Сморода река

Мох

Бывают люди всеобъемлющие – куда ни глянь, а человек везде успевает. Вот как Ломоносов: и русскую грамматику придумать, и атмосферу Венеры открыть, ну и, что ближе для военных, изобрести первый в мире прибор ночного видения. Вот и Мох такой же разносторонний. И книги написать, и сценарии для кинофильмов сочинить, и в кино сняться… актер? Да нет! Может, контрактник из ЧВК «Вагнер»? И там себя проявил… И бизнесом занимался. Но более всего он – русский офицер!

Январь 2023 года – это было время ожесточенных боев, когда ВСУ рвались к трассе, соединяющей города Сватово и Кременная. Если посмотреть на карту, то можно увидеть четырехугольник, образованный дорогами Сватово – Кременная – Старобельск. Трасса Сватово – Кременная проходит вдоль хребта (высоты), и вот на эту высоту рвались ВСУ со всей силы. Занятие ее позволило бы им зайти на эту дорогу – и дальше хоть через Сватово, хоть через Рубежанско-Кременную агломерацию выскакивать на Старобельск и трассу Старобельск – Луганск. А там пусто. Поля! Более того, дорога в сторону Луганска идет сверху вниз. И если бы это осуществилось, то все, что было освобождено в 2022 году, просто бы обнулилось. Зимой 2023 года ВСУ были полнокровной армией с пока еще большими остатками техники советского стандарта и с уже вовсю применяющимся вооружением НАТО. И они стремились с ненавистью повторить харьковское продвижение. Все знают и слышали про Херсонскую оборону, про штурм Бахмута, а вот Серебрянское лесничество не на слуху. А ведь именно там, на линии Сватово – Кременная – Лисичанск, были одни из самых ожесточенных боев. И в проклятом Серебрянском лесничестве. Я до сих пор помню, откуда привозили раненых: «Печень», «Сапог», «Америка», «ЛЭП» – это названия хохляцких опорников в том проклятом лесу. Именно на этой линии «мобики» с осени 2022 года бились не за жизнь, там воевали насмерть…

Не было еще никаких ФПВ-дронов и сбросов. Если точнее, имелись, конечно, но как казуистика, до массовости еще было очень далеко. Но присутствовала проклятая натовская артиллерия калибра 155 мм. Осколки от этих снарядов имели размеры с половину ладони взрослого мужчины и разрывали тела, разносили кости в щепки, раздирали внутренности. Были страшные «хаймарсы» с кассетами, начиненными мелкими, около 2–5 мм, вольфрамовыми шариками. Две маленькие точки на теле – и огромные, тяжелые повреждения всех внутренних органов. И был холод. Никаких детских забав в виде мин-лепестков или лампочек, от которых и ущерб-то в виде оторванной стопы. Нет, «хаймарсы», 155-мм снаряды, 60-мм минометы с подлыми беззвучными «польками»… И «мобики» с редкими старослужащими, стоящие насмерть в этом аду.

И вот в таком месте оказался медбат, которым волей случая командовал Мох. На том направлении работало огромное количество всяких подразделений, и в медбат в связи с большим потоком раненых для усиления были собраны медики из многих частей и видов вооруженных сил. И мы приехали, как думалось, на пару недель, а получилось – на много месяцев.

Моха невозможно было застать на месте. Постоянно в разъездах, в делах. Трудное время, масса раненых, очень много тяжелых и очень мало всего. Да что там греха таить… ничего не было. По линии снабжения шло так мало, что, будь только это, никого бы мы не смогли спасти. Сравнивать то время и нынешнее – это как сравнивать наши дни и каменный век.

Вот Мох и носился как угорелый, доставал, договаривался, встречался, обсуждал и привозил. Оборудование и медикаменты, средства ухода и костыли. Все заканчивалось со скоростью света. Вчера был завал растворов для инфузий, а завтра уже последняя коробка будет. Но Мох как из-под земли достанет. Сегодня нет медбрата-анестезиста, а завтра уже появляется фельдшер, которого Мох вытащил из штурмовиков и буквально заставил вспомнить, что он медик и нужнее здесь. А этот самый фельдшер все равно потом еще долго вспоминал, что он штурмовик! По-хорошему колоритный парень.

Стоит вспомнить что-то одно, как за этим событием на нить памяти нанизывается следующее воспоминание… Но только ли о мирском думал Мох? Нет! Ну вот, казалось бы, в этот ли момент думать о молельной комнате? В этот. И вот уже в медбате появляется и прикомандированный священник, и молельная комната, и даже приезжал несколько раз мулла. Это Мох искал, договаривался и привозил. Никак иначе.

Если где-то был провал в работе медбата, Мох искал специалиста из других медбатов, договаривался о прикомандировании – и человек обучал и налаживал работу.

И за всем этим не забывался личный состав. Тот период за все мое время пребывания на СВО с ноября 2022 года – самый напряженный и тяжелый. Никаких отдыхов, личного времени или иного баловства. День начинался, как правило, часов в 10 утра, когда привозили первых раненых. Первые партии эвакуированных были немногочисленны, затем поток нарастал; и чем ближе к вечеру – все больше и больше. Операции и перевязки заканчивались уже к пяти утра. Упал, заснул, в 10.00–10.30 подъем – и по новой. Перерывов на прием пищи и прочее просто не было. Но была организация питания в стиле Моха: три раза в день повар обходил импровизированные комнаты подвала, где мы жили, и разносил еду. Хочешь ты или не хочешь, согласен ты или нет, но каждый прием пищи в одноразовую тарелку накладывалась еда и оставлялась на столе. Иногда в пять утра можно было обнаружить стол полностью заставленным тарелками: на всех обитателей закутка стояли завтрак, обед и ужин. Повар не мог не оставить. Мы иногда просили, чтобы то или иное блюдо не приносили, но у повара было жесткое распоряжение Моха – если человека нет на месте, значит, ему оставляется его еда. Если же еда не оставлена – повар наказывается. Если уж ты совсем сильно хотел съесть в четыре часа ночи блюдо из разряда «самнезнаючегохочу», то можно было подняться в столовую и, взяв ключ, отправиться на склад кулинарных ништяков: банки с соленьями со всей страны, чай, кофе всех видов и сортов, лапша и пюре быстрого приготовления, рыбные и мясные консервы – бери, что нравится. Голодными мы не ходили. Но есть приходилось холодное, тогда мы еще не обзавелись микроволновками. Для раненых в месте ожидания был отдельный стол с коробками консервов, сладостей, чайником и горячей пищей.

Есть у Моха изюминка – душевная широта и гостеприимство! Я называл подвал, где мы жили, «отель у Моха»: после того как прикомандированный уезжал, кровать застилалась чистым постельным бельем, на нее клали «комплект прикомандированного»: зубную пасту, щетку, мыло, полотенце, под кровать – резиновые тапочки типа сланцы. Было прикольно и смешно вроде как, но иногда это очень оправданно было. И моего любимого сюрреализма добавляло. Вокруг канонада такая порой, что не слышно голосов в телефонной трубке (в январе 2023 года еще была голосовая связь в Рубежном, а уже в феврале снесли вышку связи – и все прекратилось, связь начиналась только у окраин Северодонецка). Спускаешься в подвал сильно пострадавшего от обстрелов здания, а там тебя ждут кровать с чистым бельем и на покрывале «дорожный набор», как в лучших отелях Лондона и Парижа… Любит Мох вот такие штучки. Может, и странно, прихоть какая-то, но как-то смешно-уютно, а для некоторых ребят это было первое за много месяцев место, где спать можно не на раскладушке в спальнике, а на кровати с чистым постельным бельем. И такие вещи рождали ощущение, что о личном составе думают и заботятся.

А еще Мох адекватный. Накопленное напряжение и усталость были колоссальными. Но мальчики не плачут, не ходят к психологам. Зато они иногда могут сломаться – и тогда им нужна перезагрузка. Пьянство у нас не поощрялось, а в некоторых случаях каралось очень, даже иногда казалось, излишне жестоко. Но! Мох постоянно говорил: если вам тяжело, и сил нет, и душа требует, то можно. Подходите, докладываете – и я вам даю сутки: только хороший алкоголь, только хорошая закуска и никаких «подвигов»: отвел душу, лег спать, отдохнул – и работать. И знаете, как это ни смешно, но такая постановка вопроса – захотел, доложил, исполнил – работала. Одно это уже служило фактором мощного морально-психологического расслабления, даже без выполнения. Но пьянка без разрешения, так сказать, без надзора каралась строго, вплоть до отправки искупать вину кровью. Я не утрирую. И при таком подходе поддерживалась дисциплина, но и не было перегибов, все шло справедливо.

Постоянные разъезды, поиски новых помещений для медицинского персонала и различных нужд, встречи, обсуждения и прочее, прочее… Но ведь жизнь только войной не измеряется. Надо и отвлекаться.

Весна, город оживает, и появляются стайки детей разного возраста. А когда рядом война, то во что могут играть мальчишки? Ну разумеется, в то, что их окружает. Устроили пацаны игру в «блокпост». Организовали у дороги из каких-то коробок постройку и машут руками военным машинам, приветствуют! А в машинах взрослые мужики – и почти у каждого дома такие же мальчишка или девчонка. И машут в ответ пацанам дядьки. А если не сильно спешат, то остановятся и угостят конфетой или пачкой сока уставного. И светятся детские лица, а сердца серьезных мужчин оттаивают – эмоциональный бартер прифронтовой полосы. Вот и Мох, когда днями мимо носился на машине, то пару раз останавливался поговорить да угостить важных «служивых».

В поисках помещения для запасного размещения «на всякий случай» попал Мох в здание разбитой то ли школы, то ли ПТУ бывшего. А там еще со времен СССР оставался кабинет НВП (начальной военной подготовки), а в нем деревянные муляжи автоматов. Собрал их все Мох и кинул в машину. Вечером, уже на закате, стоим мы на крыльце, подкатывает «уазик» Моха, и он нам показывает «оружейную» коллекцию в багажнике и рассказывает, что есть у него знакомые на «блокпосту», обрадует их таким богатством. У Моха слова и дела не расходятся.

Прошло дня три или четыре после осмотра нами деревянного оружия, и вот таким же вечером стоим на крыльце, подъезжает Мох и вываливается из «уазика», буквально рыдающий от смеха! «Вот, – говорит, – вооружил на свою голову! Теперь пацаны с еще большим рвением „тянут службу“! Всех подряд останавливают и требуют, чтобы предъявляли документы»! Шоколадка, яблоко, да просто руку пожать настоящему военному – уже документ и пропуск. И с Моха, своего оружейного барона, потребовали документ! Пришлось ему предъявить шоколадку под угрозой деревянного дула. Мох поинтересовался: может ли он как поставщик «вооружения» позволить себе некоторые льготы и не показывать документов? На что ему сказано было четко, что нечего тут панибратство и коррупцию разводить, время военное, все должны предъявлять!

На том и разъехались со смехом. А мы потом еще несколько раз шутя напоминали Моху, что это он наплодил лишние «вооруженные» блокпосты в округе.

Был в медбате военнослужащий с позывным Бес. Не какой-то там сатанист или прочее! Ни-ни! Отличный парень. Просто чуть-чуть фамилию сократили – и получился такой вот позывной.

…Мох только вернулся из очередной поездки. В медбате затишье между поступлениями. В помещении, где оформляют документы на раненых, по случаю приезда Моха собрался народ на импровизированную пятиминутку. Тут и врачи, и медбратья, и регистраторы. Идет рабочее и очень живое обсуждение прошедшего дня, текущих потребностей, постановка задач разным службам – в общем, неформальное совещание. В дверях появляется посыльный и обращается к Моху:

– Товарищ командир, там батюшка просит списки (уже не помню чего, да это и не важно).

– Так эти списки ведет Бес, – отвечает Мох, – скажи батюшке, пусть спустится в подвал, найдет Беса и возьмет у него.

Посыльный разворачивается и почти успевает выйти, как его возвращает Мох:

– Стой! Сходи сам и принеси эти списки.

Посыльный исчезает, в комнате тишина, и в этот момент, чуть заметно улыбаясь, Мох говорит:

– Какая-то ерунда получается – батюшка, бегающий по подвалу в поисках Беса. Надо парню позывной поменять…

После этого всех присутствующих накрыл гомерический хохот. Стоило только представить, как по полутемному подвалу ходит батюшка и спрашивает: вы Беса не видели? Сюрреализм – он везде!

А Бесу после этого позывной поменяли. Чему, кстати, батюшка несказанно был рад. Он ему всегда не нравился. Не сам Бес, а его позывной.

Нередкое явление, когда в разные медбаты привозят раненых пленных. Иногда это сдавшиеся хохлы, иногда – найденные на позициях брошенные своими «побратымами», да и, чего греха таить, иногда «кукушата». Хохлы прекрасно знали, как к ним относятся с нашей стороны: шансы на то, что будут лечить, гораздо выше, чем шансы на то, что «умножат на ноль». А бывают случаи, когда боевое задание заключается во взятии в плен «важной птицы», очень редко залетающей на позиции и представляющей интерес. Иногда такая «птица» пытается проскочить как повар или тракторист.

Привезли как-то в начале весны троих раненых пленных. Занесли в комнату регистрации. И вот Мох повел беседу. С двумя сразу было понятно, там через минуту все выяснилось – один мобилизованный, окна устанавливал до принудительного попадания в ВСУ, еще один молодой парень, скотник с фермы с закарпатского хутора, имел явные признаки снижения интеллекта и в ВСУ тоже попал «по разнарядке» – да и в силу оного интеллекта никак этому не мог сопротивляться, хотя по возрасту еще не подходил. Но не только годами не вышел, у него еще дома трое детей осталось. Все девчонки. Что тоже вызвало у нас вопрос – такой молодой, а уже трое? Оказалось, тройняшки, которым чуть больше годика.

А вот третий пленный был интересный. Он явно нервничал и не чувствовал себя в своей тарелке. Взрослый мужчина изображал сильный болевой синдром, корчился и всячески пытался избежать расспросов. Ну и, естественно, он сказался (бинго!) трактористом. Ну а чего, вокруг медики – шанс на углубленное изучение трактористского анамнеза минимален. Минимален, но не равен нулю, если Мох расспрашивает. Оказалось, он сам когда-то в школе в УПК учился на тракториста. И это было фиаско. Эпический провал хохлоштирлица.

После уточнения, на каком именно агрегате трудился «тракторист», Мох начал задавать технические вопросы. И тракторист «поплыл». А по итогам ответов о нем сообщили куда надо. Очень оперативно приехали те, кто надо, и тоже задали ему вопросы, посмотрели в свою тетрадку, в список тех, кто им нужен, и удовлетворенно крякнули! Отличная птица попала в сети. Ну и Мох с его эрудицией молодец! Не удалось горе-трактористу просто так уехать в плен. Сведения он имел внушительные, но очень быстро портящиеся. А так все вовремя выяснят.

Но история с пленными для меня тогда не закончилась. Молодого хохла унесли на носилках, а второго оставленного отвели на обработку и перевязку. Раны легкие, в перевязочной вполне можно перевязать. Но через несколько минут меня позвал хирург. Тот самый раненый парень был совсем плох. Из артерии нижней конечности он просто вытек. Геморрагический шок – и уже немного заговаривается, кожные покровы цвета бумаги. Тут даже анализы были ни к чему. Я быстро определил группу крови и резус и начал гемотрансфузию, обезболил. Спустя время после переливания нескольких доз крови парень стал адекватным и рассказал всю бесхитростную жизнь свою. Школу он не освоил, пошел работать на ферму (а куда еще идти на хуторе?), встретил девушку, и только начали с ней жить, как случилась беременность – и сразу тройня. Суть происходящего вокруг него и различных политических процессов он мало понимал. Забрали его прямо с работы, он даже ничего не успел передать жене.

Интенсивная терапия, где мы лечили его, находилась в отдельном помещении, но дверь была открыта в коридор, где ходили наши раненые, и я вначале опасался возможной и справедливой агрессии. Но ее не было. Даже наоборот. Иногда заглядывали наши воины и спрашивали: как он, жить будет? По пути бывалые бойцы, посмотрев на него, на его руки, сказали мне, что парень, скорее всего, не врет и это его первый боевой выход. Что-то там они разглядели или, наоборот, не увидели типичного на его ладонях. И интересовались его состоянием без агрессии, просто по-человечески. Пару возрастных воинов с горечью заметили: «Молодой еще, жить бы да жить…» Нет в русских воинах немотивированной агрессии. Не воюют они с безоружными, да еще и ранеными.

Состояние парня компенсировали, обезболили и отправили дальше лечиться уже там, где выхаживают военнопленных. Кстати, второй раненый, который тоже остался в медбате, ожидал перевязки, сидя на той же лавочке, что и наши военные, только чуть в стороне. К нему тоже не было никакой агрессии или оскорблений.

И по нему видно было, что это для него самое страшное… Если бы на него орали, плевались, брызгали ядом и желчью, били – он бы был у врагов, и все бы, значит, он правильно, с его точки зрения, делал. Но ничего не происходило. И это было хуже всего для него. Спокойно сидеть в очереди на перевязку ран среди людей, на которых он наставлял оружие. А ему спасают жизнь, оказывают помощь. И никто не унижает, не бьет, не проклинает и не желает смерти. За что и против кого он воевал, где же орки, мечтающие всех до одного убить?

Красиво в кино, но не в жизни

Уберите детей от экранов. Будет употребляться слово «жопа»…

Видели, как красиво в кино показывают эвакуацию раненых и пострадавших вертолетом? С пылью подлетает к «вертушке» спецмашина, лихие накачанные «пицназовцы» в шикарной удобной форме, в невесомых брониках и с автоматами за спиной играючи, со скоростью взмаха ресниц красотки перегружают пострадавшего – и, поднимая клубы сахарноватной пыли, улетает в закат вертолет. И все такие красавцы!