Обязательно должна быть надежда. Следователь Токарев. История вторая

– Вот и замечательно, – Анна Вениаминовна не в силах более терпеть мучения, стремилась сбежать. – Извини, я засыпаю на ходу. Помой свою чашку, не забудь. Спокойной ночи тебе, – прозрачная от усталости и перенесенного потрясения, Анна Вениаминовна чмокнула сына в темя и ушла в свою спальню.

– Спокойной ночи, мам. Сладких снов.

«Там же, куда рука правительства не может дотянуться, – заканчивал про себя формулу Эдуард, – там порядочные и честные люди должны сами решать. В государстве, где всегда есть неподсудные преступники, должен быть и самосуд. Для равновесия, всеобщей гармонии и справедливости. Тогда тому розовому человечку достаточно быть сильным и справедливым, чтобы выравнять свои шансы. Таково право сильного, и правда всегда на его стороне. Хочешь быть сильным – будь сильным. В конце концов, даже в животном мире сильный пожирает слабого или жертвует им ради сохранения популяции, ради выживания стада. Так что, товарищ полковник Бабин, вы не достойны владеть квартирой, полученной ценой жизни моих близких, это несправедливо, а справедливость требует возмездия».

Возбуждение его достигло высшей точки кипения. Разум ликовал от ощущения завершенности некой собственной моральной концепции, способной заполнить внутреннюю пустоту. Внезапно разгоревшийся гнев, как вулканическая раскаленная лава, постепенно остановился, остыл и обратился в монолитную убежденность. Лежа в постели, Свекольников вспомнил насмешливые черные глаза Маши. Эти глаза как будто что-то обещали, но не обещали ничего. Он вновь ощутил ее внезапный поцелуй и даже провел языком по тому месту, куда он был нанесен. Когда у него появятся настоящие деньги, он ослепит ее своей щедростью. Предстанет перед ней истинным мужчиной, способным отвечать за нее. Улыбка осветила его лицо, и он уснул с несокрушимой уверенностью обретения чего-то невероятно приятного в самом скором будущем.

8

Свекольников знал про отца ровно столько, сколько ему хотелось знать. Закончив спортивную карьеру, Роман Сергеевич устроился детским тренером по боксу, часто ездил на сборы и соревнования с командой. В командировках пристрастился к алкоголю, несколько раз поднимал руку на жену, Анну Вениаминовну, уходил и возвращался. В итоге они расстались. Отец перебрался в Москву, где женился вторично, говорили даже о ребенке от этого брака, но через лет пять развелся и со второй женой, попутно отсудив у супруги деньги, которых хватило на покупку комнаты в коммунальной квартире. Из тренеров его вскоре уволили, он устроился в охрану, из которой его тоже попросили. Работал подсобным рабочим на стройке, грузчиком. Опустился и жил непонятно на что. Сразу после ухода из семьи он года три присылал деньги на сына, но, потеряв место тренера, присылать перестал.

Несколько месяцев назад перечисления денег возобновились. Смешные суммы – три-пять тысяч в месяц, совершенно необязательные, учитывая совершеннолетие сына и стабильное финансовое положение матери. Анна Вениаминовна навела справки и выяснила, что Роман Сергеевич бросил пить и устроился рабочим в церкви. Как? Почему? Оставалось неизвестным. Накануне своего юбилея отец сам позвонил сыну и пригласил к себе на день-два. Анна Вениаминовна жалела бывшего мужа и настояла, чтобы сын поехал.

* * *

Провинциальный город областного масштаба, родина Свекольникова, не шел в сравнение с огромной Москвой. Каждый раз, когда Эдуард приезжал сюда, у него создавалось впечатление, что все, кто находится в этом городе, с утра принимают сильное энергетическое средство и какая-то наркотическая сила гонит людей с горящими глазами на предельных скоростях, чтобы вечером уронить без сил на диван и умертвить до следующего утра. Казалось, граждан внутри трясло от разрывающего нетерпения и страха везде опоздать.

От вокзала он взял такси и попросил провезти себя через третье транспортное кольцо, посмотреть. Субботний вечер позволял миновать пробки.

Бесконечный мрачный город, раскинувшийся по обе стороны дороги, вымазанный грязным февральским снегом, напоминал отпечаток гигантского ботинка с глубокой рифленой подошвой. Однотипные безликие дома, промзоны, раскрашенные иероглифами заборы, гаражи-гаражи-гаражи. Где-то далеко, в сплошном сером мареве, дымили одинокие трубы, торчали размазанные высотки. Комья мокрого снега с неба и ошметки грязного снега от проезжающих автомобилей сливались в общий водяной вихрь, создавая ощущение нахождения внутри работающего двигателя, словно Эдика старались выпачкать с ног до головы по пути в неизбежный ад.

Ему хотелось домой. Туда, где снег всегда падает сверху вниз. Зачем он сюда приехал? Он смотрел пустыми глазами сквозь стекло двери машины, воображая, что сидит неподвижно, а вся картина крутится вокруг него. Он почти не спал в поезде, всю ночь крутился, завязывая в узел простыни. В редкие минуты забытья ему снилась Маша, с которой они вчера едва обменялись парой слов и старались не встречаться взглядами. Являлись и оба Бабиных. Представлялись способы мести Бабину-старшему, его муки и слезы раскаяния.

Под утро, перед пробуждением, он увидел страшного, черного, лохматого паука с глазами-бусинками, сидящего на его темени, который постепенно вводил длинное, блестящее и тонкое, как спица, жало в середину головы. Причем Эдик чувствовал боль, все понимал, но брезгливое отвращение и страх не позволяли ему смахнуть ужасное насекомое. А из жала тем временем в самый мозг, капля за каплей, выпускался мутный, серебристый яд. Он машинально потрогал себя за темя. Вроде бы кожа на голове и волосы еще сохранили его тяжесть, жесткие, острые щетинки и липкие следы сердитого паука. Действительно, как будто что-то болит.

Строго говоря, в этой мести не было никакого смысла. Ну чего он завелся? Отомстит он Бабину или нет, больше с этой квартиры ему не получить. Сказать, что он испытывал острую любовь к деду, которого не видел, и бабке, которую почти не видел, тоже нельзя. Но как жить, продолжая дважды в неделю приходить к немощному старику, ухаживать за ним, поминутно желая задушить его или стукнуть чем-нибудь? Плешивая, сизая, омерзительная башка самим своим существованием станет свидетельством малодушия Эдика, причиной его сводящих с ума душевных страданий. А если старик умрет самостоятельно, то как тогда смотреть в глаза? Кому? Тому клоуну в зеркале? Как жить?

Таксист свернул с третьего кольца на Щелковское шоссе. Они ехали в Измайлово. Водяная пурга сразу прекратилась. Город перестал казаться мертвым.

Это же элементарная справедливость, вдруг догадался он. Справедливость не должна быть корыстной. Именно сейчас он сможет себе доказать – стоит он чего-то или нет. Возможно, больше никогда такого случая не представится. Ситуация настолько отчетлива и ясна, что однозначно ставит его перед выбором, после которого жизнь пойдет иначе. Подступает момент истины, пройдя который нужно будет либо навсегда заткнуться и признать себя неудачником, либо взойти на новый уровень. Зачем-то ему послано испытание и не оставлено выбора? Старик сам передал журналы, навязал, заставил взять. Хотел блеснуть украденной славой? Квартиры и наград ему мало? Убийца без совести и чести! Ну что ж, будем считать, блеснул. Теперь карающий меч возмездия, воплощенный в виде Эдуарда Свекольникова, опустится на шею Владилена Бабина. Эдик на секунду представил себя мечом: ноги и туловище – клинок, раскинутые руки – гарда, шея – ручка – и не смог удержаться от улыбки. Должно быть, Богу или дьяволу было угодно так свести их дорожки, так выложить доказательства, чтобы отсеченная голова старого грешника, украшенная мохнатыми ушами, со стуком покатилась по полу, наблюдая мелькание последних кадров трагедии.

И все-таки Эдика не оставляло ощущение, что некто неведомый, напоминающий глумливое отражение в запотевшем зеркале, сильными руками толкает его в спину туда, куда Эдику не надо. Толкает и удивляется вялому сопротивлению. Он снова вспомнил паука, его яд и понял, что обязательно убьет мерзкого старика, и даже знает как.

* * *

– Приехали, – ровным голосом сообщил таксист и мотнул головой вправо. – Пятая Парковая. Вон ваш дом.

– Этот? – Свекольников протянул руку в сторону красной кирпичной пятиэтажки с высоким цоколем. – Мрачновато тут. Темно.

– Он самый. Расплачиваться будем?

– Да, спасибо. Сколько?

– Семьсот рублей.

Отец оказался пожилым человеком среднего роста, на вид лет шестидесяти, жилистым, с давно не мытой и нечесаной головой и с короткой бородой. Он молча, словно стесняясь, впустил сына внутрь и запер за ним дверь.

Коммунальная двухкомнатная квартира, в которой Роман Сергеевич Свекольников владел комнатой, пугала свой заброшенностью. В узкой, длинной прихожей самодельные кособокие шкафы и опасные антресоли из необработанных досок. Оборванные по углам столетние обои, на стенах глубоко пробитые муравьиные тропы, кучи ничейного мусора, трупы огромных тараканов там и тут, закаменевшие в предсмертной агонии ботинки, банки с неизвестными веществами под толстым коллекционным слоем пыли и отвратительный удушливый запах. Кухня и другие места общего пользования не убирались никогда и не ремонтировались. Все это богатство освещалось предельно тусклыми, засиженными мухами лампочками под высоченными закопченными потолками. Могло показаться, что последние лет пятьдесят тут никто не жил, если бы не нотка маринованного чеснока в этом смраде.

Комната, в которую Эдуарда проводил отец, выглядела немногим лучше. Изготовленная по моде семидесятых полированная «стенка» из ДСП разгораживала пространство на две неравные части. Дальняя меньшая часть вмещала нечистую продавленную кушетку с ворохом белья и служила спальней. Ближнюю часть с известной натяжкой можно назвать библиотекой, поскольку по всем ее стенам были развешаны книжные полки со стеклами и без, заваленные разноразмерными книгами, блокнотами, старинными выцветшими квитанциями. Стена напротив входной двери имела высокое окно без штор. Выщербленный паркет и желтый потолок дополняли картину. Впрочем, если кому-то захотелось бы подмести и вытереть везде пыль, то обстановку возможно признать пригодной для проживания небольшой цыганской семьи, не зацикленной на санитарии.

Посреди библиотеки стоял прямоугольный стол, по бокам которого сидели два худых господина, один в очках, другой лысый, вытянув кадыкастые тощие шеи в сторону вошедших отца и сына.

– Познакомьтесь, друзья, – неожиданно приятным тенором сказал Роман Сергеевич. – Мой старший сын – Эдуард.

Хозяин взял паузу, которая вместила бы взрыв и гром двадцатиминутных аплодисментов, переходящих в овацию целого колонного зала, но гости настороженно молчали, чутко осматривая пакеты в руках молодого человека. Отец подошел к торцу стола со стороны окна, рукой смахнул на пол невидимые крошки и улыбнулся.

– Садись, сынок, не обращай на них внимания, они скоро уходят, – он придвинул Эдику тарелку с вилкой и обвел рукой угощение. – Покушай. Колбаса, сыр, огурчики, все свежее, – сел напротив и разлил гостям водку. – Выпьешь? Я боялся, что ты откажешься приезжать. Ну, давай.

Три пары воспаленных беспокойных глаз уставились на Эдуарда.

«Он не совсем бросил пить, по-видимому, – успел подумать тот. – И друзья его какие-то помятые и испитые. Зачем я тут?»

Сын поднялся с рюмкой в руке.

– Папа, – торжественно и чуть громче, чем следовало, проговорил Эдик. – Поздравляю тебя с пятидесятилетием, желаю тебе здоровья…

Перегнувшись через стол, все трое разом чокнулись с ним, синхронно выпили и перестали слушать.

– Спасибо, спасибо за добрые слова, что это у тебя в пакете?

– Подарок. Я думал, ты больше не пьешь.

– Ладно, потом. Володь, о чем ты говорил? – обратился Роман Сергеевич к гостю в очках.

– Я монолитно стою за отмену печатной буквы «ё» в русском языке. Позиция моя осмысленная и бескомпромиссная! – запальчиво заявил Володя.

– Почему же, позвольте полюбопытствовать? – лысый гость ухмыльнулся, откинулся на спинку стула, заложил ногу на ногу и закурил.

– Я бы на вашем месте убрал высокомерную улыбочку, Александр. Она себя изжила, дискредитировала. Она превратилась в символ похабности, разврата, морального разложения. В конце концов, она просто устарела. Само ее изображение несет в себе нездоровый намек, подталкивает человека в область ненормативной лексики, заставляет думать о плотских утехах вплоть до инцеста. Тем более она очень уж напоминает плейбоевского кролика с ушами. Предлагаю запретить ее печатать, а виновных штрафовать. Физических лиц на пять тысяч, юридических на пятьдесят. А чтоб неповадно было!

– И из разговорной речи ее убрать? – рассеянно спросил отец и широко зевнул.

– Вот это – лишнее. Перегиб на местах. Просто снять две глупые точки из печати и точка. Нашему народу обязательно нужно что-то бессмысленное запрещать, чтоб чувствовал наличие государства вокруг себя. Чтоб начал тайком, ночами, в знак протеста вырисовывать ее на стенах домов и на заборах, чтоб запустилась долгая и горячая дискуссия в обществе. С привлечением академиков, депутатов…

– Ничего глупее в жизни не слышал, – перебил Владимира отец. – Тем более что «ё» и так уже практически не печатается.

– Больше ему не наливать, – добавил грубый Александр.

– Напрасно пренебрегаете, – заводился Володя, сверкая очками. – Народу нужны реформы, изменения. Согласен, буква «ё» – это только первый, совсем маленький, шаг к обновлению, к чистоте нашего общества, но надо же с чего-то начинать. Маленький шаг для человека, но огромный, может быть, шаг для человечества. Дальше стоит обратить внимание на двусмысленный, неприличный хвостик в начертании «ц» и «щ». Приглядитесь к этому сомнительному отростку повнимательнее. Что-то напоминает? Зачем же?

– Бабу тебе завести нужно, – предположил Александр. – Чтоб о хвостиках и точках меньше думал.

Водка, густой табачный дым и усталость притупили внимание Эдуарда, его слегка тошнило. Он переводил взгляд с одного персонажа на другого, не в силах поверить в реальность происходящего. Сидящие за столом мужчины казались мультипликационными героями. Что это все значит?

* * *

Стрелки часов подползали к полуночи, глаза слипались.

Гости ушли, отец стелил сыну на раскладушке, принесенной из прихожей.

– Ты ложись, спи. Я сам уберу и помою посуду. Не думай, я действительно больше не пью. Так, позволил себе пару рюмочек по случаю дня рождения. Завтра воскресенье, я не работаю, – он вынес из-за стенки подушку и бросил ее поверх одеяла. – Готово, устраивайся.

– Это были твои соседи?

– Александр, который лысый, – сосед, а Володя в очках – старинный приятель. Он когда-то учился на филолога, преподавал в институте, так что ему простительно.

Около двух ночи Эдик проснулся от разборчивого шепота и увидел на потолке слабый колышущийся свет. Комнату наполнял запах ладана. Отец молился, стоя на коленях перед крохотной лампадкой и открыткой с изображением Иисуса. Его сгорбленная спина и опущенная голова вызывали жалость. Время от времени шепот стихал, тогда отец широко троекратно крестился и совершал затяжной поклон до касания лбом пола.

9

Он оглянулся на скрип раскладушки и тихо спросил:

– Я тебя разбудил? Извини, сынок, я почти закончил.

– Ничего. О чем ты молишься?

Отец не ответил сразу, постоял еще несколько минут на коленях – крестился и кланялся, потом натужно поднялся.

– Аминь! Что ты спросил? – он пододвинул стул и сел в изголовье раскладушки. Эдуард услышал его сорванное дыхание. – О своей душе, о тебе, о твоей матери, о дочери своей. Тяжело это все…

– У меня есть сестра? Не знал.

– Есть, но я с ней давно не вижусь. Потом оставлю тебе ее адрес и имя. Пусть у тебя будут. Может быть, когда-нибудь тебе захочется ее найти и увидеть. Мало ли.

Мужчины впервые почувствовали себя близкими, любящими родственниками. Ощутили невидимую, но могучую и неразрывную связь. Они были интересны друг другу.

– Я слышал, что ты в религию ударился, но не мог себе этого представить, – поделился впечатлениями Эдуард. – Чемпион области по боксу и вообще – и вдруг служит в церкви.

– Никуда я не ударялся, – с легким раздражением возразил отец и заглянул в глаза сына, в которых дрожали отблески пламени. – Ты очень молод и не понимаешь. В жизни любого человека обязательно возникает потребность в Боге, возникает вера. Кто-то способен обрести ее смолоду, к кому-то вера приходит за минуту до смерти. Чем раньше это произойдет, тем лучше. После же смерти и вера и сомнение переходят в убежденность, поскольку каждый встречается с Богом лично. Поэтому для искренне верующих людей не существует смерти. Смерти нет, сынок. Существует некий переход, что-то подобное переезду в другую квартиру, к которому следует готовиться.

«Из этой квартиры действительно хочется переехать», – промелькнуло у Эдика. Ему вдруг захотелось сбить задушевный настрой отца.

– А я вот не верю в Бога. Атеистом жить как-то легче, – беспечно, с легкостью, присущей юноше, заявил он. – Ни тебе заповедей, ни тебе служб всяких и постов. Да и вообще, посмотришь на попов и священников, хотя бы по телевизору, – блеск, драгоценности. Церковь, как я вижу, что у нас, что в Европе занимается исключительно зарабатыванием денег. Не, я пока не готов к такому Богу. Как-нибудь так проживу.

– Как-нибудь не получится, сынок, – отец сделал еле заметное движение рукой к руке Эдика, как в детстве, но остановил себя. – Если ты не с Богом, значит, с дьяволом. Природа не терпит пустоты. Тот, кто отказывается быть на светлой стороне, всегда оказывается на темной.

Они говорили шепотом, склонив головы друг к другу, так тихо, что в метре уже нельзя было бы ничего расслышать. Между репликами возникали продолжительные паузы, но никто никого не торопил.

– Знаешь, пап, я искренне хотел поверить. Когда ты нас бросил, извини, мне стало невыносимо плохо, хотелось даже руки на себя наложить. Вроде бы до твоего ухода я не нуждался в общении с тобой, а когда тебя не стало, то есть рядом, оказалось, что у меня украли всё. Лишили всего, и даже воздух высосали. Ну, ладно, дело прошлое. Тогда мама подсунула мне Евангелие от кого-то. Я стал читать, надеялся найти там нечто, что поможет мне пережить. Не поверишь! Я прочел и понял, что никогда уже не смогу уверовать.

– Отчего же?

– В Евангелии написано одно, а в жизни все наоборот. Читаешь, сравниваешь и диву даешься. Я тогда подумал, что если кто-то решит верующего человека отвратить от церкви, то достаточно дать ему почитать Евангелие. Посмотри, в наших церквях одни старики, старухи или какие-то слаборазвитые субъекты, которые и читать-то, наверное, не умеют. С такими священникам проще всего. Они способны всё воспринимать на слух и не сомневаться. Самое главное, они не желают узнавать то, что их может огорчить или как-то поколебать четкую линию собственных заблуждений. Такой, знаешь, своего рода клуб по интересам. Но человеку свойственно ошибаться, значит, и сомневаться.

– Эррере хуманум эст.

– В каком-то смысле. Я читал и поражался – ничего из того, что проповедовал Иисус, не прижилось на нашей земле. Говорил же, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому в царствие небесное. И что же? Все только и мечтают, что о деньгах и богатстве. А подставленные щеки? И всякое разное другое несоответствие. Как там про зерна? Иное упадет на сухую землю и погибнет? Это про нас.

– Да, с этим трудно спорить.

– Я помню, тогда в церковь пошел, пробился к одному священнику после службы и спрашиваю, мол, как же так? Вот все это золото, иномарки поповские – разве об этом говорил Христос?

– А он?

– Он говорит, что к этим тонким книжечкам, Евангелиям, написаны тома комментариев, которые все нестыковки объясняют. Ступай, говорит, отрок, читай и не путайся под ногами, сейчас мне свадьбу отрабатывать, а за нее уже уплачено вперед.

– Венчание, – поправил отец и провел по бороде рукой.

– Без разницы. Я и отступил. Пошел и понял: больше не приду и комментарии читать не буду. Так расскажи мне, если ты верующий, как такое совмещается?

– Оно не совмещается, сынок. Оно отдельно существует. Отдельно от Бога.

– Что отдельно?

– Сейчас объясню. Если считать, что Евангелия действительно строго отражают жизнь Иисуса и две тысячи лет назад прочтение их пододвигало самого простого и необразованного человека покреститься, то, видимо, за прошедшее с той поры время жизнь так сильно поменялась и человек так сильно поменялся, что потребовались горы комментариев, описания жития святых и другой религиозной литературы, чтобы сохранить хоть какую-то актуальность и убедительность первоначальных текстов для современного человека. Протянуть связь между древними текстами и действительностью. Другого-то, по сути, ничего нет.

– То есть ты хочешь сказать, – сын привстал на локоть и их лица еще более сблизились, – что чем дальше наше время отдаляется от момента распятия Иисуса или возникновения Евангелий, тем дальше человек уходит от церкви?

– Не от церкви, а от Бога! – Свекольников-старший все больше возбуждался, было видно, что он давно вынашивал свои идеи, но некому было их изложить. – В церкви-то человек остается, – он сжал кулаки и поднял голову, как бы силясь на потолке отыскать наиболее убедительные и емкие слова. – Обрати внимание – на Рождество приезжают в храм большие чиновники в часах за сотни тысяч, в костюмах за десятки тысяч, крестятся и кланяются. Их лица лоснятся и выражают умиротворенность. Они довольны. Знают же, что нельзя себе роскошь позволять, тем более напоказ, когда в государстве есть сироты и малоимущие. Знают, но удержаться не могут. Первые Романовы в холщовой рубахе ходили молиться, Николай Второй в обычном мундире, а современные – в Бриони и Бригете. Шаг за шагом всё дальше и дальше от Бога. И народ за ними. И все пребывают в церкви под предводительством патриарха. И ведь не скажет он: «Как ты можешь жить в вызывающей роскоши? Как можешь до бесконечности набивать свои карманы и давать набивать карманы своим друзьям? Когда же вы все уже насытитесь, не пора ли уже поделиться, раздать свои неправедные богатства, хоть малую их часть, бедным и сиротам? Ведь бедность и богатство суть дело случая. На вас же люди смотрят и говорят: „Раз им можно, значит, и нам не запрещено“». Не сможет сказать, страшно ему, да и прежде себя нужно освободить от лишнего. Когда-то митрополит Филипп сказал Ивану Грозному: «Ты высок на троне, но есть Всевышний, Судия наш и твой. Как предстанешь на суд Его?» Понимаешь?

– Не очень, если честно.

– Это понятно, что тебе непонятно. Я и сам долго понять не мог. Почему я говорю: Бог и церковь существуют отдельно? Чем больше комментариев, тем меньше смысла в самом Писании. Комментарии убивают, подменяют первоначальный смысл, который был и без комментариев понятен старым людям. В своих проповедях Иисус часто обращался к притчам, в которых использовал пшеничное зерно. Так вот, если Бог – это пшеничное зерно, то церковь, священство, иконостасы, книги религиозные – это то, что добавляют к зерну, чтобы сделать религию как пирожок с повидлом, вкусной и привлекательной. Так гораздо приятнее кушать и переваривается легче. Чтобы народ приходил и жертвовал деньги, покупал атрибутику. Но вот сколько в этом пирожке от того первоначального зерна, от Бога? Что-то остается, конечно, но понять ничего уже нельзя. Ложкой меда бочку дегтя не сделать слаще.

«Странные вещи говорит, – размышлял тем временем сын. – Хотя ничего удивительного. Зачем ему деньги? Зачем возможности и перспективы? Комнату, какую-никакую, он купил. На еду, должно быть, хватает, а других устремлений в силу преклонного возраста у него нет. Вот и выдумывает всякие бессмысленные теории. Пытается объяснить собственную бездарную жизнь – ни бизнеса, ни семьи, ни детей. Друзья и те какие-то чокнутые. Прожил пятьдесят лет, словно не жил. Никогда не понимал его отвлеченных умозаключений. Жаль человека, искренне жаль». Хлебные крошки, застрявшие в растрепанной бороде отца, отвлекали и раздражали Эдика.

– Так ты сам-то веришь или нет?

– Верю, конечно, но верю в Бога безо всякой шелухи, – увлеченно, опасаясь, что сын в любую секунду потеряет интерес, продолжал несчастный отец, – в Бога единого и ношу его всегда с собой. В себе. В церкви служу, но в церковь как религиозный институт не верю. Там есть возможность, больше чем где бы то ни было, подумать о Боге и о себе, о народе и времени, в котором живу. Много грехов на мне, родной, боюсь, отмолить не успею, – он промокнул краем простыни намокшие глаза и благодарно улыбнулся. – Но знаешь, слышит меня Господь.

– И я думаю, что слышит. Ответь мне, ты счастлив?

– Сложный вопрос, сынок. Прежде надо определить, что есть счастье…

– А не надо ничего определять. Человек всегда знает, счастлив он сейчас или нет. По мне так: есть деньги – есть счастье.

– А я счастлив и без денег. Ты вот приехал, и любовь согрела меня. Чувствую, как каждая клеточка тихо поет. Смотрю в твои глаза, умиляюсь и радуюсь…