Сморода река

А вот нельзя!!! В военкомате через полгода после начала боевых действий тишь да гладь да божья благодать. НИКТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ!

Как оформить офицера запаса на краткосрочный контракт, что вообще делать со мной? Выслушав вполуха мое желание снова пригодиться Родине, в военкомате меня очень вежливо послали: приходите потом – или езжайте на Варшавское шоссе, там отдел отбора на военную службу по контракту, там же и призывают офицеров запаса.

С Варшавского шоссе меня, как Пеле мяч, пнули обратно в военкомат. Они сейчас не призывают никого – и как контракт заключать с офицером запаса с отношением из части, тоже не знают. Просто отправили назад. А это ведь два края Москвы, и там такой график приема, что не попадешь сразу, а у меня ведь еще и работа, семью-то кормить надо. Ладно, покатился я мячиком по трамвайным путям обратно. Еще дважды ходил в свой военкомат и объяснял ситуацию, что у меня отношение, что меня ждут, что я должен там быть! В конце концов я попал к одной из сотрудниц, которой было не все равно. Она нашла мое личное дело офицера запаса, пошла с ним к военкому и долго-долго о чем-то с ним беседовала. После этого наконец были оформлены документы и отправлены дальше «по команде», как и положено. Потянулось длительное ожидание. Сначала я через день ездил в военкомат уточнять, не пришел ли ответ, все еще наивно думая, что ведь армия воюет, люди нужны! Но… больше двух недель ничего не происходило. Вообще. А тем временем началось контрнаступление хохлов в Харьковской области и в Херсонской. Армии требовались люди, но бюрократам от Министерства обороны это было по барабану.

В начале сентября, уже когда вовсю шло наступление ВСУ в Херсонской области и началось стремительное контрнаступление в Харьковской области, я устроил форменный скандал. Где мои документы? Ходят… Они ходят.

И вот на фоне происходящей катастрофы в зоне СВО Верховный главнокомандующий 21 сентября объявил мобилизацию.

А мои документы «ходят». Видимо, ходят очень медленно, устойчивой, уверенной походкой, чтобы уже точно дойти. В районном военкомате начинается сумасшествие – и всем не до меня. Кстати, по пути выясняется, что медиков вообще не подали в список тех, в ком нуждается армия. Во всяком случае, в нашем военкомате не было ни одного в планах на призыв в рамках мобилизации.

Осень вступала в свои права. В 2022 году была очень хорошая, красивая, сухая и теплая осень. Военкомат на время мобилизационной кампании переехал в здание спортивного центра, где с утра до ночи формировались группы на отправку и уезжали на Наро-Фоминский полигон. Но я там был не нужен. Я был нужен в далеком медбате, там очень ждали. А в военкомате и в Министерстве обороны я был не нужен.

И меня снова послали на Варшавское шоссе. Во время этого приезда мне назвали дату, к которой надо явиться – и тогда все оформят. О! Это было уже что-то!

В назначенную дату кроме меня в отведенном крыле собралось много медиков. Врачи, фельдшеры, медсестры, очень много было молодых парней-фельдшеров с такими же, как у меня, отношениями. Раздали подробнейшие анкеты, после сдачи которых нас всех провели в актовый зал. Там сразу сказали, что женщинам могут предложить только должности в центральных госпиталях – и на большее могут даже не рассчитывать, с ним никто разговоров вести не будет. Ох и возмущались девчонки! А дальше стало еще интереснее. Посмотрели внимательно на стопку анкет мужской части актового зала: «Вы прямо все медики? Мы ваши анкеты все оставим – и если придет запрос, то вас вызовем». После этих слов зал взорвался возмущением! Больше половины парней в зале были так же, как и я, с отношениями из конкретных подразделений – и так же, как и я, метались по Москве и не могли оформить документы. Заявок на специалистов с военно-учетными специальностями медиков не было. А отношения на реальные пустые должности были. Как и желающие, даже знающие, на какую конкретно должность и в какое подразделение ехать.

Страсти в зале накалялись. Все, кто имел отношения, собирались ехать в части, где они проходили срочную службу или даже служили по контракту после «срочки» и остались в хороших отношениях с командованием – и когда к ребятам обратились, они с радостью откликнулись. И уж точно парни в красках знали, что происходит там, «за ленточкой». Что меня тогда поразило: много крепких молодых фельдшеров ждали с отношениями из всяких специальных подразделений. Всем были нужны медики.

В итоге нас буквально выгнали из актового зала и пообещали, что если вдруг, то всенепременно и обязательно позвонят, телеграфируют и пришлют посыльных за нами.

После того как нас выперли на улицу, мы небольшой группой стояли недалеко от крыльца. Смотрели, как из ворот под марш «Прощание славянки» выезжают автобусы с мобилизованными. (Вот как их охарактеризовать? Счастливчиками – это крайне неуместно, ведь мы понимали, что обратно вернутся не все. Уезжающий практически на смерть – счастливчик? Но с точки зрения нашей «компании поневоле» тогда они для нас были такими – ибо прорвались и ехали туда, куда нас не пускали.) Мы стояли, смотрели и возмущались, как так происходит: есть должности, есть потребность в конкретных специалистах – и это подтверждено отношениями, а мы «не нужны»! В какой-то момент к нам присоединился вышедший из дверей призывного пункта еще один «ненужный», который даже не являлся медиком. Он соглашался на любой вариант быть мобилизованным. Но прописки нет. А нет прописки – нет мобилизации. Вот так: хочешь послужить Родине, а без прописки даже в штурмовики не возьмут.

Это был сентябрь 2022 года, мы пытались мобилизоваться как могли.

Стоя в тени деревьев с уже желтеющими листьями, один из фельдшеров с подмосковной скорой заметил: «Тебе хорошо, ты в ВДВ идешь, у вас есть Союз ветеранов, можно через них попробовать». А что, это идея! Только вот я ничего не знаю и не слышал про такой. И тут же среди нас нашелся «немобилизованный», у которого друг после службы в ВДВ кого-то знает. В общем, правило пяти рукопожатий работает! Через 10 минут у меня был телефон председателя Союза воинов ВДВ. Я, не откладывая в долгий ящик, позвонил. Коротко обрисовал историю своих мытарств. В ответ полился поток ругательств: оказывается, я не первый в такой ситуации, тем более еще и врач-реаниматолог, собирающийся в дивизию, которая была в этот момент в самом пекле. А ругательства шли в адрес военкомата и местных чиновников Министерства обороны. В итоге мне было сказано пробиваться на прием к главному военкому Москвы, выданы слова-пароли – от кого я и по какому делу – и пожелания удачи, так как я не один такой.

Центральный военкомат Москвы. Очередь начиналась за несколько кварталов и тянулась до входа. Никого не впускали. Только если из нужного кабинета позвонят дежурному и назовут фамилию, то появляется возможность пройти за барьер. Еле-еле проникнув с улицы через заполненный двор в большой холл, я понял, что мне никогда не удастся приблизиться к дежурному на проходной, чтобы по заветному телефону позвонить в заветный кабинет. Очередь поражала резкой поляризацией. Половина народа пыталась избежать мобилизации, а другая половина – наоборот, попасть в нее. Совсем отчаявшись даже приблизиться к тем, кому можно задать вопрос о судьбе моих документов, я вышел во двор.

Теплое осеннее солнце через колодец внутреннего двора светило в лицо. И вдруг наступило странное умиротворение души и чувство разочарования. Я стоял, подняв голову, жмурился на послеобеденное солнце и больше ничего не ощущал. Пустота. Бывает такое опустошение, что, кажется, даже время вокруг тебя искривляется и старается обойти стороной. Явно я был лишним на этой вечеринке мобилизации. Это как в юности бегать за самой красивой девочкой школы, облитой вниманием всех хулиганов и 18-летних второгодников, которые уже успели получить права и папину машину. А ты в прыщах и нескладный. Вот и принцесса Мобилизация меня так же усиленно игнорировала. Значит, сходим с дистанции забега, дальше эта суета будет без меня.

Едва я все решил, как жизнь перевернула шахматную доску с фигурами этой партии.

Двор военкомата был перегорожен скамейками на две неравные части. Через несколько окон от главного входа, где скрывалась очередь, имелась неприметная дверь. И из нее вышли на перекур несколько сотрудников. План спецоперации по проникновению в здание даже не родился в голове, слишком мало времени прошло для этого, скорее он из искривленного моим отчаянием временного пространства проник в мозг уже готовым.

Итак, люди вышли покурить. Среднее время горения сигареты 4 минуты, прибавляем ещё немного на разговор – 5 минут. От меня до скамейки, ближайшей к двери, 3–4 метра. Спокойно подхожу к дальнему от стены краю скамейки. Снимаю рюкзак, встаю спиной к двери и компании курящих. Надо уложиться в две минуты. Действую: щурюсь на солнце, делаю вид, будто вспомнил что-то важное, несколько шагов – я в нужном месте. Рюкзак – с плеча, открываю, начинаю искать то, чего там нет. Теперь в другом кармане поищем… Главное – сделать правильный вид и не вызывать подозрений. Боковым взглядом смотрю: от сигарет в руках осталось меньше половины. Сейчас предельное внимание. Окурки тушат об урну, у первого человека из компании рука с ключом протягивается к двери. Вот она открыта, все начинают заходить. Быстро закрываю рюкзак. Последний из компании скрывается внутри; два шага до цели, доводчик медленно закрывает дверь, и я успеваю почти бесшумно незамеченным заскочить. Еще надо пару секунд, чтобы дверь закрылась, – и начинаем вторую часть.

Есть! Клацнул механизм доводчика. Теперь действовать!

– Извините, пожалуйста! – это уже уходящим и не заметившим моего проникновения сотрудникам. Почти вся компания мужчин далеко за пятьдесят лет останавливается и с удивлением обнаруживает меня. А дверь-то закрыта! Теперь вы меня выслушаете и просто так не выгоните. И я выкладываю им краткое изложение своей эпопеи, и надежду на встречу с военкомом, и заветные слова-пароли, от кого я.

– Пу-пу-пу… – тянет самый седой из них, – Военкома нет, надо подумать. Ну, пойдем, сейчас попробуем решить.

Поход по таким зданиям – это как «Форт Боярд». Много коридоров, поворотов, лестниц, а в конце тебя или крокодилы сожрут, или надо успеть набрать золота столько, сколько сможешь унести. Вот только что считать золотом в моем случае? Попадание на СВО – или, наоборот, непопадание? Все зависит от вашей точки зрения…

Коридоры военкомата были пусты до полной безлюдности. За очередным подъемом с поворотом меня завели в кабинет, где я снова изложил свой эпос об отношении – и отношении к человеку с отношением. Меня выслушали и задали вопрос:

– А от нас-то чего хотите?

– Попасть в медподразделение, где меня ждут!

Дама, которая меня внимательно выслушала, пощелкала в компьютере и выдала:

– Все правильно, ваши документы оформлены, направлены на подпись. Офицеров запаса призывают два раза в год приказом заместителя министра обороны, статс-секретаря Министерства обороны. В вашем случае вы попадете в приказ, который формируется на декабрь.

Декабрь?! Это не шутки??? Вот где-то воюет армия уже 10 месяцев. А у них приказ будет через еще 2 месяца!

– И что, нет никакой возможности как-то изменить, ускорить, что-то сделать?

– Нет.

– Ну там же нужны медики! Всякие, любые, а у меня уже даже место есть, меня там ждут!

– Смотрите, – дама показала листок формата А4, – вот все потребности и разнарядка, кого призываем в рамках мобилизации. Вашего ВУСа[2] нет. Медицинских ВУСов вообще нет. Мы не можем ничего сделать.

Тут на меня накатила злость, такая страшная, до красных глаз и гипертонического криза. Там война и гибнут, а тут сделать ничего не могут, инвалиды, мать их, ручку в руки взять и почеркушку поставить – никак! Когда ничего не делаешь, легче всего «ничего нельзя сделать». Да гори оно все синим огнем! Сколько можно ломиться в закрытую дверь?! Что я навязываюсь да навязываюсь, не нужен – так не нужен. Поеду заниматься своими делами, у меня есть жена, дети, гараж, дача, родители, хобби, работа. У меня все есть. Совесть тут оставлю, в этом кабинете, здесь она будет нужнее. Все, поехали домой.

Я развернулся, даже не попрощавшись, и направился к выходу.

– Подождите! – и немного с задержкой, словно еще раз обдумывая слова: – Есть один вариант.

– Какой?

– В общем, если вас готовы призвать по мобилизации в воинской части, то в военкомате вы можете попросить мобилизационное предписание в ту воинскую часть, от которой у вас отношение, убыть в часть, и там уже все сделают.

И опять все меняется за секунду. Там же, в кабинете, я набираю начальника штаба и рассказываю про такой способ. Несколько секунд на раздумье – и в ответ: «Да. Это рабочий вариант, мы так можем сделать, бери предписание, личное дело и приезжай!»

Обратный путь по коридорам и лестницам гораздо проще. Я лечу по ступенькам, как влюбленный на свидание. И резкая остановка – как удар о стену. А меня не выпускают! Входил-то я не так, как положено. Еще минут десять потратил на разборки, где я был и как попал в здание. Но выйти – не войти, это проще.

А времени уже шестой час вечера, из центра Москвы до военкомата около часа добираться. В военкомате нахожу сотрудницу отдела учета офицеров запаса и выкладываю план. А план-то огонь! Бумажка с мобпредписанием не представляет проблем, тем более что я уже даме надоел за месяц своими ежедневными посещениями или звонками и требованиями отправить меня. Она уже за любой вариант.

Но вот какое дело: армия – это приказы, наставления, предписания и прочая дисциплина. Подпись на мобпредписании ставит военком, надо идти к нему. А с военкомом тяжело, он должен был уйти на пенсию по предельному возрасту, а тут за неделю до этого события так не вовремя объявлена мобилизация. Нет у человека настроения, ему надо на пенсию, но увы… Естественно, в очередной раз я слышу, что это все придумки, так невозможно. Но почему? Ведь в центральном военкомате сказали – можно!

– Да как я тебя отправлю? Отправлять положено командой, со старшим команды, который личные дела перевозит. А тебя как, если ты не на Наро-Фоминский полигон поедешь, а один и в другую сторону?!

– А кто у вас старший команды?

– Как кто, вот старший сержант Такойто Такойтович Такойтов.

– Отлично! А я буду старший лейтенант Прямой Макинтош, начальник команды в составе старшего лейтенанта Прямого Макинтоша. Я же его личное дело и повезу! Все-таки старший лейтенант – куда более серьезный человек, чем старший сержант.

– Но это бред какой-то, – парировал все мои доводы военком.

– Да что же вы за люди-то такие?! Ни из армии не даете уволиться, когда мне надо, ни попасть в армию, когда я вам нужен! – я чувствовал, что уже бессчетный раз за день на меня начинает накатывать почти привычная волна пустоты. Вот сейчас это будет точно все. Даже если вы потом пришлете повестку, приедет весь Кремлевский полк и рота почетного караула, я уже никуда не поеду.

То ли прочитав мои мысли, то ли узрев выражение лица, военком вздохнул устало и сказал – уже не мне: «Оформляйте, и пусть катится (к определенной непечатной матери)!»

Пока искали бланк и ходили в основное задние военкомата (а на время мобилизации военкомат, как вы помните, переместился в спортивный центр неподалеку), я прошел медкомиссию. Более быстро ее никто ни до, ни после не проходил. Я врывался в кабинет, громко заявлял: «Я врач, я здоров», получал подписи – и в следующий кабинет. В восемь часов вечера у меня в руках было мобилизационное предписание в соответствии с отношением и личное дело.

Пока ехал на трамвае домой, жена уже заказала билет в часть. Выезжать я должен был на следующий день вечером.

В день отъезда с утра надо было зайти на работу, написать отказ от брони (да-да, у меня имелась бронь, причем оформленная не только до мобилизации, а даже до начала СВО). На работе я подписал все бумаги о приостановке трудового контракта на срок мобилизации, мне пожелали удачи и скорее вернуться. Оставалось написать заявление в банк на банковские каникулы по ипотеке на время мобилизации, оформить пятистраничную доверенность у нотариуса на все в этом мире – и в путь. Остаток дня провел в сборе вещей. Жена смотрела постоянно глазами, к которым подступали слезы, но кое-как держалась, а дочка, которой было чуть больше годика, просто ничего не понимала еще…

И вот поезд плавно набирает скорость от вокзала. А на пустом перроне стоит моя любимая жена с ребенком на руках и рыдает. Я не знал, что можно сказать. Мы оба понимали, куда и для чего я еду. Многое еще понимали мы, каждый из нас, но вслух плохое не обсуждали.

11 августа 1994 года первый раз я осознал, что военный – это не только командировки, парады, построения, караулы. Мы гуляли с друзьями, катались на велосипедах по округе и вдруг услышали ставший к тому времени редким звук самолета. Через некоторое время прямо над нами пролетел самолет с подозрительно черным дымом. Су–27 шел на малой высоте, снижаясь, и скрылся за сопкой, а еще через пару минут из-за сопки потянулся черный дым. Кто-то из нас предположил: разбился, что ли? Да ну… это же самолет, такое вряд ли! Где-то, может, и бывает, но не здесь же. Мы же не можем это увидеть. И, пообсуждав происшествие пару минут, поехали дальше кататься. Вечером за ужином вернувшийся со службы папа, а его перевели в другую часть, за 40 км от нас, услышал звук Ан–2. Посмотрев с балкона, отец сказал, что это самолет службы ПСС (поисково-спасательной) – и странно он как-то кружит. Я рассказал, что видели мы днем.

Самолет действительно разбился – и летчик погиб. Хоронить его повезли на малую родину. А прощание прошло в Доме офицеров гарнизона. После церемонии гроб с телом погрузили в Ан–12, и самолет отправился в полет. Есть такая традиция: когда самолет с телом погибшего летчика улетает с аэродрома, где служил летчик, экипаж делает прощальный круг над гарнизоном и салют – отстрел тепловых ловушек. Эти проводы в последний полет летчика мы и увидели. Подавленные увиденным, мы стояли на каком-то холме и смотрели на самолет, который после грустного салюта медленно набирал высоту, словно на машину давила моральная тяжесть груза. Военные даже в мирное время погибают, про войну даже думать не хотелось…

Когда я после мытарств по районным больницам перебрался в Москву, то впервые за врачебную жизнь понял, что на одну ставку, оказывается, можно работать, снимать жилье, копить и не отказывать себе в таких вещах, как развлечения и даже отдых в отпуске, а не поездка в другой район на это время, чтобы подзаработать. Не потому, что я такой жадный, а потому, что такой отпуск – это чуть ли не единственный способ заработать денег и отложить на что-то. И тогда я задался вопросом: а зачем мне надо было работать в районных больницах, то оставаясь чуть ли не единственным врачом в районе, то одним анестезиологом-реаниматологом на несколько районов на протяжении нескольких лет, не спать толком ни одной ночи в году, брать постоянные дежурства? Для чего, когда можно было просто в той же Москве работать?

Но первая же неделя в ПМГ[3] в Сватово объяснила мне, зачем это все было. Просто подготовка ко всему, что я увидел на СВО. Травмы, кровопотери, тяжелые состояния, умение работать с незнакомым оборудованием при отсутствии медсестры и вообще работников среднего звена. Мне не надо было этому учиться, привыкать, адаптироваться. Подобное уже было в моей жизни. Не в таком количестве, не в таких условиях, конечно, но ничего нового по сути. Все, что мне требовалось в первые дни, я знал и умел по предыдущему опыту. Безусловно, было много специфических нюансов – и я впитывал их, как губка, подсматривая у всякого, кто обладал такими знаниями, и выспрашивая у того, кто мог поделиться. Но предыдущий опыт позволил мне выжить и спасать раненых с первых секунд.

В часть я приехал утром, и меня встречала машина. Представился, отдал документы – и завертелось… На следующий день уже все оформили, и я пошел получать вещевое имущество. А по всему гарнизону с утра и до вечера ходили мобилизованные, полные энтузиазма. В масксетях и маскхалатах шли на тренировки разведчики и снайперы, штурмовики в полном облачении учились штурмовать. А я ждал своей отправки. Мне не на ком было тренироваться. Но отправка все откладывалась и откладывалась. Там, «за ленточкой», вот-вот должны были начаться передвижения, связанные с перегруппировкой, и куда именно мне ехать – пока было непонятно. И тянулись дни ожидания. Но и в них был свой огромный неявный плюс: недалеко от здания медбата располагался полигон – и там круглые сутки стреляли из всего чего можно и взрывали все, что взрывается. За время, проведенное в ожидании отправки, я настолько привык к постоянной стрельбе и взрывам рядом, что это позже не стало для меня открытием. Заранее адаптировался.

Перед одними из выходных мне предложили съездить домой: все равно отправка пока не предвиделась, а семью еще раз увидеть будет нелишним. Я с радостью согласился, но поехал не домой, а в соседний областной центр, там живут теща с тестем – и жена с ребенком были как раз у них в гостях. В электричке оказалось очень интересно! И туда и обратно она была полна мобилизованных, которых отпускали на выходные домой. «А на небе только и разговоров, что о море…» Вот так и в электричках этих только и разговоров было о том, какая снайперская винтовка лучше, какой «ночник»[4] или «теплак» надо купить, какой броник лучше. Все ребята полны энтузиазма. Никто из нас не представлял тогда, во что ввязался, что нас ждет грязь Сватово и Серебрянского лесничества, запорожские степи с бесконечным говнолином в лесополках по направлению к Новопрокоповке и Работино, и в этом говнолине утопают не ноги, а твоя жизнь погружается в адскую пучину среди вечных зимних туманов и мороси, а для тех, кто выживет на сих кругах ада, будут уготованы чистилища днепровских островов. Но это все было впереди.

И вот, наконец, прозвучала дата отправки. Еще раз все проверил, а самое главное – батарейки для анестезиологического клинка. Это мое основное оружие. Вот и день отъезда. После первых километров марша нервное напряжение стало отпускать. Мы двигались очень неспешно из-за подъемного крана, который ехал вместе с нами и был весьма тихоходным. Во время всей поездки тогда очень чувствовалось, что Родина и наши люди переживают за нас, постоянно моргали фарами встречные машины, попутные же водители, обгоняя нас, махали руками. На остановках и заправках люди приносили омывайку, а на заправках «Лукойла» в Ростовской области ждали накрытые отдельные столы для военных, где можно было выпить чай или кофе, стояли бутерброды и сладости. И стоило машинам остановиться, как нас приглашали за стол. В гостиницах, где мы по дороге останавливались ночевать, всегда были номера со скидками и всегда кормили.

На первую ночевку в дороге мы остановились в достаточно дорогом кемпинге. Не то чтобы жаждали комфорта, хотелось просто спать: ночь, усталость водителей (военный КамАЗ – не легковой автомобиль, а водители сидели за рулем с восьми утра!). Так что где нашлись места для сна и, самое главное, где имелась возможность припарковать под охраной военные грузовики, там и остановились. Выезд рано утром в семь часов, а перед этим завтрак – он входил в стоимость проживания. Вкусный! Поели, сдали номера, уже по машинам начали рассаживаться, как из мотеля выбегает администратор и просит подождать немного. Через пять минут выносят нам огромные упаковки фирменных круассанов. В каждую машину по упаковке. Никогда я не пробовал таких вкусных круассанов: воздушные, тесто словно из кружева и начинка – натуральные взбитые сливки. Когда администратор нам передавала этот подарок от шеф-повара, то сказала, что у повара сына мобилизовали – и она специально пораньше пришла приготовить нам угощение. А я почему-то вспомнил рассказы про то, как в Великую Отечественную женщины по мере сил подкармливали военных и приговаривали: может, так же кто и моего накормит… История ли идет по кругу – или это менталитет наших самых родных и лучших женщин?

На одной из остановок в Ростовской области к нам подъехала машина типа развозного фургончика, и люди из нее долго о чем-то говорили со старшим нашей колонны, тронулись, а через некоторое время вернулись и привезли огромный заводской пакет резиновых тапочек и громадный баул теплых носков! И все это, как я потом узнал, было крайне необходимо в тот момент. За время этой поездки я почувствовал одно: мы не знаем себя, свою страну. Нам всегда пытались показать, какие мы плохие и грязные. А мы другие. Мы разные, но умеем переживать, смеяться, любить и уважать друг друга и приходить на помощь. Мы одна страна и живем по каким-то неписаным и никем не озвученным даже для самих себя законам, и это делает нас самыми лучшими. Только бы нам проснуться от навязанного морока и увидеть себя – настоящих.

При подъезде к границе водитель крана придал новый колорит поездке: «Вы там, после границы держитесь подальше от меня, а то хохлы с беспилотников не различают, кран это или ракету везут, и сразу, как видят машину с длинным продолговатым предметом, бьют, чем могут достать». Хорошее начало. А с другой стороны, не в турпоездку в Таиланд я рвался.