней они почти не расставались ни на миг. Когда граф Уорик ходил по городу осматривать его достопримечательности, ему оказывали всевозможные почести. Король не жалел никаких расходов, чтобы во всем угодить этому посольству; вплоть до того, что торговцам шерстью и шелком было приказано подносить в дар все ткани, которые графу или людям его свиты придутся по вкусу. Так что эти английские сеньоры, прибывшие во Францию в довольно простых плащах, вернулись домой одетыми в те дамасские ткани, бархаты и тонкие руанские сукна, что славились по всему христианскому миру [7]. Горожане так усердно исполняли волю короля и так старались чествовать графа Уорика, что король, желая изъявить им свое полное удовольствие, даровал им привилегию владеть дворянскими фьефами, какую уже не раз получало парижское бюргерство.

Граф Уорик затем отбыл обратно в Англию, сделавшись более слугой короля Франции, который так великолепно его принимал, чем короля Эдуарда, при котором он теперь имел весьма мало веса. Бастард Бурбонский, граф де Руссийон и адмирал Франции, Жан де Попенкур и другие послы отправились в то же время в Англию, чтобы вести переговоры о союзе между обоими королевствами, для заключения которого граф Уорик должен был употребить все свои усилия. Предполагалось также договориться о браке между мессиром Карлом, братом короля, и госпожой Маргаритой, сестрой короля Английского, той самой, на которой граф Шароле сильно желал жениться.

Король и граф Уорик только что расстались, когда во Францию пришла весть о смерти герцога Филиппа. Восшествие графа Шароле не слишком меняло положение дел, ибо уже два года все в Бургундии вершилось по его воле. Однако его гордыня и упрямство прочих врагов короля могли от этого лишь возрасти. Для начала он в письме, которым извещал короля о смерти отца, назвал его не державным государем, а просто государем. Поэтому канцлер Франции велел положить это письмо в сокровищницу хартий, не дав на него никакого ответа.

Король не пренебрегал ни предосторожностями, ни приготовлениями. Была собрана артиллерия. Вольные лучники Шампани, Нормандии и Лимузена получили приказ собраться. Маршал де Лоэак в Кане и граф дю Мэн в Шательро произвели смотр дворянскому ополчению этих провинций. Ордонансовые роты сиров де Руо, дю Шатле, де Гастон-дю-Лиона, де Сен-Поля, де Лоэака, де Комменжа были размещены на границах Бретани. Роты Салазара, Стевено, Талоресса и шотландцы Каннингема были отправлены к границам Шампани, Люксембурга и Льежа под начальством графа де Даммартена. Теперь именно он пользовался главным доверием короля. Он только что был сделан великим магистром его дома вместо сира де Мелёна, который впал в немилость, был под подозрением и заключен в тюрьму. Сир де Круа, который в начале царствования занимал эту должность, уже не был в состоянии приносить пользу.

Спустя совсем немного времени после поездки графа Уорика король узнал, сколь мало может рассчитывать на Англию [8]. Граф по возвращении был принят с крайней холодностью; в его отсутствие партия королевы приобрела еще большее влияние. Французские послы, приехавшие с ним, не получали никакого приема; никто не был выслан им навстречу, не говорили даже о том, чтобы дать им аудиенцию. Гнев графа Уорика был велик, и он не скрывал его ни от своих сторонников, ни от послов. Он, только что принявший столь блистательные почести, которого король Франции принимал как державного государя, как друга и равного, осыпая благодеяниями и похвалами, вынужден был предстать перед французскими сеньорами посольства в немилости и пренебрежении при дворе собственного короля. Он только и говорил, что о мщении, и адмирал Бурбонский не упускал случая поощрять его в этом как мог.

Через несколько дней король Эдуард допустил послов к себе. Они были поражены благородной осанкой этого короля, красивейшего из государей своего времени, и нашли, что он превосходит даже то, что гласила о нем молва. Речь держал мэтр Жан де Попенкур, изложивший предмет посольства. Никакого ответа ему дано не было. Король Эдуард лишь ответил, что посоветуется со своим советом. Поднесли вино и пряности; затем аудиенция окончилась. Другой они добиться не смогли, разве что для прощания. Вместо великолепных даров, какие граф Уорик получил во Франции, им подарили всего лишь охотничьи рога и кожаные бутыли, что показалось весьма убогим. Если они и не привезли королю благоприятных известий о желанном союзе, то, по крайней мере, сообщили ему о смертельной ненависти, которую граф Уорик возымел к королю Эдуарду, о его неистовых порывах, о замыслах погубить того, кого сам возвел, о сильной партии, которую он имел в Англии, о его союзе с герцогом Кларенсом, только что женившимся на его дочери и которому он подавал надежду на корону.