Обязательно должна быть надежда. Следователь Токарев. История вторая

– Скажи, смог бы ты человека убить? – неожиданно спросил Эдик и, прищурившись, посмотрел на отца.

Роман Сергеевич обомлел, увидев, как лицо сына заменилось маской дьявола – черная сморщенная кожа, тонкие белые глаза, кривая нитка алых губ. Его отбросило, как от удара током, стул отскочил и упал. Вещи сына, развешанные на спинке, разлетелись по полу. Пораженный страшной догадкой, Свекольников-старший вглядывался в сына в надежде разглядеть шутку. Они замолчали, не дыша и замерев в ожидающих позах.

– Как же это, сынок? – дрожащим голосом прошептал отец. – Нельзя никого убивать. Умоляю, не говори так и даже не думай, это страшный грех.

– А ради меня? Чтоб меня спасти? – нажимал сын.

– Что-то случилось? Тебе угрожает опасность? – Отец стоял словно парализованный, не в силах поверить в услышанное. Ему стало казаться, что весь его тщательно обустроенный мир вот-вот треснет и посыплется.

– Расслабься, пап, я просто так спросил. Юмор такой. Хотел чуть-чуть снизить пафос беседы. Извини. Объясни мне лучше, как можно быть счастливым среди всего этого? – сын обвел руками пространство комнаты. – Ты живешь в каком-то хлеву.

– Мы собираемся сделать ремонт везде, – тяжело дышал отец.

– И сто лет еще будете собираться! Когда-то ты сказал мне, что за плохой поступок нельзя требовать прощения, плохой поступок надо исправлять. Говорил? А сам что? Как улитка, залез в свою раковину, завалил в нее вход и сидишь в тепле и сырости без воздуха, отгородившись от такого страшного окружающего мира, и молишься пшеничному зерну. Много грехов на тебе, говоришь? Наверное, я не знаю. Видимо, последствия этих грехов кое-кому до сих пор не дают быть счастливыми, и понимание этого отравляет тебе ежеминутно жизнь и заставляет еще усерднее молиться. Молиться, молиться, молиться, лишь бы не вылезать на свет из своего спирального домика.

– Опять ты ничего не понял, – чуть раздраженно выдавил отец, стараясь рукой незаметно стереть наваждение со своего лица. – За свои грехи я сам отвечу, когда придет мой час. Вот ты приехал, и, смею надеяться, ненависть ко мне из твоей души уходит. Значит, принимаются мои молитвы. Значит, и вам всем, кто мне дорог, Господь поможет. Ты сейчас ругаешься и пугаешь меня, но я вижу, что ты меня любишь. Место прежней ненависти занимают сострадание и способность прощать, а это почти уже любовь.

– Так и есть, – Эдуарду вдруг стало стыдно за сказанные резкости. – Я долго ненавидел тебя, думал, никогда не прощу, а теперь ничего этого нет. Когда ехал в поезде, думал: а что если ты живешь в богатой квартире, счастливый и обеспеченный, и белый «Бентли» стоит под окном? Наверное, я бы возненавидел тебя еще больше и даже заходить бы не стал. Но увидел эту нищую комнату, тебя, несчастного, потерянного, жалкого, и что-то екнуло в сердце. Понял, как ты мне дорог именно своей неустроенностью, словно ты расплатился. Странно, правда?

– Странно и очень обидно. Понимаешь, если человек не способен быть счастливым в нищей, как ты говоришь, комнате, то он вообще не может быть счастливым нигде. А несчастный человек, я думаю, не умеет любить. Так что я счастлив, в том числе и от того, что у меня есть ты. Родительская любовь вообще штука странная. Родители всегда любят своих детей больше, чем дети родителей.

То ли это вытекала из глаз отца последняя водка, то ли он взял привычку плакать по любому поводу – слезы, как бурые божьи коровки, сбегали по его небритым щекам одна за другой. Он слушал сына всем своим существом, ожидая чего-то вроде прощения.

– Может быть, если б мы жили до сих пор вместе, любви бы и не было, – вслух размышлял Эдик. – Кто знает? Мне очень тебя не хватало все эти годы. Не хватало твоих длинных непонятных разговоров и споров. Ну, что ты, что ты, не плачь! Я же тебя люблю. Теперь мы обязательно будем встречаться и общаться. Я не хочу тебя потерять.

– Я больше не потеряюсь!

До утра отец тревожно просидел около тихо спящего сына, но тот страшный образ больше не проявлялся.

Следующим утром они с великой нежностью смотрели друг на друга через грязное стекло вагонного окна. Поезд тронулся, и Роман Сергеевич, потыкав пальцем правой руки в ладонь левой, приложил ее к уху: мол, звони. Эдуард, улыбаясь и кивая, похлопал себя по нагрудному карману, в котором лежал листок с адресами и номерами телефонов. Они договорились обязательно созвониться через неделю. Поезд набирал ход, и отец параллельно шагал по перрону, не отрывая взгляда от сына. Смутная тревога сосала под ложечкой, словно он предчувствовал, что это их последняя или почти последняя встреча. Предчувствовал, но не хотел соглашаться. И еще, как и много лет назад, он понимал: слова о Боге, сказанные прошедшей ночью, сказаны впустую.

Москва давно осталась позади. Поезд плавно покачивался. Эдик смотрел на белые, озябшие поля, густые заснеженные леса, вдруг надвигавшиеся, словно желая напугать, вплотную к путям. На людей, стоящих на переездах и тупо провожающих поворотом головы каждый вагон. Эти люди, походившие на безликих кукол, словно и не жили, а так, ползали по неизвестным причинам. Живым себе казался только он сам, переполненный мыслями и планами. Обаяние ночных откровений с отцом рассеивалось. Эдуард погрузился в размышления.

Наверняка Маша ожидала от него следующего шага. Он это отлично понимал, но по известным причинам шагов пока не делал. Не станешь же, в самом деле, просить у матери деньги на ухаживания. Унизительная ситуация для двадцатипятилетнего мужчины. Чем больше он об этом думал, тем больше раздражался. Тех чаевых, что он получал от своих немощных клиентов, едва хватало на обеспечение себя. Если бы не рента квартиры Бабина и грядущий гонорар от Павла Баженова, вообще неизвестно, что бы он делал. Ощущение собственной ничтожности сводило с ума и вызывало приступы тихого бешенства. Он не хотел превратиться в копию своего отца – такого когда-то сильного и вдруг такого слабого человека. Эти его слезы! Пожалуй, Эдуард стеснялся даже своей любви к нему, ненавидел себя за нее, усматривая тут собственную слабость и опасность заразиться, впасть в оправдательную жизненную философию. Если хочешь быть сильным и богатым, тебя должны окружать сильные личности, лучше, чтобы сильнее тебя. А отец? Что он может дать, чему научить? Молись «пшеничному зерну», не мой голову и довольствуйся малым? Лучше бы, наверное, его вовсе не было, прости Господи. Повидались, и ладно. Хотя… Может быть, он отпишет свою комнату, так что есть смысл поддерживать отношения с этим неудачником. Ну да и бог с ним! Если решил быть сильным и успешным, убеди в этом сначала себя, потом других.

Пора подумать о делах насущных.

Здесь, в случайном вагоне, среди случайных попутчиков, где никто его не знает, можно позволить себе обмозговать всё с исчерпывающей ясностью. Не ограничиваться рамками морали, религии или закона. Ну а что? Не обязательно же все задуманное немедленно выполнять. Просто пофантазировать, посмотреть на ситуацию незамутненным взглядом.

В минувшую пятницу Пашины покупатели должны были представиться бывшему полковнику, объяснить процедурные моменты и так далее. Завтра, в понедельник, планировалось подписание договоров. Потом, как объяснял Баженов, недели через две будет свидетельство о собственности. Для скорости он кому-то даст денег, его проблемы. Если, чисто теоретически, вообразить, что старый Бабин неожиданно умирает, при этом квартира уже в ренте, то его странный полублизнец не будет представлять никакой опасности для их предприятия, а, следовательно, у Паши не будет повода требовать деньги обратно. Более того, сам факт жизни восьмидесятилетнего облученного старика вызывает большее недоумение, чем его продолжающаяся жизнь. Долг мести и элементарная справедливость требуют устранения этого нагрешившего сверх меры атавизма. Туда ему и дорога. Наверняка Паша согласится ускорить дело по старику. Думается, и дополнительные деньги за это стоит взять с покупателя. Кто знает, сколько лет он может прожить? К слову сказать, у Бабина есть хитрая шкатулка, в которой он, по-видимому, держит сбережения и какие-то ценности. Учитывая, что пенсионера посещает только он сам, ему и достанется шкатулочка. Архив Владилен Феликсович вроде бы ему, Эдику, обещал, а шкатулка – часть архива. Наследство. Нормально? Вполне! Появятся деньги – будет на что ухаживать за Машенькой. Она такая славная, красивая, нежная и доверчивая.

Теплая улыбка тронула его губы.

А дальше? Баженов предложил поставить ренту квартир с одинокими стариками на поток. Миллион, допустим, за адресок и подготовку жильца к договору – неплохо. Два таких кандидата уже просматриваются. Вот и будет всеобщая справедливость для того, кто достоин.

Он глубоко вздохнул и потянулся, выпуская нахлынувшее воодушевление. Соседи по купе с удивлением посмотрели на него. «Извините, – ухмыльнулся Эдик, рассматривая синие точки, плавающие перед глазами. – Душно, голова закружилась».

– Ты в Москве с ума сошел? – Баженов отвернулся и, яростно размахивая руками, сделал несколько шагов в сторону от Свекольникова, потом снова подошел и тихо, но отчетливо проговорил: – Вытащил с утра для этого бреда? Ты мне ничего не говорил, а я не слышал. Не желаю иметь с этим ничего общего. И вообще, запомни: не делай того, что может к тебе вернуться, – он быстро вскинул и опустил глаза. – Мама на тебя в окошко смотрит, а ты старика прикончить задумал. Нехорошо.

– Я хотел, я подумал… – растерянно лепетал Эдик. – Тебе же ничего не надо делать, а денег можно получить дополнительно. Сто пятьдесят с лишним в год выходит. Он же и так зажился, мучается только. А сколько проживет еще? Три, пять лет? Экономия до семисот пятидесяти тысяч доходит.

– Сколько проживет, все его. Короче! Сегодня мы с ним идем к нотариусу, подписываем все бумаги, передаем деньги. Тебе завтра к Бабину?

– Да.

– Хорошо. Успокой его, чтоб не переживал. А эти глупости брось. Не марай рук, потом жить не сможешь. И вот что: еще раз я такое от тебя услышу – ты мне больше не друг. Знать тебя не желаю. Прощай!

Анна Вениаминовна сверху напряженно следила за перемещениями молодых людей по белому двору. Павел сел в служебную машину, а Эдуард быстро пошел на работу. Ей в какой-то момент показалось, что их горячий разговор вот-вот перерастет в драку, и выдохнула с облегчением, когда милицейская «девятка» укатила.

«Как бы этот Паша не втянул Эдика в свои темные дела, – подумала она. – Хорошо, что уехал, и хорошо, что они поссорились. От таких надо держаться подальше. У меня замечательный сын – работает, старается, не пьет и не курит, не водит дурных компаний. Скоро он повзрослеет и перерастет свои юношеские заблуждения. Скорее бы уже!» Мать ждала, что сын повернется, как обычно, на углу и помашет ей, но он прошел, не сбавляя шага, и не оглянулся. Дурные предчувствия снова заставили сжаться материнское сердце.

Так случилось, что Ирина Анатольевна оказалась на больничном, Елена Сергеевна Петрушевич – на территории, а начальница Вероника Витальевна уехала в управление. Эдуард и Маша оказались в кабинете вдвоем, и с каждой минутой совместного пребывания напряжение в их молчании нарастало.

– Чего молчишь? Как съездил? – не выдержала девушка.

– Хорошо. Отца увидел. Впервые за много лет.

– Как он?

– Жив, здоров, Богу молится. Вроде бы отец, а по сути – чужой человек. Отец, но какой-то биологический.

Он старался не смотреть на Машу, делая вид, что очень занят отчетом. Она видела его забавное смущение, и что-то шаловливое, чисто женское подталкивало еще помучить его, поиграть, а заодно ускорить решение своего плана.

– Я тебе больше не нравлюсь? – она повернула голову в его сторону.

– Нравишься, просто я хотел… ну… мне нужно немного времени, чтобы одно дело закончить. Есть проектик у меня, – мямлил он, понимая, что действительно пора уже объяснить свою отрешенность. – Мы с ребятами вложились там… ну, не важно… и скоро должны быть деньги.

– Понятно. Эдик, ты мог бы меня сегодня проводить?

– На автобусе?

– Да.

– Конечно, извини, что я сам не догадался, просто…

– Я бы не стала тебя просить, мне неудобно, я все-таки девушка, но есть проблема. Понимаешь, там, в селе, ко мне пристает один. Встречает каждый день на остановке после работы, провожает до дома, навязывается в ухажеры. Не знаю, как его отвадить. Достал! Лезет своими руками. Я ему сказала, что у меня есть парень в городе, а он не верит. Говорит: «Покажи мне его, а я его порву, как Тузик грелку».

– Твой парень, выходит дело, я? – Эдик ощутил, как трусливая дрожь охватывает его.

– Ну да.

– Только чтобы разобраться с этим ухажером?

– Нет, конечно. Я так и думала, что ты спросишь об этом, – рассердилась она. – Не хочешь помочь – не надо, я сама как-нибудь разберусь.

– Нет-нет, что ты! Я готов. Ты сказала – «порву», он что, такой отъявленный силач? Я могу взять баллончик на всякий крайний случай.

– Силач? – она засмеялась. – Доходяга, в половину тебя. К тому же пьяный все время. Просто он месяц как освободился. Нахватался на зоне блатной романтики, друзья у него какие-то авторитетные, дела какие-то серьезные, но сам по себе ничего не стоит. Так, «фонарь». Я бы могла отцу пожаловаться, тоже биологическому, но не хочу его впутывать в эти глупости.

Эдик много чего еще хотел бы уточнить про конкурента, но решил не показывать страха. Нет у тебя девушки – нет и проблем. Живешь себе ровно и спокойно, все известно наперед. Встречаешь препятствие – можешь его обогнуть, развернуться назад. Никто не оценивает твоей храбрости, готовности чем-то жертвовать, никто не диагностирует уровень твоей любви и способности к подвигу.

Рабочий день закончился. Густой февральский снег продолжал свое вредительское дело. Молодые люди в старом, скрипучем и холодном автобусе ехали в злополучное Покровское. Она сидела у окошка, он рядом. Они смотрели в темное окно как в неисправный телевизор и молчали.

Настроение Эдуарда поправилось, когда ему позвонил Павел и сообщил, что все необходимые манипуляции с Бабиным прошли успешно.

– Да. Да. Я тебя понял, – Эдик весело косился на любопытную Машу. – Недели через две? Хорошо, спасибо. Да, я тебе завтра отзвонюсь.

Радостное предчувствие больших денег задело тонкую струну в его душе, и теперь все тело, как резонатор, ощущало легкую, приятную, непрекращающуюся вибрацию: «Сто тысяч! Эдичка, скоро у тебя будет куча денег, и это только начало! Ты молодец, умница, везунчик. Деньги, деньги, много денег!» Хотелось кричать от счастья.

– Это кто?

– Друг. По тому делу, о котором я говорил утром, – он открыто улыбнулся.

– И что там?

– Всё срослось. Однако пока ни слова, чтоб не сглазить. Надеюсь, все будет хорошо, – последнее «хорошо» он мелодично пропел.

– Можно поздравить? – она улыбнулась и обнажила два ряда идеальных белых зубов. На ее щеках появились умилительные ямочки. – Или нет?

– Еще рано. Давай о чем-нибудь другом. Ты отца назвала биологическим – почему, если не секрет?

– Ах, это. Потому, что он пропадал где-то всю мою жизнь, а теперь, несколько месяцев назад, появился и живет с нами. Они давно встречались с матерью, он тут был в командировке, в итоге родилась я. Побыл и уехал с концами, чуть ли не в Молдавию, как мама рассказывает. Теперь вот вернулся из ниоткуда. Попросился жить, мать его приняла. Живет, бизнес какой-то у него в городе.

– Нормально зарабатывает?

– В принципе – да. Видел забор новый вокруг дома? Он поставил. Да и так. Нам хватает.

Чем ближе они подъезжали к селу, тем сильнее нервничал Эдик.

– Покровское, – объявил через плечо водитель.

– Пошли, – скомандовала Маша.

Покорный молодой человек вышел из автобуса, помог девушке сойти. С ними вышли еще человек шесть мужчин и женщин, которые толпой двинулись по тротуару в сторону, противоположную движению автобуса.

– Нам туда, – качнула рукой Маша через улицу в темноту. – Тут минут десять идти. Автобус в город будет через сорок минут, так что успеешь. Дай руку. Что-то мне не по себе.

Снег скрипел под ногами. Огни в окнах домов зажигались и гасли. Редкие машины сдвигали парочку к обочине. Эдик внимательно всматривался в каждого встречного мужчину, но злодея опознал, когда Маша сильно сдавила его ладонь.

– Это он, – успела шепнуть она, и он засмотрелся, как свет рассеивается сквозь пар ее дыхания.

Парень оказался почти со Свекольникова ростом и вовсе не такой хилый. Он уверенно преградил молодым людям дорогу, сдвинул вязаную шапочку со лба на затылок, вложил в зубы сигарету и гнусаво произнес, гадко улыбаясь и чуть растягивая слова.

– Идут, как дети в школу! Маня, или я тебя не просил? Долги отдавать надо, подруга.

Тошнотный запах водки долетел до носа Эдуарда. Он внутренне сжался, прощаясь с мыслью, что все обойдется.

– Это твой парень? Прямо человек-паук. Я уже боюсь. Ты вот что, фраерок, сделай так, чтобы я тебя долго искал, и считай, что у тебя сегодня второй день рождения, – незнакомец взял паузу, чтобы кавалер оценил красоту и силу вступления. – Два раза говорить не буду. Чем пахнет? – вертлявый хулиган вытащил из кармана куртки раскладной нож и щелчком выпустил лезвие. Его зрачки бессмысленно вращались, ни на чем не фокусируясь. – Могилой пахнет, дубина!

– Обоснуй, – неожиданно для себя твердо заявил Эдуард.

Он подтянул перчатку на правой руке и, пока неудачливый ухажер закрывал отпавшую от такой дерзости челюсть и подыскивал эффектный ответ, коротким движением, почти без замаха, сильно пробил в нее. Так когда-то его учил отец, изводя на домашних тренировках. Тогда Эдик ненавидел эти лапы, перчатки, замечания отца и свои сбитые кулачки.

Эдик почувствовал, как челюсть врага подалась внутрь, услышал глухой хруст и увидел остановившийся наконец взгляд своего соперника. Тот подогнул колени, выронил нож, сделал пару неверных шагов и нырнул в глубокий сугроб. Тут же попытался подняться, снова упал, удаляясь все дальше от дороги и все глубже закапываясь в снегу. Издали могло показаться, что человек радуется снегу, подкидывает его и купается в нем. Маша, раскрыв до предела глаза, таращилась то на Эдика, то на бывшего зека.

– Ну, ты вообще! – еле выдавила она и смахнула варежкой снег с длинных ресниц. – Это… жуть!

Он аккуратно поднял за лезвие нож побежденного, стряхнул с него снег, расстегнул сумку и бросил оружие внутрь. Дикая, незавершенная, поразившая его мысль пронеслась в мозгу.

– Пошли, Машенька, далеко еще? – он сам испугался произошедшего. – Жить будет.

– Близко. Эдик, послушай, зря ты его так. Он ведь теперь… я не знаю…

Объясняя все невысказанное, по тихому поселку прокатился срывающийся вой:

– Убью! А-а-а! Найду и убью тебя! Ответишь, змея!

Вопли перемежались длинными и путаными матерными тирадами, от которых душа героя уходила в пятки, кидалась в голову и снова в пятки. Постепенно истерика стихла, но молодой человек спиной чувствовал занесенную над ним беду.

– Кому это он? – попытался пошутить он. – Почему «змея»?

– Тебе, – коротко ответила девушка.

Путь обратно не занял и трех минут. Очередной полученный поцелуй не слишком радовал, и Эдик решительно стер его. Никто не подстерегал на дороге, то есть банда местных уголовников с цепями, ножами и битами должна, скорее всего, встретить его на остановке. Где ж его поджидать, как не на остановке? Однако на остановке ожидали только два приличных мужчины. Подошел автобус, они втроем вошли. Двери закрылись, но никто так и не кинулся на стекло, щелкая огромными зубами, не лупил палкой по крыльям и бамперу.

Попадая то одним, то другим колесом в глубокие выбоины, автобус пополз прочь из села. Эдик потер лицо руками, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Всё! Кажется, пронесло!

Севшие в Покровском попутчики заняли диван позади Свекольникова.

– Просто рекордные за этот год ямки образовались! – сказал один.

– И это еще не весна. Весной в каждой по могиле можно будет организовать, – пошутил другой.

– Будут латать-перелатывать. Деньги на ветер. Если б я был…

– Султан?

– Премьер! Приказал бы все деньги, которые планируется потратить на ремонт и прокладку дорог, совершенно бешеные деньги, вложить в наш институт.

– И?

– Открыть тему: «Летающие автомобили для населения и перевозки грузов». Меня руководителем. Чем строить дороги, лучше строить автомобили, не требующие дорог.

– Точно, совместить две главные проблемы России – дураков и дороги – и решать их как одну. Дать дуракам деньги, чтобы не было дорог?

– Шикарная мысль! Лучше, чем мостить дороги дураками.

Они еще долго упражнялись в остроумии, переставляя два слова местами, но Эдик их не слушал. Нежданная победа над вооруженным противником, осознанная на облупившемся дерматине автобусного сиденья, укрепила его веру в себя.

От автовокзала к своему дому он шел спокойной походкой уверенного в своей силе человека. Ему нравилось это новое ощущение. Плечи сами собой развернулись, гордая посадка головы вызывала самоуважение. Именно так, по его мнению, должна выглядеть личность, присвоившая себе право на установление справедливости. Подлые, ничтожные людишки, как оскорбляющая грязь, должны быть вычищены, удалены, а их добро должно быть поделено между достойными. Между Эдуардом, например! Возможно, в этом есть некая миссия.

Только делать все нужно продуманно и красиво. В его сумочке нож с отпечатками бывшего зека. Пусть две задолжавшие Эдику личности отдадут свои долги. Один, старый, уже убил двух достойных людей. Другой, помоложе, вот-вот кого-то зарежет. Нужно просто помочь правосудию, убрать эту грязь с пути.

Следующим утром, во вторник, Маша взяла больничный и не вышла на работу. Эдик заволновался. Даже пожалел, что так неосмотрительно стер с себя очередной ее поцелуй. А вдруг последний? Отважился позвонить девушке на мобильный, и оказалось, что у нее всего-навсего температура под сорок. Пустяки! Но тревога не покидала его. Всему виной большой раскладной нож, вложенный в полиэтиленовый пакет. Он прожигал карман молодого человека и вызывал испарину.

Свекольников шел к Бабину. Что-то ужасное колотило в затылок, два раза он останавливался и обтирал лицо снегом, но дыхание не выравнивалось. Страх душил злоумышленника, заставляя поминутно ощупывать ладонью лоб и думать. Почему именно сегодня? Правило трех дней. К черту правила! Трусишь? Да, да, да, я боюсь! На поворотах Свекольникова слегка заносило из-за сильного головокружения. Его тошнило; казалось, в любой момент рвотные позывы вывернут его наизнанку. Остановившаяся тяжелая мысль о неизбежности того, что он задумал, и сомнения в необходимости, целесообразности как тяжелая чугунная каска давили на мозг. И все-таки он шел. Не обращая внимания на прохожих и машины, почти ничего не соображая.

Тревога более усилилась, когда Бабин долго не открывал. Эдик уже и звонил, и стучал, и голосом звал – тишина. Только минут через десять послышался тихий вопрос из-за двери:

– Кто?

– Эдуард Романович Свекольников, ваш ангел-хранитель! – отчеканил он, пытаясь вернуть себе бодрость. – Владилен Феликсович, ваше благородие, мне уходить?

Дверь открылась на длину цепочки, снова захлопнулась и вновь открылась.

– Быстро! – громко прошипел Бабин и отступил в сторону, не отпуская ручку двери. – Не мешкайте.

Эдуард боком протащился внутрь. За ним лязгнул замок.

– Вы перешли на нелегальное положение?

– Веселитесь? Воля ваша, а вот мне не до смеха. Идемте на кухню. Стойте, – старик на минуту припал к глазку и затаил дыхание. – Чувствую, там кто-то есть. Выше по лестнице за углом стоит человек, я вижу его тень и дым от сигареты. Эдуард, голубчик, это же совершенно невозможно. Я не могу спать, – они шли по длинному темному коридору квартиры. – Приезжал наряд милиции – никого. Они хитрые и осторожные. Вы азбуку Морзе, конечно, помните?

– Морзе?

– Да – точки, тире.

– Совсем не помню.

– Плохо. Тогда заучите: две точки – тире – две точки. Просто.

– «Две точки – тире – две точки», – повторил молодой человек. – Какая буква?

– «Э» – ваш инициал. Так будете звонить в дверь. Секретный код.

Мужчины разместились на кухне. Владилен Феликсович действительно выглядел неважно – перекошенное лицо, вздыбленные вокруг лысины редкие волосики, слипающиеся, красные от бессонницы глаза. Такими же беспокойными красными глазами глядел на него Эдуард. Они несколько секунд молча рассматривали глаза друг друга, как бы сравнивая, у кого краснее и беспокойнее.

– Все началось в субботу, – проговорил Бабин и закрыл рот, ожидая нетерпеливого вопроса «Что началось?», но Эдик понял маневр и упорно молчал, не смывая с лица ожидания. Вселенная погрузилась в тишину.

Первым не выдержал вежливый Эдик.

– Это всё?

– Что?

– Всё, что вы имеете сообщить?

– Они уже приходили, – и снова пауза (несносный старик). – Дважды!