История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 9

Раздоры, которые, казалось, беспрестанно возобновлялись в Англии, несколько успокаивали короля насчет помощи, которую его враги могли получить от этого королевства. Если ему и не удалось заключить с ним союз, то, по крайней мере, там существовала сильная партия, и он мог надеяться посеять в Англии смуту. Царствование же герцога Карла было источником большей опасности; такая мощь в руках самого непримиримого его врага не должна была давать королю ни минуты покоя. Мятеж гентцев и смуты в Брабанте, правда, поначалу доставили герцогу Карлу достаточно забот. Король постарался использовать это время, чтобы обезопасить себя от нападений и заговоров, которые предвидел.

Одной из первых его забот было еще более увериться в добром расположении парижан [9]. Город был все еще сильно обезлюжен и ощущал последствия стольких войн, голодов и моровых поветрий. Целые улицы стояли пустыми, и дома на них разрушались. Король вызвал в Шартр, где находился, мэтра Жана Ле Буланже, президента Парламента, и нескольких адвокатов, прокуроров и именитых горожан, чтобы совещаться с ними в своем совете о том, что надлежит сделать в интересах его доброго города. По их совету был издан указ об установлении того же права убежища, каким пользовались города Сен-Мало и Валансьен; то есть люди всякого народа могли приходить туда жить и пользоваться полной неприкосновенностью, невзирая на любые совершенные ими убийства, кражи, грабежи или мошенничества, за исключением дел об оскорблении величества. Тогда же было постановлено, что все жители города, какого бы звания они ни были, будут разделены по ремеслам и цехам, у которых будут свои знамена. У каждого знамени были свой капитан и лейтенант, и все, кому было от шестнадцати до шестидесяти лет, должны были запастись жаками или бригандинами, шлемами или саладами, пиками или секирами. Парламент имел свое знамя, равно как и счетная палата; дворяне и лица духовного звания также не были освобождены от этого ополчения.

Вскоре король сам прибыл в Париж. Королева, которая не замедлила последовать за ним, была принята с великой радостью и торжественностью. Народ выказал ей чрезвычайную любовь. Повсюду зажигали потешные огни и ставили на улицах столы, за которые могли садиться все приходящие. Король также воспользовался свадьбой мэтра Никола Балю, брата своего любимца кардинала, с дочерью мессира Жана Бюро, начальника артиллерии и старинного парижского горожанина, чтобы задать и принять множество празднеств. Сеньоры Парламента и счетной палаты, а также главные горожане беспрестанно приглашались с женами ко двору, к принцам и к слугам короля. Король, королева, принцессы Савойские запросто ездили обедать к первому президенту или к городским эшевенам. Там все было приготовлено для их достойного приема. По обычаю того времени всегда были готовы бани, и принцессы купались в них вместе с женами горожан. Король был также крестным отцом ребенка Дени Эслена, своего хлебодара, одного из эшевенов. Он раздавал большие милостыни, совершал обеты и паломничества пешком в Сен-Дени и в разные церкви, беспрестанно показываясь народу.

14 сентября он пожелал произвести смотр всем знаменам города. Никогда, говорили парижане, не видели столь многочисленного и прекрасного войска. Было шестьдесят семь знамен от цехов, не считая знамен Парламента, счетной палаты, казначеев, генералов-сборщиков налогов, монетного двора, Шатле и ратуши. Более тридцати тысяч человек носили жак или белую бригандину; у прочих из защитного вооружения был только шлем; но все держали пику, рогатину или секиру. Это ополчение было построено в боевой порядок, без шума и смятения, от ворот Тампль до аббатства Святого Антония; оттуда — до фермы Рёйи и Конфлана; затем ряд возвращался через Гранж-о-Мерсье, вдоль реки, до башни Бийи и Бастилии Святого Антония [10]. Король с королевой и всей свитой проехал вдоль рядов и выразил удовольствие при виде жителей своего города Парижа в столь прекрасном строю. По его приказу на расстоянии друг от друга были поставлены бочки вина, и их выбили, чтобы каждый мог освежиться. Что бы он ни говорил всенародно, он знал, чего стоит сила такого войска из горожан, и сеньоры из его свиты посмеивались над этим, не слишком стесняясь. «Не думаете ли вы, государь, — говорил сир де Крюссоль, — что здесь найдется десять тысяч человек, которые не пройдут и десяти лье, не остановившись поесть?» — «Пасхальный агнец! — отвечал король, смеясь, — я полагаю, что их жены ездят верхом лучше их».

Стараясь угодить народу, король в то же время занимался делом, которое отнюдь не пользовалось одобрением мудрых людей Парламента, Университета и горожан. Чтобы расположить к себе папу, он только что вновь пообещал отменить Прагматическую санкцию [11]. Именно мэтр Жан Балю, епископ Эврё, более всех трудился над умом короля, чтобы склонить его в пользу притязаний святого отца; впрочем, король и сам был к тому расположен желанием распоряжаться бенефициями и епископствами, вместо того чтобы оставлять их свободному избранию общин и капитулов. Королю казалось, что тем самым он весьма умножит свою власть. Однако назначения в духовенстве совершались гораздо менее по его собственной воле, чем по покровительству Балю. Ничто не могло сравниться в то время с влиянием этого епископа: не довольствуясь епископством Эврё и аббатствами Ланьи, Фекан, Сент-Элуа, Шато-Тьерри, Бургёй, он захотел получить и епископство Анжера. Эту кафедру занимал Жан де Бово; он был одним из первых благодетелей Балю, который начинал секретарем Гийома Жювеналя, епископа Пуатье, и неверным исполнителем его последней воли. Епископ Анжерский взял его с собой в Рим в 1462 году, и тогда-то Балю начал приобретать большое влияние при папе. Он воспользовался им, чтобы открыто торговать бенефициями и каноникатами, а затем добился своего назначения, вопреки Жану де Бово, казначеем церкви Анжера. Когда он обрел полную милость короля, то решил отомстить своему прежнему епископу и вытеснить его с кафедры. Для этого он внушил королю, что тому важно иметь на границах Бретани, в столь обширной епархии, епископа, всецело преданного его особе и его интересам. От Жана де Бово потребовали отречения; он отказался. Тогда папа отлучил его и наложил на него интердикт, сослав в монастырь Шез-Дьё в Оверни. Епископ Анжерский подал апелляцию в Парламент; но король запретил суду принимать дело к рассмотрению, заявив письмом за печатью, что один лишь папа правомочен и что христианнейший король, старший сын церкви, должен лишь способствовать послушанию Святому Престолу. Такой приказ противоречил всем обычаям и вольностям галликанской церкви и даже королевскому указу, который четырьмя годами ранее повелевал Парламенту разбирать дела о владении бенефициями.

Когда по настоянию мэтра Жана Балю, которого папа в награду за его услуги только что назначил кардиналом, король вновь отменил Прагматическую санкцию, Парламент также не забыл своего долга. Балю [12] лично явился туда, чтобы заставить зарегистрировать королевские письма. Было время вакаций; но в судебной зале он нашел мэтра Жана де Сен-Ромена, генерального прокурора, который формально воспротивился обнародованию и исполнению означенных писем. Епископ разразился угрозами и в конце концов сказал генеральному прокурору, что король лишит его должности; мэтр Жан де Сен-Ромен ничуть не смутился. «Король, — отвечал он, — дал мне эту должность; я буду держать и исполнять ее, пока будет на то его добрая воля. Он может отнять ее у меня; но я твердо решил скорее все потерять, нежели совершить дело, противное моей совести, вредное королевству Франции и общественному благу и которое вам, поистине, весьма постыдно добиваться исполнить».

Университет выказал не меньше твердости против такого злоупотребления, подал апелляцию будущему собору и велел зарегистрировать свой протест в Шатле. То был единственный орган, согласившийся на обнародование королевских писем.

Так король во второй раз оказался в разладе с Парламентом, и опять из-за того, что был обманут епископом, желавшим стать кардиналом; как то уже случилось с ним шестью годами ранее с епископом Аррасским. Но Балю так сумел угодить королю, выказывая себя ревностным слугой, готовым все сделать и всему повиноваться, что нельзя было поколебать доверия, которое тот ему оказывал. Когда королю, казалось, пытались внушить какое-либо подозрение или когда он опасался, что удивляются стольким милостям, которыми он его осыпал, он говорил: «Это славный бес-епископ, по крайней мере на теперешнее время; не знаю, каков он будет в будущем, но теперь он беспрестанно занят моей службой [13]».

Тогда он поручил ему важное дело. Герцог Бургундский, счастливо усмирив смуты в Брабанте, собирал войско, чтобы покорить льежцев. Король, втайне подстрекавший их, не хотел открыто принимать их сторону, но искал случая воспользоваться затруднениями герцога, чтобы добиться от него либо отказа от войны против его союзников-льежцев, либо согласия на то, чтобы, по справедливой взаимности, король напал на союзника герцога — герцога Бретонского. Кардинал Балю и мэтр Вандриеш были отправлены в Брюссель для переговоров об условиях.

На беду короля, не было народа более трудного для управления и хуже внимающего разуму, чем эти жители Льежа. Они вели все свои дела беспорядочно и безрассудно и постоянно расстраивали меры, которые он хотел принять. Это было большим источником затруднений и неуверенности для графа де Даммартена, командовавшего войском в Мезьере, Музоне и в Арденнах. Как ни был он искусен, ему было трудно совмещать противоположные вещи, как того хотел его господин, желавший одновременно не давать явных поводов для недовольства герцогу Бургундскому и поддерживать сопротивление льежцев [14]. Дурные люди из этого города рассеялись по лесам на берегах Мааса и чинили там тысячи бесчинств. Землепашцы не смели более ни сеять, ни убирать урожай. Купцы не смели отправлять свои товары ни водой, ни сушей. Подданные Франции, равно как и жители Люксембурга, подданные Бургундии, громко жаловались и требовали положить конец таким беспорядкам. Порой дурные люди из французских городов и даже некоторые воины из рот поддавались примеру льежцев и рыскали с ними по округе, как разбойники. Тогда герцог Бургундский требовал правосудия, и король официально писал графу де Даммартену, чтобы тот примерно наказал тех из льежцев, кого сможет схватить, тогда как втайне предписывал ему всячески остерегаться какого-либо строгого наказания.

Дерзость льежцев возросла до того, что, не думая о том, что триста заложников находятся в руках герцога Бургундского [15], они отправились в его замок и схватили там одного дворянина из Люксембурга; они обвиняли его в том, что он был против них в последних войнах, и подвергли жестоким пыткам, прежде чем отрубить ему голову. Герцог, узнав об этом новом злодеянии, поклялся строго отомстить. Но, поскольку он все еще был занят делами Брабанта, ему приходилось ждать, пока он не соберет достаточно сил.

В непрестанных ссорах льежцев со своим епископом город Юи всегда выказывал себя благоприятным партии епископа. Поэтому, когда понадобилось взимать большие налоги для уплаты сумм, которые герцог Бургундский потребовал по последнему договору, жители Юи не были включены в раскладку. Льежцы разгневались на это и сделали из того новый повод для жалоб против епископа. Не было государя более кроткого, более терпеливого, епископа более снисходительного и милосердного, чем Людовик Бурбонский, епископ Льежский [16]; если мудрые люди в чем и упрекали его, так это в том, что своей чрезмерной добротой он поощрял этот народ к мятежу. У него никогда не было ни минуты покоя, всегда новые ропоты, новые мятежи против него. Не по его просьбе и не по его воле герцог Бургундский прибегал к строгим мерам и к силе оружия; сам же он полагался на третейских судей или на власть Святого Престола, чей приговор его мятежные подданные отказывались признавать, когда он был против них.

Когда он увидел их вновь восставшими, то удалился в свой город Юи. Они же, забыв свои недавние поражения и разорение Динана, который еще дымился, взялись за оружие и пришли осаждать своего епископа. Как только герцог узнал об этом, он поручил сиру де Боссю поспешно отправиться с несколькими рыцарями из Эно и запереться в городе Юи, чтобы защищать его от льежцев. Город испытывал недостаток в припасах; отряд сира де Боссю был невелик. После нескольких стычек, в которых он доблестно сражался с врагами, отряд оказался заперт в стенах, а город обложен со всех сторон.

Не все жители были одной партии. Простой народ был более расположен к льежцам, чем к епископу. Между лагерем и городом существовали тайные сношения. Начался ропот. Громко говорили о сдаче и о том, чтобы открыть ворота осаждающим. Епископ и его слуги начали бояться. «Надобно вытащить меня отсюда, — говорил он сиру де Боссю. — Ни за какое золото мира я не хотел бы попасть в руки этих людей». Сир де Боссю был в великом затруднении. Герцог приказал ему защищаться до последней крайности. Нарушить его приказ в таком случае значило навлечь на себя немилость; значило выказать мало заботы о собственной чести. С другой стороны, благородный прелат, двоюродный брат его господина, просил позволить покинуть город, где сопротивление было действительно затруднительно; если бы из-за его отказа с епископом случилось несчастье, вину возложили бы на него. Это соображение возобладало; он совершил вылазку во главе своих людей и так вывел под надежной охраной епископа по брюссельской дороге. Это было не без сожаления, и большинство воинов сира де Боссю сильно удивлялись принятому им решению. «Ах, сударь, что же вы наделали? — говорил ему один доблестный товарищ по имени Бертандон. — Вы наносите великий ущерб своей чести и доброму имени. Как! В угоду священнику вы оставляете город, который герцог вверил вашей охране! Вы следуете совету клирика, который не знает, что такое честь или порицание. Ох, господин де Боссю, вам много придется потрудиться, чтобы загладить это!»

Герцог был того же мнения, что и Бертандон, и пришел в великий гнев, увидев свой гарнизон вернувшимся. Епископ вступился за сира де Боссю: «Если поступили дурно, — говорил он, — то вся вина на мне. Если этот доблестный рыцарь покинул город, то это я его упрашивал, я его к тому принудил. Я понесу, если нужно, наказание своим телом и своим достоянием, когда вновь обрету его». Все эти доводы мало трогали герцога, и, отчитывая епископа безо всякого почтения, он упрекал его в поповской трусости; затем, возвращаясь к сиру де Боссю, говорил: «Хорошенькое же дело вы сделали, повинуясь трусливому священнику, когда речь шла о вашем приказе и вашей чести».

Напрасно сир де Боссю ссылался на то, что думал успеть вернуться, проводив епископа, — это было слишком неправдоподобно. И действительно, сир де Равенштейн, немедленно посланный попытаться снять осаду, прибыл слишком поздно; жители открыли ворота льежцам. Несколько рыцарей посреди улиц оказали чудесную оборону. Был среди них один, который, загнанный в узкий проход, так хорошо отбивался от преследовавшей его толпы, что льежцы закричали ему: «Что вы хотите сделать? Все ваши товарищи уже ушли. Неужели вы надеетесь в одиночку отвоевать город? Нам было бы жаль убивать столь доблестного человека. Спасайтесь, спасайтесь!»

Несмотря на этот успех льежцев, дела герцога с каждым днем шли все лучше. В Брабанте устанавливался порядок; дворяне и воины, вызванные им из всех его владений, стекались толпами; и что было еще важнее, король Эдуард был гораздо более расположен вступить в союз с ним, чем с королем Франции. У герцога была полная надежда получить в жены госпожу Маргариту; союз уже был заключен, и пятьсот англичан прибыли из Кале для усиления его войска.

Тем временем все переговоры и хитрости короля не приносили ему никакой пользы; нужно было бы решиться двинуть роты графа де Даммартена на помощь льежцам, но этого от него нельзя было добиться, ибо он хотел все выиграть, ничем не рискуя. Да и сами льежцы не принимали его посредничества. Он просил их прислать нескольких своих дворян и главных жителей для переговоров с сиром де Даммартеном и епископом Лангрским, которым поручил открыть совещания с депутатами епископа Льежского и бургундскими послами. Льежцы отвечали, что дворян у них очень мало и что, поскольку все они заняты общественными должностями, у них нет досуга отлучаться. Они просили французских послов прибыть в их город, а те не хотели туда ехать, пока король не поручит им привести с собой воинов, которых они от его имени обещали льежцам. Так никакие переговоры не могли начаться, поскольку не являлись депутаты ни от герцога, ни от жителей Льежа. Один лишь добрый епископ тотчас прислал своих. Между тем Даммартен видел, как бургундское войско растет с каждым днем, и просил у короля подкреплений и указаний, побуждая его сообщить, не намерен ли он занять несколько городов, пока еще есть время.

Послы, отправленные королем к герцогу, были выбраны весьма неудачно. Ни Вандриеш, ни кардинал Балю не могли пользоваться большим влиянием при бургундском дворе. Первый был неверным слугой, изгнанным герцогом Филиппом, и пользовался дурной славой во Фландрии. Что до кардинала, то все его весьма мало ценили, и герцог его терпеть не мог. Тогда король подумал, что коннетабль де Сен-Поль будет иметь больший вес в этом деле. То был могущественный государь, его владения лежали между землями Франции и Фландрии. Как ни был он слугой короля и хотя недавно стал его свояком, женившись на госпоже Марии Савойской, он выказывал большую независимость и мог действовать скорее как посредник, нежели как посол. Сам герцог желал его видеть, дабы узнать, какую сторону он примет, и лучше понять истинные намерения короля. Сиры де Ла Рош и д’Эмери отправились к нему в город Боэн, чтобы пригласить его приехать в Брюссель. Он и вправду прибыл туда с большой свитой и начал вести дела короля, как добрый и верный посол.

Он изложил герцогу жалобы короля — союз с Англией и замышляемую войну против льежцев, союзников Франции. По этим двум пунктам, как и по всем прочим, он нашел этого государя непреклонным, как и предвидел и предсказывал королю, настолько хорошо он знал характер герцога Карла. Когда ему говорили, что дурно поступает он, первый принц королевства, внук королей Франции, происходящий от благородной лилии, ища и заключая союз со своими старинными врагами и подвергая так трон опасности, он отвечал: «Если я вступил в союз с Англией, король может винить только самого себя; его угрозы, его странные речи и переменчивость его поведения к тому меня принудили. Разве он сам не искал союза с Англией? Теперь я дошел до того, что не могу отступить. Если бы король признал меня и обращался со мной как с государем честным и верным, каков я есть и каковы были те, от кого я происхожу, я служил бы ему и любил его; но он только и искал, как бы мне досадить; и мне пришлось искать опоры в другом месте; и, хоть я и француз, он вынудил меня стать англичанином. К тому же разве мое родство и мои привязанности не были на стороне Ланкастерского дома и короля Генриха против Йоркского дома и короля Эдуарда? Если теперь я хочу жениться на госпоже Маргарите Йоркской, разве не необходимость внушила мне этот замысел?»

Что касается льежцев, герцог отвечал еще более нетерпеливо, не давая коннетаблю даже договорить всего, что тот имел сказать: «Кузен мой, остановитесь на этом, — говорил он, — пусть мне больше об этом не говорят. Что бы ни случилось, какую бы участь ни уготовил мне Господь по своей воле, я выступлю с войском и пойду на Льеж; я хочу узнать наконец, господин я или слуга. Кто захочет меня отвратить и помешать мне, пусть только придет — он найдет, с кем говорить». А когда граф де Сен-Поль пытался успокоить его и говорил о том, сколь неблагоразумно было бы разжигать столь большую войну ради наказания нескольких мужиков, он отвечал: «Нет ни проповеди, ни проповедника, которые могли бы разрушить мой замысел. Если король желал добра льежцам, ему стоило лишь запретить им оскорблять меня. Они пришли разорять мои земли; они предательски схватили и подвергли пытке одного из моих храбрых дворян; они взяли и разграбили город Юи. Они и другие хотели испытать меня и устрашить при моем вступлении во владение. Под этим крылись более обширные замыслы, и я хорошо знаю, откуда они идут. А потому либо я погибну, либо высеку их и прогоню палкой; я их погублю, я их разорю, и никогда не будет у меня радости на сердце, пока я не отомщу им. Нет ни короля, ни императора, ни султана, ни кого бы то ни было, ради кого я согласился бы промедлить хотя бы один день, и если король захочет их защищать, мне до того мало дела. Я буду прав — пусть приходит! Поле открыто для всех; но знайте наверное, что если он захочет причинить мне зло, то и я причиню ему столько зла, что лучшее не останется на его стороне».

Когда коннетабль видел такой гнев, он напоминал герцогу, что речи, которые того раздражают, исходят от короля, а вовсе не от него самого, и что потому было бы несправедливо вменять их ему в вину. Тогда, оставляя свое звание посла, он первый начинал насмехаться над поручением, о бесполезности которого заранее предупреждал короля, и своими шутками даже приводил герцога в веселое расположение духа.

Король дал коннетаблю наказ заключить по меньшей мере перемирие на год, которое охватило бы всех союзников с обеих сторон; но герцог внимал этому предложению не более, чем всем прочим. Его дружба с Англией, подкрепления, прибывавшие из Кале, его дворяне, стекавшиеся со всех сторон, письма короля Кастильского, который, порывая свой старинный союз с Французским королевством, объявлял себя врагом короля Людовика, — все это усиливало гордыню герцога и успокаивало его насчет того, что мог бы предпринять его противник. Кардинала Балю, Вандриеша, коннетабля — никого из них не слушали больше, чем других. Архиепископ Миланский, папский легат, посланный Святым Престолом, дабы предотвратить пролитие христианской крови, прибыл в Брюссель и также не был лучше выслушан. Он был слугой герцога Миланского, самого верного союзника короля; он долго провел при французском дворе; этого было достаточно, чтобы герцог сильно подозревал его в пристрастности. Он велел передать этому легату, что выслушает его с почтением, подобающим Святому Престолу, во всяком ином деле, кроме войны с Льежем; но что в этом отношении всякие слова излишни. Затем бургундский канцлер и другие советники герцога действовали столь искусно, что мало-помалу сделали легата благосклонным к его делу [17].

Между тем король со своей обычной нетерпеливостью слал гонца за гонцом к коннетаблю, чтобы узнать, как идут дела. Ничто не продвигалось: герцог соглашался лишь на перемирие в шесть месяцев, с условием, что со стороны короля оно не будет распространяться на льежцев, а с его стороны — будет применяться к герцогу Бретонскому и мессиру Карлу [18]. Но это как раз противоречило тайному намерению короля, который охотно бросил бы льежцев, чтобы иметь возможность свободно войти в Бретань. Чтобы еще лучше узнать его истинную волю, что было нелегко, коннетабль поспешно отправился к нему в Париж. Долго беседовав с ним ночью, он без отдыха снова пустился в путь, меняя лошадей и загоняя их до смерти. Он прибыл в Брюссель, когда герцог, уже облаченный в кольчугу, садился на коня, чтобы ехать в Лувен и встать во главе своего войска. «Я отправляюсь, — сказал он громко и во всеуслышание послам короля, — вести мою войну против льежцев и прошу короля ничего не предпринимать против моего кузена Бретонского». — «Но, монсеньор, вы не выбираете — вы берете все, — сказал ему коннетабль. — Вы воюете с нашими друзьями, а хотите, чтобы мы оставались в покое и не шли на наших врагов, как вы идете на своих; так быть не может, король этого не потерпит». — «Льежцы уже собрались, — возразил герцог, — и я рассчитываю, что через три дня у меня будет битва. Если я ее проиграю, полагаю, вы будете поступать как вам угодно; но если я ее выиграю, вы оставите бретонцев в покое». Он сел на коня и уехал.

Коннетабль последовал за ним в Лувен; там он увидел самое прекрасное войско, лучше всех снабженное артиллерией и припасами, какое только собирали за долгое время. Это обстоятельство не могло сделать герцога более сговорчивым или более опасливым в том, чтобы оскорблять короля; однако граф де Сен-Поль продолжал настаивать на шестимесячном перемирии, раз уж герцог не хотел годичного. Наконец герцог удивился, видя его столь настойчивым и столь ревностным в интересах короля. «Кузен мой, — говорил он ему, — вы мне добрый друг, а потому предупреждаю вас: берегитесь, как бы король однажды не поступил с вами так, как поступил со многими другими. Если вы захотите остаться на нашей стороне, вы будете здесь желанным гостем [19]».