Хорминус последняя минута тишины

— Объясниться не хотите? — прорычал Доминик, обращаясь к перепуганным парнишкам, которые застыли на месте с виноватыми лицами, не решаясь ни подойти ближе, ни убежать.

По реакции мальчишек - по тому, как они побледнели, как начали переглядываться друг с другом и как судорожно сглотнули, - стало понятно, что они совершенно не ожидали увидеть Доминика Томпсона в этот ранний час у входа в школу. Это сразу же натолкнуло меня на мысль, что за этим инцидентом может стоять только один человек, чьё имя уже успело стать синонимом школьных интриг и мелких пакостей.

— Грёбаная Райли! — тихо, но с отчётливым ядом в голосе, произнесла рядом со мной Зои, и я почувствовала, как её рука на моём плече слегка сжалась в предчувствии неизбежного скандала.

Я с ней полностью согласна. Райли с самого первого дня, как мне рассказала Зои, прибрала всю школу к своим рукам, превратив её в свою личную вотчину. Для местных учеников она - королева, непререкаемый авторитет, перед которым все преклоняются и которому все угождают, но для таких, как я, она - просто заноза в заднице, которая постояннонапоминает о своём существовании. От неё настрадались многие, включая меня, причём в разные дни и по самым разным поводам. Страдали даже богатенькие детишки из состоятельных семей, но у них хватало влияния, чтобы держаться от неё на безопасном расстоянии. Она пыталась приструнить и Доминика с Зои, но из-за их семейного статуса и того косвенного влияния, которое они оказывали на школу через своих родителей, ей ничего не удалось, и это возвело для них невидимую баррикаду. А так как я стала их другом, то и для меня нашлась некоторая защита - но, конечно, когда их нет рядом, Райли всячески пытается меня унизить, найти брешь в моей броне и напомнить, что я здесь чужая.

— Долго ещё молчать собираетесь? — уже кипя, со скрипом зубовным, спросил Доминик, и его голос стал низким, почти рычащим, отчего мальчишки съёжились ещё больше.

— Мы… мы не знали, — залепетали они, испуганно переглядываясь и потирая руки. — Честное слово! Мы просто выполняли просьбу, мы не думали…

— Имя! — рявкнул он, не дав им договорить.

— Что? — растерянно переспросили мальчишки, моргая глазами и не понимая, что от них требуют.

— Имя той, кто дал вам наказ! — вышел из себя Доминик, в два шага преодолел расстояние и схватил одного из них за воротник, подняв его над землёй так, что парень закашлялся и замахал руками в воздухе.

— Ррр… Райли! — выкрикнул испуганный парнишка, которого Доминик держал на весу, словно тряпичную куклу. — Она нам приказала! Она сказала, что если мы попадём в Аннабеллу, она закроет нам долги по физкультуре, мы не хотели, правда!

Дальше смысла спрашивать или разговаривать с ними не было никакого - его окончательно вывели из себя, и мы обе видели это по его глазам, которые горели холодным огнём, не предвещающим ничего хорошего для той, кто стояла за этим спектаклем.

На самом деле, Доминика не так-то просто вывести из себя - он обычно сдержанный, спокойный парень, который умеет держать лицо в любой ситуации. Мы с Зои в шутку пытались его разозлить много раз, но по-настоящему получилось у нас только с тем случаем, когда мы разыграли его с машиной - тогда он, правда, разозлился так, что мы еле как спаслись, спрятавшись у Зои дома на целый день. Но в школе выходки Райли и таких, как она, выводили его тёмную сторону моментально, как по щелчку пальцев. Особенно когда они смели тронуть одну из нас - тут уже никакой сдержанности не оставалось, и он превращался в разъярённого зверя, готового смести всё на своём пути.

В отличие от нас, шаг Доминика был намного шире и быстрее, поэтому нам с Зои приходилось за ним чуть ли не бежать, чтобы не отстать. Ему было абсолютно всё равно, что происходит вокруг, потому что по пути он случайно столкнул с ног нескольких ребят, которые не успели увернуться, и те с недоумением и обидой смотрели вслед нашему стремительному шествию. Мы только и могли, что бежать за ним следом и извиняться за его поведение, размахивая руками и бормоча что-то вроде “извините, он не специально”, хотя оба понимали, что это было ложью. Он не просто стремительно шёл к Райли, чтобы заставить её извиниться - Доминик хотел порвать её на части, разобрать по косточкам, и только я и Зои, теоретически, могли его остановить, но получалось у нас, если честно, откровенно хреново. Так мы добрались до нужного кабинета за рекордно короткое время, практически вбежав внутрь.

Не войдя, а буквально ворвавшись в кабинет, мы увидели привычную для всех здешних сцену. Райли восседала в центре, на своей излюбленной парте, гордо скрестив ноги и откинувшись назад с довольной, самодовольной ухмылкой, полной величия и превосходства, которая так и кричала: “Я здесь главная, и никто мне не указ”. Вокруг неё, словно верный придворный круг, толпилась её свита - Мэги, Вита и Кора, те ещё суки, скажу я вам, которые готовы на всё, чтобы угодить своей королеве. А позади этой так называемой “Королевы” стоял её рыцарь и защитник, чёрт и просто мразь по имени Ферди Элфорд, который всегда был готов прикрыть её спину и выполнить любую её прихоть. До моего знакомства с Зои и тем более со мной, Доминик входил в число лучших дружков Ферди - они были неразлучны, вместе ходили на тренировки, вместе тусовались, вместе защищали друг друга, но потом многое изменилось.

По прибытию в этот суд, как я мысленно называла наши с ними разборки, я когда-то считала их банду одной из лучших в школе, ну а кто бы сомневался, если в ней были одни красавчики - высокие, спортивные, уверенные в себе парни, на которых заглядывалась каждая девчонка. Но только через неделю мне открылась правда, которая ударила по глазам, как пощёчина: их истинная натура оказалась гнилой, подлой и мерзкой. Подонки, гниды, мрази и уроды - по-другому их просто нельзя назвать, потому что слова более мягкие не передавали всей глубины их падения. Даже когда Доминик ушёл от них и захотел присоединиться к нам, мы не сразу его приняли, слишком свежи были раны и слишком сильны были сомнения. Конечно, он уже воевал против Элфорда, когда стал нашим другом, но точно не тогда, когда его выводили из себя - тогда он становился страшен в своей ярости.

Томпсон за считанные секунды преодолел разделявшее нас расстояние и оказался прямо перед ними. Встав напротив Райли Вуд, он размахнулся для удара - кулак уже летел вперёд, сжатый до побелевших костяшек, - но, как и во всех романтичных клише, которые так любят показывать в кино, Ферди успел перехватить его руку, задержав удар в последний момент и тем самым защитив свою принцессу - эту мерзкую тварину.

— Уйди, Элфорд! — прорычал Доминик, и голос его звучал на последних нервах здравого смысла, готовый вот-вот сорваться в открытую агрессию.

— Это тебе лучше смыться, Томпсон! — ответил тот с холодной усмешкой, сжимая его запястье и не собираясь отпускать.

— Не тебе встревать в наши разборки! — Доминик резко высвободил руку из хватки противника и отступил на шаг, готовясь к новому броску. — Так что свали, пока я не начал по-настоящему.

— Только тогда, когда ты извинишься перед моей девушкой, — спокойно, но с угрозой в голосе произнёс Ферди, прикрывая собой Райли, словно живой щит.

— Да я уж лучше железобетон сожру, чем упаду на колени перед кем-то из вас! — выкрикнул Доминик, яростно указывая пальцем на довольную Райли, которая сидела и наблюдала за этим спектаклем с явным наслаждением, будто смотрела своё любимое шоу. — А перед ней - тем более!

— Элфорд, милый, — позвала его Райли сладким, вкрадчивым голосом, который был полон притворной нежности. — Не обращай на них внимания, они же всего лишь моллюски по сравнению с нами, — её усмешка в конце фразы была такой ядовитой, что вывела из себя не только стоящего рядом с ней Доминика, но и меня. Внутри меня что-то щёлкнуло, и я почувствовала, как терпение лопнуло.

Высвободившись из хватки Зои, которая пыталась меня удержать, я прямиком направилась к Райли, схватила её за волосы и со всей силы, до визга, оттянула назад, запрокинув ей голову.

— Точно, Райли - мы отличаемся! — ответила я громко, на всю аудиторию, цитируя её же слова. — Хоть мы и моллюски, но в отличие от вас, бактерий, выглядим намного лучше! И в моральном плане, и во всех остальных!

— Отпусти меня, бешеная! — завопила Райли, дёргаясь и пытаясь вырваться из моей хватки, но она не учла одного маленького, но важного обстоятельства: у меня был отменный учитель по единоборству. И да, это была Зои.

Её двоюродный брат, хоть и идёт по стопам семьи и готовится стать юристом, всё же организовал клуб единоборств, где изучают разные техники боя. Когда я только узнала об этом, я поначалу сильно удивилась, но потом, поняв, что навыки самообороны никогда не будут лишними, я всё-таки уговорила Зои, чтобы её брат взял меня на обучение. Так что теперь, когда доходит до дела, я могу дать отпор таким, как они, не хуже любого подготовленного бойца.

— После того как извинишься передо мной и моими друзьями! — сказала я, присвоив слова Элфорда, которые пришлись как нельзя кстати в этот момент.

— Только на том свете я унижусь перед такими, как вы! — выплюнула мне в лицо Райли, и на её губах застыла злая, презрительная гримаса.

— Это позволь мне объясниться: какими такими? — с неподдельным, почти театральным интересом спросила я, наклонив голову.

— Нищими! Ничтожными созданиями! Вы вообще не должны существовать рядом с нами! — начала она свою тираду, которая растянулась на целых десять минут. Она говорила без остановки, перечисляя все мои мнимые недостатки, моё происхождение, мои связи, мои способности, и с каждым её словом внутри меня закипала новая волна гнева, смешанная с горечью.

За это время многие ученики успели вернуться в класс, так как первый урок должен был вот-вот начаться, и контрольная по ботанике уже маячила на горизонте. Но, как было видно, всем стало глубоко плевать на контрольную, потому что сцена нашей разборки с Райли интересовала их гораздо больше, чем любые ботанические вопросы.

Выслушав всю её тираду до конца, я почувствовала, что больше не могу терпеть. Своей дружбой с Зои и Домиником я была им многим обязана - они приняли меня, защитили, подарили мне чувство принадлежности, которого у меня никогда не было. А вместо этого я только подставляла их. Дружба со мной принесла им потери со стороны тех людей, которых они когда-то знали - их прежние друзья отвернулись от них, и я чувствовала себя виноватой в этом разрыве. Я больше не желала подставлять их. И если то, что я сейчас задумала, изменит хоть на каплю мнение обо мне и Томпсон с Овен смогут жить спокойно и радостно, без постоянных разборок и конфликтов, то я была готова на это пойти, даже если мне самой придётся пожертвовать собой.

— А что, если я покажу тебе, что ты ошибаешься во мне? — спросила я Райли, изменив интонацию на наигранно-обиженную, почти детскую, чтобы она клюнула на приманку.

— Это как? — с явным, нескрываемым любопытством, она всё-таки клюнула на мою уловку.

Отпустив её волосы и выйдя к доске, я развела руки в стороны и громко, на весь кабинет, объявила:

— Слушайте все! В следующую пятницу, в шесть вечера, у меня состоится день рождения! Приглашены все! — мой голос звонко разнёсся по классу, отражаясь от стен и ударяя по ушам каждого присутствующего.

Никто из присутствующих явно не ожидал такого поворота событий. Наступила тишина, длившаяся целую минуту, пока все переваривали услышанное. Затем класс взорвался шумом: кто-то обрадовался и начал спрашивать, будет ли выпивка и какая именно, кто-то интересовался музыкой, а некоторые даже спросили, можно ли прийти с кем-то из параллели. Даже сама Райли приняла приглашение с нескрываемым, почти хищным интересом - в её глазах мелькнула искорка предвкушения, будто она уже планировала, как испортить мой праздник. Но только по выражению лиц Зои и Доминика я поняла, что они глубоко разочарованы во мне. Их взгляды были полны боли и непонимания, и в тот момент я почувствовала себя предательницей.

— Смотри, Аннабелла, — нараспев, с королевским высокомерием произнесла Райли, обводя класс взглядом. — Если, как ты и говоришь, твоя вечеринка пройдёт на ура, то я согласна снять с тебя твою ношу нищенки, — от её заявления меня захлестнула волна тошноты и отвращения: она даже сейчас, в этот момент, пыталась строить из себя богиню всевышнюю, которая имеет право вершить судьбы и раздавать ярлыки. Её нарциссизм поражал - никто из тех, кого я знаю, не вёл себя настолько чрезмерно самовлюблённо. Если где-то в мире проводится конкурс по самооценке, то она, без сомнения, заняла бы там первое призовое место, а заодно и все остальные.

— Ты точно не пожалеешь, что придёшь! — довольно улыбнулась я в ответ, так широко и загадочно, как чеширский кот, хотя внутри у меня всё дрожало от страха и неизвестности.

— Вот вы, значит, как готовитесь к контрольной! — раздался грозный голос от входа, и все, как один, мгновенно повернули головы в ту сторону.

В дверном проходе стояла Миссис Эвери, наша преподавательница по ботанике, и по одному её суровому лицу можно было прочитать, что сегодня поблажек не будет точно ни для кого.

Наша ботаничка выглядела лет так на шестьдесят, хотя на самом деле ей было всего каких-то сорок пять - работа с вечно раздражёнными учениками и постоянное одиночество делали своё грязное дело. Из-за того, что она никогда не была замужем, она постоянно пребывала в раздражительном состоянии, похожем на хроническую мигрень. Она носила старомодную тряпичную одежду, которую обычно надевают пожилые женщины: безразмерные юбки, кофты с высокими воротниками и шали. Волосы её были вечно собраны в тугой пучок на затылке, из которого выбивались седые пряди, а на носу сидели очки в толстой металлической оправе, которые делали её взгляд ещё более пронзительным. В её руках можно было заметить целую кипу бумажонок - контрольные работы, тесты, распечатки - и несколько толстенных учебников, которые она еле дотащила до кабинета.

Пройдя к своему учительскому столу и с грохотом сбросив на него всю свою волокиту, она окинула класс тяжёлым взглядом, от которого всем стало не по себе. Мы все как ошпаренные кинулись по своим местам, рассаживаясь с такой скоростью, будто за нами гнались. Хоть богатенькие детишки и строили из себя важных особ, перед ней им точно не удавалось сохранить свою спесь - она действовала на них, как холодный душ, смывая всю их показную браваду. Жуть, а не женщина, пронеслось у меня в голове, и я поёжилась.

— Раз сегодня вы такие активные, то сможете за оставшееся время легко осилить сто вопросов! — объявила она, и на эти слова почти весь класс с тяжёлым стоном взмолился: “Не надо!” - но было уже поздно, она уже доставала стопку бумаг и раздавала их по рядам.

По всей видимости, только мне и Доминику было абсолютно всё равно, сколько там вопросов и за какое время надо на них ответить. Хоть я и дружу с ним гораздо меньше, чем с Зои, но этот парень - ответственный, надёжный и не боится трудностей, что вызывает во мне уважение и даже лёгкую зависть. Он просто взял ручку, бегло просмотрел вопросы и начал писать, не теряя ни секунды, а я последовала его примеру, погружаясь в мир ботаники и пытаясь забыть о том спектакле, который только что разыграла перед всем классом.

Дальше всё пошло по старому, привычному сценарию: уроки сменяли друг друга в своём обычном, размеренном темпе, учителя читали лекции, ученики делали вид, что слушают, и никто не нарушал заведённого порядка. Однако изменилось одно, но самое важное - моё внутреннее чутьё меня не подвело, и это осознание било по голове с каждой минутой всё больнее. Зои и Доминик действительно перестали со мной общаться, более того - они начали меня избегать, словно я стала для них прокажённой, к которой страшно даже приблизиться. Каждый раз, когда я пыталась их выловить между уроками, в коридоре или в столовой, чтобы поговорить и объяснить своё поведение, они выстраивали передо мной такую непробиваемую стену, что я чувствовала себя средневековым воином, который безуспешно штурмует неприступную крепость. И вот как, по их мнению, я должна была эту Рупальскую стену5[5]преодолеть, если они даже не давали мне шанса открыть рот?

Я прекрасно понимала, что перед ними двоими я серьёзно провинилась, заявив на весь класс о дне рождения, не поставив их в известность и не дав им сказать ни слова в своё оправдание. Но если бы я тогда промолчала и не сделала этого, я бы винила себя ещё больше, чем сейчас - потому что внутри меня сидела уверенность, что этот шаг был необходим, что так будет лучше для всех, даже если в данный момент это причиняет боль. Решив не навязываться и не давить на них, я позволила себе отступить, чтобы они смогли переварить случившееся в спокойной обстановке. После последнего звонка я, вместо того чтобы направиться к их машине, как делала это каждый день на протяжении последних лет, развернулась и пошла в сторону автобусной остановки, чувствуя себя предательницей, которая оставляет своих лучших друзей без объяснений. Так я простояла там целых сорок минут, считая проезжающие мимо машины и гадая, когда же наконец появится хоть какой-то автобус.

За все прошедшие годы нашей дружбы я совершенно забыла о том, какие автобусы вообще ходят в нашем районе, да и ходят ли они сюда в принципе - ведь последний раз я пользовалась общественным транспортом ещё в те времена, когда не была знакома ни с Домиником, ни с Зои. Конечно, меня всегда подвозил Доминик на своём Peugeot, а до этого за мной приезжал личный водитель Зои на семейном автомобиле. Я знала, что к роскоши привыкаешь быстро, но, видимо, я переборщила с этим привыканием настолько, что теперь, оставшись без их поддержки, чувствовала себя совершенно беспомощной и неуверенной, как маленький котёнок, выброшенный на улицу. Зои и Томпсон всегда пытались сделать так, чтобы я чувствовала себя комфортно рядом с ними, чтобы я не замечала разницы между нашими мирами и не думала о том, что мы из разных социальных слоёв. Помню даже, как однажды они решили, что мы пройдёмся пешком до школы и обратно - просто ради развлечения, чтобы почувствовать себя обычными детьми. Ох, как же много было визга и смеха в тот день! После этой прогулки Доминик заявил, что никогда в жизни на подобную авантюру больше не согласится, и Зои с ним полностью согласилась, поддерживая его в этом решении.

Погрузившись в тёплые воспоминания о былом, о тех днях, когда всё было просто и безоблачно, я не заметила, как к остановке бесшумно подъехала хорошо знакомая мне чёрная машина, остановившись прямо напротив меня.

— Если ты решила остаться здесь навсегда, — раздался из приоткрытого окна знакомый голос, — то выкидывай мой номер сразу, без сожаления!

Если бы не этот голос, который я узнала бы из тысячи, я бы даже не соизволила поднять голову и посмотреть в сторону машины. С пассажирского сиденья, высунувшись в окно, на меня смотрела недовольная, насупленная Зои, а Доминик, сидевший за рулём, демонстративно отвернулся и смотрел куда-то вперёд, явно не желая больше смотреть на меня.

— Вы же обижены на меня, — тихо констатировала я очевидный факт, тяжело вздохнув и опустив плечи.

— Или ты садишься в машину, или идёшь до дома пешком! — отрезала Зои, проигнорировав мои слова, и в голосе её звучала железная решимость, не терпящая возражений. — У тебя ровно минута на размышление! — и с этими словами она демонстративно закрыла окно, отворачиваясь от меня.

Я глубоко выдохнула, собираясь с мыслями, и мысленно сложила все плюсы и минусы этой сложившейся ситуации. Вариантов было ровно два: либо я сажусь к ним в машину, терпя неловкость и возможный разговор, либо я иду пешком, что займёт у меня больше часа и совершенно выбьет из колеи. Лучшим вариантом, очевидно, было поехать с ними, даже если внутри меня всё сжималось от страха и неловкости.

Я открыла заднюю дверь и скользнула на своё законное место - позади Томпсона, который даже не повернул головы, чтобы посмотреть на меня. Я сразу же откинулась на мягкое сиденье, чувствуя его пристальный взгляд в зеркале заднего вида, но не решаясь встретиться с ним глазами.

Машина плавно тронулась с места, и мы поехали в полной, давящей тишине. Никто из нас троих не знал, с чего начать разговор, как подобрать те самые слова, которые могли бы растопить лёд. По логике вещей, я должна была начать первой и сразу же извиниться за своё поведение, но почему-то внутри меня росло упрямство, и делать этого мне совсем не хотелось - словно слова застревали в горле и отказывались выходить наружу.

Так мы продолжили ехать в этой тягучей, неловкой тишине достаточно долго, и каждая минута казалась вечностью. Одна улица плавно сменялась другой, мелькали знакомые и незнакомые дома, и постепенно день начал переходить в вечер, окрашивая небо в тёплые янтарные тона. На дорогах становилось всё больше машин - люди, уставшие после тяжёлого рабочего дня, стремились поскорее добраться до своих домов, к своим семьям, к своим уютным вечерам. Деревья вдоль дороги постепенно покрывались яркими красками заката, переходя из бодрствующего дневного режима в спящий, готовясь к наступающей ночи.

За тёмными, тонированными стёклами машины было сложнее разглядывать детали окружающего мира - всё казалось размытым и немного приглушённым, словно я смотрела на мир через толщу воды. Молчаливость, повисшая между нами троими, придавала этому закату больше звуков и смыслов, чем любое простое извинение. Да и в извинениях ли было дело на самом деле? Человек по своей природе - существо непостижимое и неизведанное, тайна, которая делает всё, что ей заблагорассудится, руководствуясь странными, иногда нелогичными импульсами.

С самого раннего детства мне казалось, что я живу не так, что-то идёт не по тому сценарию, который был задуман для меня. Это чувство, живущее где-то глубоко внутри, на самой глубине моего существа, не давало мне здраво мыслить, постоянно мешая сосредоточиться на настоящем. Точнее, оно действовало иначе: оно разъедало меня на мелкие куски, с каждым новым днём приближая меня к неведомому до этого желанию, которое я не могла ни понять, ни объяснить. Начиная с пятнадцати лет, чувство монакопсиса6[6], которое возникло у меня спонтанно, без какой-либо видимой причины, выражалось всё ярче с каждым днём, пугая меня своей интенсивностью и необъяснимостью.

Вначале у меня появилось Нодус Толленс - осознание того, что сценарий моей жизни уже не имеет для меня никакого смысла, что всё, что я делаю, не имеет значения и не приведёт ни к чему важному. Пытаясь избавиться от этого гнетущего чувства, я перепробовала самые разные методы: закрывалась от посторонних, запираясь в своей комнате и никуда не выходя; пила антидепрессанты, которые выписал мне врач; слушала музыку день напролёт, пытаясь заглушить голоса в голове; погружалась в чтение с головой, исчезая в вымышленных мирах. Но, увы, ни один из этих методов не приносил мне облегчения, и тогда я пошла на крайние меры, решив, что это единственный выход - я перерезала себе вену на правой руке. Родители, к счастью, пришли с работы как раз вовремя и успели меня остановить, прежде чем надрез стал критическим. С того дня, на протяжении полугода, я регулярно наблюдалась у психотерапевта, и об этом тёмном периоде мне теперь напоминает шрам, оставшийся на моём запястье - вечное напоминание о том, через что мне пришлось пройти.

Мисс Нана, мой личный психиатр, у которого я проходила лечение, пыталась всеми силами разобраться в том, что же на самом деле со мной произошло, что стало триггером для такого поведения. Именно от неё я узнала о себе много нового, о чём раньше даже не подозревала. По её словам, Нодус Толленс был первым толчком к моему поведению, хотя окончательный диагноз так и не был поставлен точно. Через три месяца после начала терапии у меня появилась эйсоптрофобия7[7]. Две недели я старалась избегать любых отражающих поверхностей: закрывала зеркала в доме, отворачивалась от витрин, не смотрела в экран телефона, когда тот гас. Эту ситуацию я объясняла себе и другим примерно так: “В отражении не я! Точнее, там я, но это не я! Я не могу понять, в чём именно это проявляется, но у меня такое чувство, что “оно” чего-то ждёт. Нет! Оно таится в ожидании того, что совсем скоро должно случиться, и я боюсь этого момента”.

Далее Мисс Нана называла ещё целый список заболеваний и расстройств, которые, по её мнению, могли быть у меня, но для себя я отметила несколько ключевых. Первое - это гомицидомания8[8], термин, который был упомянут лишь один раз, и то психиатр пыталась произнести его так тихо, чтобы я не услышала. Но я услышала и, заинтересовавшись, позже нашла этот термин в учебниках по психологии, и для меня это стало большим удивлением и шоком - почему Мисс Нана считает, что я желаю убивать? Что она увидела во мне такого, что натолкнуло её на столь страшный диагноз?

Второе - это танатофобия9[9], точнее, навязчивое предчувствие собственной смерти, постоянное ощущение, что она уже близко, прямо за плечом. Ну, это было более объяснимо, учитывая, что я пыталась перерезать себе вены, и страх смерти был своего рода продолжением этого поступка. Если говорить честно, я даже не могу вспомнить тот момент, когда вообще начала резать себе вены. В памяти остался лишь обрывок: я сидела в комнате за домашним заданием, а потом - будто провал - как я уже еду в машине скорой помощи, и надо мной склоняются врачи. По рассказам отца, я стояла в ванной перед зеркалом и, не отрывая взгляда от собственного отражения, кухонным ножом делала разрез на руке. Он даже говорил, что вначале не поверил своим глазам, что это была его дочь - потому что на моём лице, по его словам, красовалась улыбка, почти выражение удовольствия, как у человека, достигшего долгожданной цели.